⚖️
23 декабря 2025 г., 00:20
***
Дни проходили для Джисона в бесконечных раздумьях, анализе и тревоге, потому что вокруг происходило слишком много того, что не подчинялось его контролю, начиная тем, что где-то в городе существовал ебаный Пак со своими грязными мыслишками, заканчивая тем, что его семья попала под его прицел, а Минхо уехал. На следующий день Джисон все-таки высунулся в город и упрямо пошел прямо в здание администрации. Ему нужно было поговорить с Чаном. Сослуживцы в здании недоуменно на него косились и спрашивали, что он тут забыл, кто-то и вовсе намекал, чтобы Джисон поскорее убрался, пока кто-то нежелательный его не застукал. Джисон отмахнулся от них и их шепотков, направляясь прямо в кабинет Чана. Тот был заперт защитной магией и открылся не сразу. Как только замок в двери поддался (для этого пришлось громко и нагло пинать дверь носком ботинка), Джисона втянули в кабинет за ворот, и дверь за ним с грохотом захлопнулась, после тихо шурша изолирующим заклинанием Чана. Чан — неспавший, хмурый и серьезный, — смотрел ему в глаза. Прежде, чем начальник полиции успел прибить отстраненного от службы Джисона за непослушание (сидеть до-ма, Джисон, какое слово из двух тебе непонятно?!), Джисон успел пикнуть, что Пак разахуелся и подослал столичных силовиков с компанией налоговых ищеек в пекарню к его родителям, и это спасло Джисона от жестких пиздюлей, которые Чан собирался ему отвесить. Вместо этого Чан с досадой вздохнул, сжимая голову руками, и прошел за свой стол, весь покрытый бардаком из бумаг, вырезок, листовок и писем. Он выдохнул воздух, сжимая голову так, будто хотел лопнуть ее руками, как перезрелый арбуз, и упал в кресло. — Замечательно, — он хрипнул с явным сарказмом, а Джисон в это время тихонько осматривал кабинет в поиске, куда же ему присесть; то самое кресло, в которое он по обыкновению плюхался, как в свое собственное, было завалено папками и разбросанными листами, как, впрочем, и любая другая горизонтальная поверхность в кабинете. Джисон внутренне сжался от этой картины; если уж даже Чан в таком напряжении, то насколько они вообще могут надеяться?.. — Он запустил щупальца во все стороны, до которых мог дотянуться. Джисон медленно прошел к креслу, чтобы присесть на незаваленный подлокотник. — Во все? — Пекарня твоих родителей, — Чан, не глядя на него, загнул палец, говоря ровным тоном, как будто само собой разумеющееся, — моя полицейская аккредитация, у которой он внезапно нашел просрочку, совет Правопорядка… он даже рыться в моей родословной не постеснялся, мудак. Оказывается, — Чан усмехнулся, глядя в пустоту, — двоюродный брат моего отца сидел за мелкое воровство и стоял на учете в столице. Прикинь? — У тебя есть дядя? — все, за что смог зацепиться Джисон, сдвинув брови в раздумьях; он дружил с Чаном давно, лично знал его родителей — мама Чана готовила потрясающий тыквенный суп, от которого у Джисона на каждый праздник текли слюнки, — но он ни разу не слышал ни про какого дядю и… — Есть, — Чан вздохнул, подбирая несколько листов в стопку и обстукивая ее об стол. После замолчал ненадолго, сгорбившись, но снова собрался. — Наша семья не особо с ним общается, он давно переехал в столицу и там обзавелся семьей, так что я сам его плохо помню… Но, как оказалось, Пак и это выяснил. И теперь — судя по всему — он попытается сдвинуть меня с места, используя ебаные семейные связи. Мол, начальник полиции не может быть таким — с просроченной аккредитацией и уголовниками в родословной… Джисон почувствовал, как у него сжимаются челюсти, а сердце в груди застучало от выброшенного в кровь адреналина. Старый уебок. Он действительно объявил им полномасштабную войну. — Что ж, — Чан усмехнулся, почесывая бровь и дергая плечом, — сноровки ему не занимать, он точно умеет дергать за нужные ниточки. Впрочем, это не удивительно. Он же член Парламента, важный дядя со связями… Для него раздобыть любую инфу — раз плюнуть. Ну или два. Максимум. — И что нам делать? — Джисон поерзал на подлокотнике; подлокотник врезался ему между ягодиц, не давая ровно сидеть, но выбора все равно не было. — Он перешел в атаку, начал запугивать — хен, я уверен, он просто пытается нас припугнуть, чтобы мы сидели тихо, — но мы ведь не можем позволить ему просто… А если он правда тебя сместит? Что тогда? — от собственных слов Джисон ужаснулся; его разум как будто холодом обдало ебаным осознанием, насколько серьезно они встряли. — Хен, нет, это же… Это полный пиздец… Он сместит тебя, посадит в кабинете своего человека и… — И нашей структуре конец. Чан поднял на него прямой взгляд. В тишине они смотрели друг на друга — просто осознавали сказанное и то, что может ждать их в будущем, — и Джисон с каждой секундой все больше и больше жалел, что не опрокинул на него шкаф, когда была такая возможность. На него, конечно, тогда бы сразу же накатали дело и пустили под суд за нападение на вышестоящего по должности, но зато не было бы всей этой хуйни с угрозами и возможными последствиями. Пак ведь правда угрожал не только им — он взял на прицел их близких. С его связями — а Пак наглядно продемонстрировал силу своих связей им всем — ему не составит особо труда превратить не только жизнь Джисона и Чана во что-то малоприятное, но и их близкие, их семьи… Возможно, если бы тогда Джисон просто подписал заявление… — Даже не вздумай. Брови Чана резко нахмурились, и Джисон поднял на него поплывший в раздумьях взгляд. Тот смотрел на него прямо, хмуро и с нажимом. — Что? — Не вздумай жалеть о том, что сделал. Это в любом случае уже не важно, — Чан прокашлялся, сипло шмыгнул. Он устал, это было видно, и устал гораздо больше, чем в их обычной жизни, когда начальник полиции мерно посапывал на столе, прямо на своих недописанных бумагах. Та усталость была рутинной и привычной, будничной, спокойной (хоть он и ворчал от отсутствия выходных), но сейчас… Сейчас эта усталость была твердой, тяжелой, но такой, которая не оставляла выбора. Чан просто нес ее на себе, как крест, и даже не думал останаваливаться. Он всегда был таким. В каком-то смысле жертвенным, в каком-то — упертым, как баран. Все, чтобы его принципы жизни и справедливости работали верно. — Ничего бы не изменилось, — подытожил Чан чуть расслабленнее, и продолжил возиться со своими бумагами. Джисон молча следил взглядом за его руками. — Пак давно придирался к полиции, у него свои виды на нашу структуру, и ты просто не знаешь, как он был недоволен, когда меня назначили начальником, — он хмыкнул, откладывая бумаги вбок. — Поначалу, конечно, он пытался примаслиться, приходил ко мне с какими-то скользкими полунамеками — что-то распевал о том, что мы сможем сработаться, если будем друг другу доверять и помогать, — но, если честно, мне было так от него… противно. Я тебе этого не говорил, но, — Чан вздохнул, — я знал, что он мутит кое-какие темки за спиной Парламента. Просто ничего… не мог тогда с этим сделать. Джисон напрягся. Что-то в тоне Чана заставило его внутренне замереть, сжавшись в один комок напряжения. — Что ты имеешь в виду? — переспросил он прямо, потому что Джисону нужен контекст для понимания, и Чан, сдавшись, тихо выдохнул, опираясь щекой на кулак. Он помолчал немного, жуя губу, и усмехнулся. — Он возит контрабанду через барьер, — сказал он прямо, — в обход таможни и лицензирования. Уже давно. Туда-сюда. Просто подпольный бизнес. Полупопие накренилось в сторону — подлокотник прошелся Джисону по ягодице, и тот едва успел подставить ногу, чтобы не хлопнуться на пол от неожиданности. — Чего?! — Говорю же, — Чан пожал плечами, типа говорил само собой разумеющееся, — подпольный бизнес. Не такое уж и редкое явление в среде политиков, к сожалению. Кто-то промышляет незаконной торговлей, кто-то — подтасовывает избирательную систему, кто-то еще больше грязи разводит… — И ты молчал?! Джисон не сразу понял, что подпрыгнул на месте и встал на ноги. По правде, он вообще мало что понимал в тот момент, потому что его мозг отказывался укладывать всю эту информацию в своей черепной коробке — это было слишком абсурдно и немыслимо. Хуй с тем, что Пак оказался контрабандистом под прикрытием члена Парламента — Джисон ждал от него какой-то подобной хуйни, потому что такой человек, как Пак, априори не мог быть чистым… Но Чан?.. — А что я должен был делать? — нахмурился Чан, нервно теребя в руках ручку-перо. — Я узнал это, только когда сел в этот кабинет, и то по намекам и слухам. У меня не было ни полномочий, ни доказательств, и учитывая то, что надо мной стоит еще много людей, у которых связи с Паком… — он поморщился и вздохнул. — Поэтому я и сказал, что мне пора заняться делом, которое я три года откладывал. Это должно было рано или поздно случиться. У меня тоже терпение не безграничное. Джисон медленно сел обратно на подлокотник, скользнувший ему между ягодиц. Пришлось подумать. Он никогда, если честно, не задумывался о том, как высоко Чан находится по должностной иерархии и что за собой прячет этот статус — для него Чан всегда был просто… хеном, начальником, тем, кто скажет, что ему делать и поможет в случае беды. Для него он был просто вот таким Чани-хеном — вечно занятым, иногда бурчащим, иногда строгим, но все еще другом и старшим братом, и Джисон, вообще-то, именно из-за него когда-то и полез в полицию — потому что восхищение чужим трудолюбием, важностью, взглядами на жизнь и силой оказалось достаточным, чтобы Джисон захотел быть с ним и здесь, но теперь… Нет, Джисон не перестал верить ему и верить в него, просто он… как будто розовые очки разбил, показывая, какая жизнь на самом деле. Что Чани-хен, оказывается, тоже не всесильный, и что даже его моральные принципы могут гнуться под тяжестью обстоятельств. Это не делало его нечестным или плохим в глазах Джисона — Джисон понимал, что, оказавшись на месте Чана, он бы и сам поступил так же — молчал (а что остается делать свеженькому начальнику, у которого за спиной ни связей, ни авторитета, ни прямых доказательств, ни веры в его слова?), — просто Джисон наконец-то увидел Чана более… Человечным, а не таким богоподобным, каким он привык его видеть. От этого одновременно было и страшно, и хорошо. Чан, поджав губы, теребил в пальцах оперенье его ручки, не поднимая глаз, и Джисон выдохнул, протирая глаза, чтобы проморгаться и вернуться на землю. — Хорошо, — он кивнул, прочищая горло, и снова уселся удобнее; дурацкая попа все время пыталась соскользнуть с подлокотника. — Я понял тебя, Пак еще больший мудак, чем я думал. Но что с этим делать? Если у него столько подвязок, он в любой момент может и тебя, и меня — вообще всех нас — пырнуть с мест, и тогда песенка спета и для полиции города, и для нас самих и… наших родных тоже. Нужно как-то действовать. — Я работаю над этим, — Чан хмуро кивнул, выправив перьевые волокна. — Я хочу накопать на него как можно больше доказательств — о контрабанде, о спекуляциях, об отмыве денег… Кстати, — он поднял глаза на Джисона, лукаво усмехнувшись. — Хочешь знать, как он отмывал бабки с незаконно провезенных товаров? Даю подсказку. У тебя от этого жопа горит. Джисон нахмурился, не понимая намека. — Чего? — Выпечка-а-а, — пропел Чан, довольно сощурившись, и Джисон захлебнулся возмущенным вздохом. — Пончик-маг, он самый. Все деньги, которые он получает с незаконной торговли, уходят в счет их бухгалтерии. Та-дам. Ебаный Пак. Так мало того, что он сам по себе мерзкий, так еще и Пончик-маг… — Подонок, — прошипел Джисон, стискивая кулаки, пока Чан тихо, с заботой над ним посмеивался. — То есть все эти годы, все эти фестивали они… Блять, я был уверен, что они покупают себе первое место, я был уверен, что они просто жульничают, но теперь… Уебок, гандон, из-за него мама каждый год волосы на голове рвет, а он просто… — Тише, — мягко проворковал Чан, обмакивая перо в чернильницу. Он снова вернулся к своим бумагам. — Когда все закончится — а оно закончится, иначе я сам себя придушу, — и с ними тоже разберемся. Не переживай, — он поднял на Джисона, который шумно дышал от гневного пыхтения, мягкий взгляд. — В этом году твоя мама заберет свое заслуженное первое место. Джисон сглотнул, стискивая челюсти. Да. Его мама точно заберет свое заслуженное первое место. Уж Джисон все для этого сделает.***
Сделать для этого Джисону ничего не дали — выявленную инициативу помочь со сбором доказательств отмели, отправив Джисона домой, аргументируя это тем, что он слишком яркое пятно в текущем процессе и Пак точно будет про него что-то пронюхивать. Поэтому обошлись малой кровью: Чан пообещал отправить официальный запрос в столицу по поводу «проверки» в пекарне родителей Джисона, а сам Джисон отправился домой, досиживать свое «отстранение» от службы и не мешать под ногами. Это было обидно, хоть и справедливо. Джисон все понимал. Но сидеть на месте во всей этой неразберихе было тяжело физически. Чан посоветовал ему не заявляться в пекарню родителей, пока все не решится хотя бы на бумагах, потому что за пекарней точно смотрят из столицы по связям Пака, а появление Джисона вызовет подозрения в том, что он что-то знает. Чан не требовал — он просил: — Джисон, — говорил он, поглаживая его плечи большими пальцами, глядя в глаза. — Пожалуйста, послушайся меня хотя бы раз нормально. Хотя бы сейчас. От этого зависит вся наша безопасность. Джисон, вообще-то, не мог не согласиться. Дома ему снова быстро стало нечего делать, а в голову начали лезть все самые скверные и дурацкие мысли. Джисон отбрыкивался от них всех: и от тех, которые сулили ему безработицу и нищету до конца жизни с клеймом предателя родины, и от тех, в которых пекарню его родителей закрывают из-за сфабрикованных «нарушений», отняв лицензию и родовое дело, и от тех, в которых их город переходит, по сути, под полный контроль уебка Пака, когда тот поставит в полиции своего человека и станет практически властителем всех нижестоящих структур, и о том, что Пак — мерзавец — одним своим существованием талантливо портит жизнь стольким людям и… Не людям тоже. В голову снова пролез Минхо. Не то чтобы он в принципе ее покидал — Минхо, даже не находясь рядом, занимал в голове Джисона большее пространство, уютно обосновавшись там со всеми своими пожитками, — просто на время размышления о сложной ситуации в их структуре выплывали на передний план, но после… Минхо неизбежно возвращал себе контроль над чужими мыслями. Джисон боялся и скучал. Скучал и боялся. По правде, этот отъезд не был так опасен для Минхо, как для самого Джисона, потому что в его отсутствии Джисон находил все больше и больше поводов выть в подушку от безнадежности. Боже, ну почему его жизнь резко стала такой интересной? Он же был обычным служащим королевской полиции — просто королевским бардом, исполняющим закон и вершащим порядок на вверенной ему территории; он получал приказы, выполнял их, рапортовал по завершении, он отлавливал воришек на улицах или гонял подростков по домам после комендантского часа, он помогал бабушкам, потерявшим на перроне вокзала свои документы, он допрашивал свидетелей беспорядков, когда надо — прибегал к магическим трюкам, чтобы выведать нужное из головы преступника, — но в общем и целом его жизнь была… обычной. Без каких-то бешеных событий по типу политических разборок или влюбленностей в парня, который даже к человеческому роду не принадлежал. Он по нему скучал. По вечерам Джисон чувствовал свое одиночество особенно сильно. Он представлял, как Минхо справляется на задании там, в лесу, без моральной поддержки и его шуток. Естественно, он справлялся — Минхо точно не был тем, кто не мог за себя постоять, что физически, что морально — Джисон-то это видел. Но просто он… Ему бы так хотелось хотя бы знать, что он в порядке, что он хорошо себя чувствует, Дохен не задалбывает его ненужными вопросами, а Чонин не заставляет его спать в людском амбаре среди посторонних запахов и следов чужой магии, и… Он был уверен, что Минхо в палатке тепло даже одному, но Джисону без него было холодно. И проблема не в слабом отоплении или сквозящих окнах. Просто в квартире было пусто и тихо. Одиноко. Джисону было тяжело заснуть без этого ощущения чужого, неустанного присутствия. Джисон старался не думать о том, что будет потом — когда все закончится каким-либо образом, — потому что ни в одном из правдоподобных вариантов развития событий (а не таких, которые рисовало его розовое подсознание, где Минхо возвращался к нему с задания, окрыленный чувствами, и вспрыгивал ему на руки, говоря, что он никогда и ни за что больше не оставит Джисона больше, чем на час), не было того, о чем Джисон хотел бы думать добровольно. Последний выезд отряда на последние дыры барьера обещал одно. Скоро Минхо освободится от отработок, заберет котят и — как он и хотел — вернется к себе домой. Наверное, это лучшее развитие событий из всех возможных. Джисон зло перевернулся набок, натягивая одеяло повыше, закрывая им собственный нос и стараясь закрыть и глаза тоже, чтобы не видеть неприятной правды, и впечатался в подушку, уговаривая и ругая себя заснуть. Заснул он нескоро. А проснулся от тарабанящего, агрессивного стука в дверь. Джисон снова нихрена не понимал, пока сонный и невыспавшийся плелся к входной двери, только сквозь дымку дремы думая, что как-то часто его стали будить подобными визитами (надо такое завязывать), но проснулся он резко и быстро, только увидев запыхавшегося Сынмина. — К Чану, — выдохнул он с одышкой, весь потный, взъерошенный, будто бежал через полгорода (хотя так оно, видимо, и было). Джисон даже не успел спросить, какого черта он приперся в такую рань, как Сынмин проглотил слюну в пересохшее горло — его кадык туго дернулся — и сказал: — Кавалерия вернулась. Минхо пропал. Джисон в жизни не надевал штаны так быстро. Больше Сынмин ему ничего не сказал, хотя Джисон всю дорогу практически умолял его объяснить, что происходит, дрожа каждой клеточкой тела. Сынмин на это шел быстрым шагом прямиком к зданию администрации и только коротко отвечал, что скоро он сам все узнает. Они взлетели по лестнице, распахивая дверь, и побежали по коридорам в кабинет их начальника, игнорируя удивленные вопросы сослуживцев касательно того, что Джисон тут делает. В кабинете, запертом защитными заклинаниями, не допускающими прослушки, были они все — Чанбин с Хенджином, сам Чан и — Господи прости — побитый Чонин. Под хмурые, молчаливые взгляды он прижимал пакет льда к рассеченной скуле, гостеприимно сидя в том кресле, которое всегда занимал Джисон. Джисон дернулся к нему, бухаясь на пол, ощупывая лидера кавалеристов. — Что случилось? — выдохнул он, не веря своим глазам: Чонин — эта его пубертатная заноза в заднице, вечно сыплющая саркастичными высказываниями и лисьим прищуром — мелко дрожал в кресле, поднимая на Джисона перепуганный взгляд. Джисон пробежался по нему всему, и с каждой замеченной деталью — с разорванной рубашкой на плече, с порванной штаниной, с ссадинами и комками грязи на коленях и одежде — его сердце все больше и больше сжималось в тревоге. — Кто это сделал? Что произошло? — На них напали кошки, — хмуро ответил Чан, опираясь поясницей на свой стол; Джисон метнул на него взгляд и замер — давно он не видел Чана настолько сосредоточенного и замершего в своей ауре строгого начальника. — Ночью лесные напали на их отряд у границы, недалеко от места, где они латали дыру. Их было пятеро и… — Что значит «лесные»? — Джисон сглотнул, сидя на корточках перед Чонином, нащупывая и сжимая его руку в своей. — Хен, это бред, лесные бы не стали… — Они напали, Джисон, — гневно отрезал Чан, обрывая все на корню, и еще больше насупился. После он прочистил горло, возвращая себе самообладание, и кивнул Чонину. — Расскажи. Чонин рвано выдохнул, поднимая глаза на Джисона. — Мы возвращались с задания, — голос Чонина был негромким, скованным, все еще напуганным — совсем не таким, каким он бесил Джисона все то время, что они вместе работали последние полтора месяца; в этот момент, пока Джисон сжимал его руку в своей, он наконец понял, что говорил ему Минхо — Чонин ребенок, напуганный, храбрящийся пацан, который несет на своих плечах совсем не соответствующую его возрасту ношу ответственности. Джисон видел все своими глазами — для этого не нужно было ни читать мысли, ни колдовать, чтобы понять: Чонин напуган и ищет защиты. — Мы залатали последнюю дыру уже на закате и решили не разбивать лагерь, чтобы переждать ночь, решили вернуться в город… Все было как обычно — мы собрали вещи, двинулись в путь, мы шли по маршруту, все было хорошо и… В какой-то момент, когда мы только собрались выйти из леса на дорогу к деревне, за нами вдруг стали следить, мы все это почувствовали, а потом… — Чонин рвано вздохнул. — Пятеро лесных, с закрытыми лицами — они просто выпрыгнули откуда-то из деревьев… Мы даже толком не успели отреагировать — я хотел встать в круговое построение, чтобы отряд защитился, но они были быстрее и… Уена поймали в чары, потом Дохена, потом еще несколько человек, а потом Минхо, и… Минхо. Пожалуйста. Нет. — Все закончилось так же быстро, как и началось, — Чонин рвано всхлипнул, тут же выпрямляясь, чтобы взять эмоции под контроль. Он продолжил чуть более ровно: — Лесные пропали, было темно и так резко, я даже не сразу понял, что нас оставили — половина отряда была перебита, половина дезориентирована, и в итоге… Мы сразу же помчались в город, чтобы все рассказать. Мы не поняли ни причины, ни цели нападения, нам ничего не сказали, ничего не украли, никого — Господи, - никого не убили… Все просто… пропало… Чонин замолчал, снова всхлипывая, комкаясь в кресле. Лед, который он держал у своей пострадавшей скулы, потек водой у него по пальцам, и его руки дрожали то ли от холода, то ли от стресса, но в итоге кабинет утонул в непроницаемой тишине, такой, что даже дышать было страшно. Наконец, Джисон моргнул, сглатывая. Он поднял на Чонина глаза. — А что Минхо? — он попытался говорить спокойно, но получилось отвратительно, каждая нота в его тоне показывала, насколько он встревожен. — Он… Он что-то сказал? Сделал? Он убежал или… — Не знаю, хен, — виновато прохрипел Чонин, опуская глаза. Он сам сжал руку Джисона в ответ. — Я не знаю. Все было так быстро, это длилось не больше минуты, было темно, я только слышал шаги, свист ветра в ушах, чьи-то вскрики… А когда все прекратилось, его уже не было. Он просто… исчез. Тишина. Молчание в кабинете было тяжелым и душащим. Все собравшиеся не проронили ни слова, и даже вечно дергающийся Хенджин, который любил поныть или подраматизировать, стоял хмуро-сосредоточенный, сложив руки на груди. Кабинет перед глазами поплыл — у Джисона на секунду-другую закружилась голова от шока, — а потом он моргнул, и все стало как прежде, когда Чан заговорил своим тихим, стальным голосом: — Отряд вернулся до рассвета, — он оттолкнулся от стола, обхаживая его со стороны задумчивой походкой, и уселся в свое кресло. — Напомни, Чонин, к кому ты первому пошел докладывать о случившимся? — К Паку, хен, — тот прочистил горло, ерзая в кресле и выпрямляя спину. Потихоньку к нему возвращался его контроль, и он стал не так похож на бедное перепуганное дитя. — Это задание было под его надзором, поэтому я сразу же побежал к нему в кабинет, чтобы доложить о случившемся — даже вещи не забрал… — И что сказал тебе Пак? Чонин поджал губы. Его глаза снова стали такими, какими их видел Джисон в самом начале этого разговора — потерянные, обиженные, напуганные… — Сказал, — Чонин набрал побольше воздуха в грудь, чтобы подавить дрожь, и поднял подбородок, — никому не рассказывать об этом происшествии. И в письменном отчете указать, что лесной кот по имени Минхо дезертировал с места задания без приказа и уважительной причины. Сказал, — Чонин поджал губы, — что, если мы всем отрядом будем молчать о случившемся, то он возьмет над нами покровительство и обещает продвижение по службе, а в противном случае… Чонин замолчал, и Чан выгнул брови, наклоняя голову — побуждая к продолжению. — Он не закончил фразу, — Чонин нервно дернул плечом, — но и без этого все было понятно… — Это буквально превышение должностных полномочий и шантаж, — пробасил Чанбин сзади них, стоя грудой раздражения и недовольства. — Он неубиваемым себя возомнил? Угрозы полиции, сокрытие улик преступления, фальсификация отчетов… Да тут статей на целое ассорти, выбирай судебный иск по вкусу. — Он все еще член Парламента, не забывай. Для него подмять под себя судебное дельце… — И что теперь? — Хенджин фыркнул. — Стоять и смотреть, как он всех нас в жопу ебет, и анус разрабатывать? Сынмин, это уже не просто придирки к качеству работы, это настоящее вмешательство в работу структур. А кавалерия? Ребят чуть не поубивали в лесу, а он предлагает об этом «молчать». Обычному гражданскому уже на этом этапе выдается ордер на арест и… — Он не обычный гражданский, если ты забыл, а мы — под его гребаным управлением. — Ну, не таким уж и его… — Хватит. Громкий хлопок волной эха разлетелся по кабинету. Чан встал из-за стола, сцепив ладони, и напряженно о чем-то раздумывал. Джисон, потерявший себя во всей это неразберихе, продолжал держать Чонина за руку, сидя на полу. — По порядку, — начальник полиции прочистил горло, выставив руку. Он загнул палец. — Его отряд, который он самолично отправил на задание, подвергся нападению со стороны лесных. Раз. Он хочет сокрыть факт нападения — два. Три — его договоренности с другой стороной по эксплуатации лесного нарушены вследствие внешнего обстоятельства — потому что он дезертировал… — Хен, он не мог… не стал бы… — Джисон, замолчи. Три — его обязательства по Минхо аннулированы из-за дезертиства. Четыре — он вышел, сука, ебейше сухим из воды, когда мы, блять, эту воду ведрами хлебаем и давимся! Звукоизолирующее заклинание не дало звуку вырваться за пределы кабинета — Джисон это знал — но звон внутри отражался от стен еще долгих несколько секунд, пока кабинет снова не утонул в тишине. Разбросанные страницы с тихим шелестом опустились на пол. Чонин вздрогнул — Джисон почувствовал это из-за его дернувшейся руки — и все затихли. Наконец, Чан выдохнул. — Мне нужны материалы по его контрабанде немедленно. Все. Его связи, бумаги, все сторонние лица, участвующие в перевозке, — Сынмин засуетился, прикладывая руку к голове и выбегая из кабинета. Дальше Чан взглянул на Хенджина. — Найди Феликса. Пускай сворачивает отслеживание Пака и дует ко мне. Мне нужна его помощь. Чанбин — опроси всех кавалеристов из отряда. Они будут напуганы, поговори с ними мягко, как умеешь. Нужны хоть какие-то зацепки. Кто что заметил, что запомнили… — Есть, сэр! — Чонин, — пацан вздрогнул под его взглядом, стиснув руку Джисона плотнее, и тот сжал ее в ответ. — Он ничего не сделает. Он пальцем тебя не тронет. Оформи больничный лист в медицинском корпусе, можешь ничего им не объяснять, просто скажи, что начальник полиции велел тебе отлежаться. — Но, хен, — Чонин прочистил горло. — Я не под твоим ведомством, и господин Пак… — Мне насрать, что господин Пак, — процедил Чан. Желваки на его лице ходили ходуном. — Он может строить козни на меня, он может пытаться выжать меня с моего места, он может хоть усраться мутить свои грязные штуки, но другие… Он выдохнул, прикрывая глаза. Джисон следил за ним неотрывно, смотря снизу вверх, смотря на своего друга и начальника с такого нового, неизведанного ракурса. Страшного, но восхищающего. Чан прикрыл глаза, успокоившись, и сел за стол, взявшись за работу. И продолжил спокойнее. — Я не собираюсь играть по правилам с человеком, который сам в хуй не ставит правила, — он взял чистый лист, обмакивая перо в чернильницу, и начал что-то писать. — Тот, кто ни во что не ставит жизни других людей, не заслуживает того, чтобы считались с его правами, и я буду делать то же, что и он — поступать по своему усмотрению. Держи, — он протянул листок через стол, и Чонин взял его дрожащей рукой. — Передашь медикам. Не поверят тебе на слово — пусть верят моей подписи. Я беру за тебя полную ответственность на время твоего больничного. Если боишься возвращаться в кавалерийский корпус — приходи ко мне, ладно? Давай, не бойся, тебя нужно осмотреть и обработать рану. Возвращайся потом ко мне. Останешься у меня, тут Пак тебя точно не тронет. И еще, если кто-то вдруг… — Хен! Дверь с грохотом и сопутствующим криком открылась, ударяясь о стену. Джисон поднял глаза. На пороге стоял запыхавшийся Хенджин. — Феликс и котята пропали!***
Здание администрации ходило ходуном с самого утра — с того момента, как Хенджин ворвался в кабинет начальника полиции, огорошив их пропажей целого сотрудника и трех маленьких клочков шерсти. После этого начался дурдом, потому что, если Джисон до этого думал, что видел, как Бан Чан выходит из себя, то в тот момент он по-настоящему вышел из себя, оря на каждого встречного подчиненного с приказами и срочной мобилизацией всей структуры. Феликса искали всей администрацией, даже той частью, что не имела отношение к полиции. Пака в кабинете не было. Секретарша его отделения испуганно промямлила, что господин Пак еще утром уехал в столицу по срочным делам, и что она сама не знает, когда тот вернется, и Джисону было жаль бедняжку — Чан навис над ней такой огромной тенью, будто готов был ее на месте растерзать, да и самому Джисону было боязно, когда тот метал на него взгляд. Хотя боязно ему было не только поэтому. На отряд напали. Пак черт знает где. С Феликсом — очевидно — что-то случилось, ровно то же, что и с котятами Минхо, а сам Минхо «дезертировал» с задания. Джисон не верил в теорию, что он просто ушел с лесными, у него в голове не укладывалось, как такое возможно — тот самый Минхо, его Минхо, который обещал к нему вернуться, который самолично мирил Джисона с лидером их отряда, который учил Уена чистить рыбу и который — с закатанными глазами — снимал с их соотрядника колючки, в которые тот сослепу угодил, — он не мог просто взять и… бросить их. Все утро Джисон ходил следом за Чаном — потому что тот рыкнул ему, чтобы он и на шаг от него не отходил, и продолжил громоздкой тенью ходить по администрации, наводя страх и панику в каждый уголок, в котором он появлялся, — и с каждой обдуманной деталью этого происшествия все больше и больше понимал, что это просто одна большая, спланированная акция. Минхо бы их не бросил. И дело не только в том, как сильно Джисон в него верил и что к нему чувствовал. Он просто знал, что Минхо бы так не поступил. Он бы не ушел в лес с задания, бросив отряд, подведя их всех — и оставив котят на человечей стороне. Он был в этом уверен. А значит — что-то случилось. Джисон не решался говорить об этом Чану под руку, у того были более важные задачи, и Джисон их разделял — пропал Феликс, Пак уехал в столицу (и это пахло говном для них всех), у них в медицинском корпусе ахуевшие кавалеристы, которых чуть не пустили ночью на когтеточки для лесных котов, а у Чана на столе — документы от Сынмина, с которыми можно отправлять под суд всю подноготную Пака. Успеть бы только раньше него. — Диктуй, — сухо и грубо скомандовал Чан, когда они снова заперлись у него в кабинете, перевернутом вверх дном; Джисон сел на краешек кресла, положив на колени увесистую папку с бумагами, и торопливо открыл первую страницу. Материалы на Пака — адреса, письма, его командировки, распоряжения с подписями… Куча и куча компромата, который они добыли нелегальными, но необходимыми способами. — Фамилии, звания — все, что видишь. Чан уселся за свой стол, снова беря чистый лист и торопливо обмакивая перо в чернильницу. Джисон, проглатывая удары своего заведенного сердца, вдумался в работу. Список, который они подготовили, был ужасающе огромен и ужасающе велик. У Пака было дохуя связей, от рядовых чиновников до высокопоставленных лиц любых сфер. Волосы на загривке Джисона встали дыбом, когда он перевернул страницу и увидел фамилии. — Хен, это… — Джисон сглотнул, вычитывая строки. — Тут очень много людей. Политиков. Крупных бизнесменов. Тут есть даже… Боже, блять, тут есть актеры и… — Я знаю, Джисон, — скрипнул зубами Чан, стискивая перо. — Диктуй дальше. Джисон неверяще мотнул головой. Он просто не понимал, не знал, как возможно. Как вообще они могут противостоять такой системе?.. — Хен, мы… — он осекся, когда Чан поднял на него взгляд — стальной и холодный. — Мы точно справимся?.. На несколько секунд повисла тишина. Она прерывалась только шумом из коридора — администрация бегала туда-сюда, выясняя подробности пропажи, опрашивая дежурных и мобилизуя все резервы. Чан поджал губы. — У нас есть выбор? Джисон сглотнул. — Нет, но… — Джисон. Он вздрогнул, опуская глаза. Чан продолжил. — Либо мы сдаемся сейчас, либо, — он кивнул на папку на коленях Джисона, — идем до конца. Я понимаю, что тебе страшно, но у нас уже нет выхода. Пойми, — он заговорил тише, мягче, наклоняясь к Джисону над столом, — уже слишком поздно передумывать. Пак уже знает, что мы на него готовим, и он действует, не таясь. Кавалерия перебита по его прихоти, он снял с себя все подозрения этой стычкой в лесу, а сам поехал в столицу, чтобы… Стоп. Джисон вскинул голову. — Что значит — «этой стычкой в лесу»?.. Чан покачал головой, ухмыляясь. — А ты не понял? — он сощурился, и Джисона прошибло холодком. — Джисон, он все это спланировал с самого начала. Этот отряд, эти ебучие дырки в барьере… — он хмыкнул. — Ты думаешь, они сами собой появились? От старости? Правда? Джисон, через них он и возил контрабанду, а когда понял, что пора заметать следы, попалась вкусная возможность отправить целый отряд под видом «исправительных работ» наказания. Это то, что было ему нужно — срубить бабла, подкупить нужные структуры, укрепить таким образом свое место в Парламенте, а потом — спрятать свое дельце. И он его спрятал. Только не учел одного: полиция нашего города не продается, пока я в этом кресле, и я не буду подтирать его дерьмо… Голова Джисона поплыла. Снова. Он потерянно моргнул. — Но… зачем он… а лесные… — Думай, Джисон, — улыбнулся Чан, щурясь. — Хорошенько подумай. Как он возил контрабанду с чужой территории?.. Ему помогали. Ему точно помогали — невозможно незаметно провезти груз на участке, где у тебя нет влияния. У Пака не могло быть влияния на другой стороне — он там чужой — значит, у него были люди… коты, которые… — Блять. Боже… — Дальше — лучше, Джисон, — хмыкнул Чан, покачивая перо в пальцах. — Он не просто договорился с лесными о том, что Минхо останется тут для ремонта — он обговорил с ними и его взаимовыгодное возвращение. Давай, пошевели мозгами: Пак не может на Минхо повлиять, он не гражданин королевства, Паку не на что давить, чтобы заставить его слушаться и бояться… — Верно… — Значит — что ему нужно было сделать? Джисон тихо выдохнул, подрагивая сердцем. — Вернуть его?.. — Именно. Этот хитрый мудак быстро сообразил, что ему делать — когда он понял, что его «подмастерье» лесной прибился к полиции, которая его не жалует, он быстренько добился завершения ремонта и договорился с теми лесными, которые ему помогают, об устранении свидетеля. Понимаешь? Все при своем: для лесной стороны — их кот-собрат вернулся домой, как им и обещали, и его родные не станут поднимать тревогу, а для нашей стороны — ну, сбежал и сбежал, кто их разберет, этих кошек, что у них на уме. А остальные причастные… Пак нашел на всех нас достойную управу. На меня — мое место в кабинете, на тебя — безопасность родных, на кавалерию вообще тратить времени не стоит — они под его ведомством, так что… В тишине, прерываемой беготней из коридора, сердце Джисона билось слишком громко. Он слышал его сам, не только в висках, но и эхом кабинета, и не знал, за что ему хвататься. За панику? За работу? За истерику о том, что все гораздо, гораздо хуже, чем он вообще мог предположить? Это уже не те игры с противным дядькой в их администрации, что придирается к их работе и пытается выжать Чана из кресла — это дело государственного преступления, причем не одной стороны. То, что они пытаются сделать своей маленькой структурой — это, по сути, попытка ножечком пробить бетонную стену, а Джисон не был тем, кто может пробить бетонную стену ножечком — Чанбин мог, наверное, с его-то массой и навыками, или, может, Хенджин с его меткостью, но не он… А Минхо? Тот, на кого Джисон смотрел с восхищением и трепетом, тот, кто казался ему недосягаемым в своей силе, мудрости, ловкости — он тоже всего лишь маленький инструмент в этой системе, который выкинули за ненадобностью? Что он — обычный человек, служащий королевской полиции, — мог сделать, если даже Минхо бы не смог? — Джисон. Он даже не дернулся, когда Чан позвал его по имени — его тело будто одеревенело, замирая в страхе напряжения. Он только медленно поднял взгляд с той увесистой папки, которая пригвоздила его к креслу, будто весила целую тонну, и взглянул Чану в глаза. Тот смотрел на него уже не так, как пятью минутами ранее — жестко и бесприкословно. Он смотрел на него с дружеским, мягким пониманием. — Сейчас я не могу тебе обещать, что все будет хорошо, — проговорил Чан, и от его слов у Джисона табун мурашек пробежался по позвоночнику, а Чан улыбнулся, — но я обещаю тебе, что пока моя задница сидит в этом кресле — я буду делать все, чтобы все встало на свои места. Я не берусь за дела, в которых я не уверен, помнишь? А сейчас я уверен, — он улыбнулся еще шире, как улыбался ему всегда, когда они болтали обо всем и сразу ни о чем, — что все это не зря. И нам есть, за что бороться. Веришь? Джисон кивнул. Не сразу, какое-то время его тело его не слушалось, но со второй попытки его шея пришла в движение, а потом он облизнул губы, проморгался, отогнал от себя сковывающую конечности истерику и снова опустил взгляд на папку с бумагами, которая лежала у него на коленях, как неподъемный груз ответственности. Чан снова обмакнул перо в чернильницу — Джисон слышал, как заскрипел наконечник пера по бумаге — и сосредоточился, вчитываясь в строчки на листках. Чан прав. Им есть, за что бороться. Он сделает это для своего города, для безопасности своей семьи, для работы их структуры, для пропавшего Феликса, котят, для Минхо, которого впутали в эти грязные, дурацкие схемы, для Чана — его начальника и друга, который ставит на кон все, не жалея себя, — для самого себя. Он сделает это для их безопасности. Что бы это ни значило.***
Все следующие события проходили для Джисона как в каком-то галлюциногенном сне под высокой температурой — сумбурно, хаотично и смазанно. Он все видел, все осознавал, действовал так, как нужно, но его мозг воспринимал все как будто через какую-то неадекватную дымку, явно не укладывая для себя то, что все происходящее — реальность. Вот Чан составляет иск на Пака и обращение в столичный Парламент. Вот они поехали в главную королевскую прокуратуру — давать показания. Вот они — слева направо — вместе со столичной полицией накладывают на Пака арест, вот он брызжет слюной и орет, что всех их пустит по статьям и засудит, вот Джисон просыпается и засыпает в какой-то гостинице, вот они снова едут на допрос, вот целая неделя бесконечных отчетов, вопросов и юридических формальностей, вот прокуратура арестовала одного из прокуроров, который пособничал Паку, вот они находят склад контрабанды, вот выезды, куча народу, постоянный поток информации, разъезды, приказы, голоса, дела… Вот — наконец — они возвращаются в свой родной город спустя целую неделю суматохи, и Джисон стоит на пороге своей квартиры с сумкой вещей, не зная, с чего ему начать. Посмотреть в зеркало, чтобы убедиться, что в отражении все еще он, а не кто-то другой? Поплакать в подушку? Поверить, что вся эта хуйня позади? Бред какой-то. Вообще все это было похоже на бред, начиная тем, что они действительно поехали в столицу, где Чан выступил — совместно со столичной прокуратурой — с докладом о раскрытии коррумпированной схемы, в которую входила контрабанда, подкуп политических деятелей, шантаж, сокрытие материалов дела, угрозы гражданским и превышение должностных полномочий, заканчивая тем, что им — всей их структуре небольшого города — Председатель Парламента лично вручил награды за заслуги перед королевством и проявление отваги и мужества. Вау? Надо, наверное, поаплодировать? Джисон не знал, что ему делать, когда он наконец-то вернулся в тишину своей съемной квартиры — конечно же, после того, как мама встретила его на перроне и расцеловала ему все лицо на глазах у сослуживцев со слезами радости, — поэтому он просто стоял в коридоре, сжимая в руках ручку дорожной сумки, и слушал эту тишину. Тишина. Как ему ее не хватало после целой недели ебаного адского ада. Все это время он даже не мог толком попаниковать — времени и условий не было, потому что ему все время надо было что-то делать, отвечать на вопросы, свидетельствовать и рассказывать точку зрения не только блюстителя закона, но и потерпевшего, потому что Джисон проходил по этому делу не только как простой полицейский, но и потерпевший. Он, Феликс, Чонин — как представитель кавалерийского отряда, на которое было совершено покушение, — все они были потерпевшими по делу о превышении должностных полномочий Пака и его коррумпированной системы, а еще Минхо… Прокуратура связалась с лесной стороной через дипломатическое министерство, и те — на удивление — охотно согласились сотрудничать, отправив Минхо на слушание как еще одного потерпевшего по этому делу. Всю эту неделю Минхо провел с ними в столице, и он точно так же свидетельствовал и участвовал в допросах, давая показания. Суд еще не вынес приговор Паку — дело было настолько объемным и долгим, что Чану пришлось остаться в столице до конца его рассмотрения, отпустили только свидетелей и потерпевших — но срок в любом случае обещал быть добротным. Кто-то сказал Джисону, что в зависимости от суммы провозимой контрабанды — в итоге выйдет от двадцати до пожизненного. Учитывая возраст Пака — там и двадцать лет выйдут пожизненными. Но не то чтобы Джисона это ебало. Он просто стоял в коридоре, вмаргиваясь в темноту, пытаясь осознать себя в пространстве и времени. Потом его пихнули в плечо. — Отмерзни, Джисони, — хмыкнули ему тихо, протискиваясь между ним и стеной коридора, и Джисон снова моргнул, пытаясь осознать, где он находится. Он дома. Наконец-то. Наверное, теперь можно выдохнуть. Это было громко — то, как он почти шмякнулся на пол, уронив сумку, и спрятал лицо в ладонях, наконец-то поддаваясь той истерике, что все это время сидела в нем без возможности выбраться наружу. Пока он был в столице, он держался молодцом — по крайней мере, так ему говорил Чан, когда у него выкраивалась хотя бы одна свободная от дел минутка, — и Джисон находил в себе силы и для работы, и даже для рабочих шуток, типа «ха-ха, прикиньте, ребята, то лепрекона с ворованными деньгами на улице поймать, то накрыть целую связку нечестных политиков и бизнесменов». Они накрыли целую связку нечестных политиков и бизнесменов — и ценой этому могли быть все они, начиная Джисоном, заканчивая бедной помощницей Ханыль в пекарне его родителей. — Ну тише, котенок, тише, — промурлыкал ему на ухо Минхо, сев рядом и сгребая в объятия. За своим ревом Джисон даже не услышал, как тот подошел — хотя он и так бы его не услышал, Минхо же кот, он передвигается вообще без единого звука. Но все же. Минхо опустился к нему на пол, обхватив всеми конечностями, и покачивал в объятиях, как ребенка, шепча ему на ухо о том, что все позади. Джисон — наконец — в это поверил. Он плакал долго, дергаясь в крупной дрожи и рыданиях, вытирал мокрое лицо от слез и ревел заново. Ему казалось, что его вот-вот вырвет от перенапряжения — он попытался сказать что-то Минхо о том, чтобы он его отпустил, кажется, он хотел добраться до унитаза, но Минхо только сжимал его сильнее и прижимал к своей груди, мерно покачивая и шепча ему что-то тихое, вибрируя грудной клеткой в урчании, и Джисон продолжал плакать, пока не выпустил все, что накопилось в нем за последние недели напряжения. Он сидел весь мокрый, потный, ему было жарко, в квартире все еще никто не включил свет, потому что они только что вернулись, а часы уже к тому времени переползли за полночь, и дышал через рот, потому что нос безбожно забился соплями. Совершенно жалкое состояние, но какое же оно давало облегчение. Все правда позади. Они даже не умылись с дороги — как были, так и рухнули в кровать, нигде не включив свет, и приткнулись друг к другу ближе без лишних разговоров. Джисон знал, что не он один устал, Минхо тоже помотала эта неделя — сначала то нападение в лесу (о котором, кстати, они до сих пор нормально не поговорили; Джисон столько хотел у него спросить, что случилось, кто были эти кошки, куда его увезли, что было потом — но не было ни времени, ни сил на эти разговоры), потом дорога в столицу человечьих земель, потом все эти люди, допросы, общение… Минхо устал едва ли меньше, чем сам Джисон, поэтому они просто молча обнялись, стиснув друг друга руками, прям как были — в дорожной одежде, поверх одеяла, — и уснули почти одновременно. Джисон наконец заснул не в холодной и одинокой постели, а под почти неслышное, усталое, но спокойное урчание. И пусть все вопросы останутся на потом.
Примечания:
я в ахуе.
