DrabbleArt

      Старый чердак в заброшенном доме. Здесь пахнет сухой смолой, деревом, ягодами и — такой ироничный намёк на церковные благовония — вербеной. Стоит приложить руку к дальней стене — мерцающий зелёный свет очерчивает контур портала, открывая проход. — Вуаля! Мини-портал со смягченным воздействием, — торжественно декламирует Эрик. — Не повредит даже очень юной и нежной душе… Понизив голос, щурит хищные глаза, слегка облизывается, потому что на Алана ему стоит только глянуть, как сразу… Знает, что мальчишке ещё рано лазить через порталы. Да только жутко хочет показать ему что-то красивое, сказочное, жутко хочет заставить его поверить, что в мире беспросветно гнилой дерьмовости есть бережно спрятанный райский уголок. Проход расширяется в необъятную, что кажется из-за сверкающей снежной белизны, комнату. Это похоже на сад. Ледяной. Цветы и трава застыли, покрытые слоем пушистого инея. Очарованный, Алан поднимает тревожные глаза, снимает очки, надевает снова, ничего не понимает, потому что в воздухе летают белые точки. И это не снег. Это бабочки. До чёрта одинаковых белых бабочек. Эрик не видит в этом ничего романтичного. Просто одинаковые пустоголовые существа тупо летают туда-сюда, примерно как рыбки в аквариуме. — Заколдованный сад… — пафосно произносит он. — Круто, правда? Больше об этом месте никто не знает. Мы тут одни… Подкрадывается сзади, чтобы схватить, стиснуть, не отпустить. Непредсказуемый мальчишка вывёртывается (да что у него опять с настроением?), нечаянно обламывает ледяной стебелёк розы, которую трогал. — Откуда здесь все эти бабочки? — спрашивает Алан, явно не настроенный на телесные страсти-нежности. — Фиг знает… Заколдованные бабочки. Непринуждённый голос Эрика фальшивит, выдаёт. — Эрик! Я серьёзно. Ты не привёл бы меня туда, о чём не знаешь. Раскусил. Так оно и есть. Его мальчик не столь глуп, чтобы верить в сказки. А Эрик хреновый сказочник, чтобы правдоподобно обернуть некрасивую правду жизни в красивую обёртку. — Это души людей, малыш, элитные души. Между мирами иногда образуются такие карманы, выемки, ну, ловушки, в которые при желании какая-нибудь мразь может запихнуть тыщонку-другую душ и оставить до лучших времён. Они так-то бесформенны, разный вид могут принимать. А мы с тобой, вот, их видим почему-то в виде бабочек. Такие порталы открыть — проблем нет, а вот найти… Алан слушает так внимательно, что забывается и позволяет обнять себя за плечи. — Это демон их запер здесь? Наивный. Для него если мразь, то только демон. — Не факт. Ангелы тоже этим грешат. Вот именно эти — как раз одного ангела работа. Душа — огромный источник энергии, а много душ — та ещё ядерная бомба. Ангела-то жваркнули в своё время, а на его стратегический запас всем насрать. Ну… не то чтобы насрать, но поиском одного из тысячи порталов никто заморачиваться не стал — искать иголку в стоге сена. Тут уж повезёт-не повезёт. Алан безвольно обмякает в объятиях, молчит, таращит в пустоту глазёнки, наполненные такой жутью, что Эрик сто раз жалеет, что взял его сюда. Лучше бы просто взял его, оставшись дома, и в крайнем случае — прямо на том долбанном захламлённом чердаке. — Разве ангелы могут причинять зло?.. — спрашивает голосом ребёнка, который только что узнал, что Санта-Клауса не существует. — А с хрена бы им причинять добро? Ангелы — Господне войско, а не человеческое. Дьявол в мелочах, малыш, не забывай. Да ещё, знаешь, мразь с ангельской мордашкой может оказаться ещё мразотнее демона, и уличить её в мразотности нелегко, потому что не вызывает подозрений. Так-то. Его мальчик так нежен, что иной раз страшно притрагиваться к его душе. А Эрик не просто притрагивается, а лапает, за что потом себя ненавидит. Однако знает, что никакой другой мрази, из какого бы мира та ни выползла, не даст это сделать, кроме себя. Глаза настороженно следят, как голые мальчишечьи пальцы гладят заледеневшие головки цветов, бережно поддевают севшую на один из них бабочку, садят на раскрытую ладонь. — Ээ… Алан, ну его нафиг! Не трогай их. Надень перчатки обратно, — без шуток приказывает Эрик. Всё-то его тянет голыми руками потрогать всякое дерьмо, о котором Эрику даже знать лишний раз не хочется. — Ты хоть знаешь, как долго они здесь? — спрашивает Алан. В его голосе сквозит такой наивный, смешной упрёк, как будто Эрик и есть та мразь, что их похитила. Эрик знает, что мразь, но конкретно к этому преступлению не причастен — это уж перебор. — Тут так холодно, Эрик… Необычный такой холод. И время здесь идёт как будто медленнее. Всё внутри застывает… Алан ёжится, жмётся к нему, пропуская сквозь себя чужую, собственно придуманную боль. Ресницы часто хлопают и блестят от мгновенно застывших слезинок. Эрик не верит ему. Просто не понимает, как может быть на полном серьёзе не насрать на какие-то рандомные души людей, которых никогда не знал и не узнаешь! — Малыш, да брось ты. Пойдём-ка домой? Закажем еды, сериал твой посмотрим. Эрик привычно прикуривает, но едва запаленную сигарету вырывают из рук. — Хоть тут-то можешь не курить? — возмущается Алан, как будто Эрик помочился на святыню. И ещё чего выдумал: — Почему ты не выпустил их? Или «не моё дело, меня не касается»? Эрик смотрит в эти требовательные глаза, полные наивного желания искоренить всё зло на земле. Даже становится стыдно. — Ну как бы тебе показать хотел… И, наверное, окончательно теряет крышу от любви, что на ходу выдумывает какую-то ерунду и даже не смеётся: — А знаешь ещё, если жнец с особенно чистой душой освободит их, они точно обретут покой. Так что… Давай сам. А хотя погоди! Хочешь, возьмём одну бабочку с собой, посмотрим, как она себя поведёт? Алан не отвечает, лишь взглядывает как на идиота. Лучше пусть видит в нём идиота, чем мразь. С размаху ударяет косой по стене, разрушая материальные пределы ловушки. Бабочки суетливо кружат под потолком и, как снежный вихрь, летят на свободу, задевая Алана крыльями по лицу. — Ох, нафиг, нафиг это всё понадобилось… — с безнадежностью бормочет Эрик. И его неисцелимо добрый и далёкий от жизни мальчик так и не узнает, что Эрик уже поймал одну бабочку и закрутил её крышкой в маленькой, тесной банке, чтобы, насыпав туда пёстрых цветов, глазами влюблённой мрази наблюдать за медленной, мучительной и безумно красивой смертью.