DrabbleArt

      Уильям всё чаще стремился к уединению. До выставки ещё неделя, а пока ему удалось снять давно облюбованный домик в ста милях от Лондона. Сам не знал, что его сюда манило. Лёгкий ветер, пропитанный ароматом цветущей вишни, подобно духу весны, проникал в раскрытые окна, бродил по дому, шелестел бумагой, даже невзначай ронял на пол полупустую бутылку с водой или откатившийся близко к краю стола карандаш. А то и тихонько поскрипывал дверцей зеркального шкафа, так и подстрекая подойти и увидеть его отражение. Уильям где-то читал, что далеко не всем призракам дано разгуливать среди живых, пугая до смерти. Это дано исключительно сильным душам. Остальные — просто скитаются, как тени, не видимые никому из живых. Кричи-не кричи — никто тебя не услышит. Потерянные души, обреченные на вечное одиночество. Должно быть, страшное проклятье… А может и, напротив, при желании к такому одиночеству можно привыкнуть и принять его, научиться находить в нём гармонию и вдохновение. Он закрыл глаза и вчувствовался в вишнёвый запах здешней тишины. В последнее время он полагался, пожалуй, только на звуки и запахи. Как иначе выманить из души образ, который не можешь увидеть вживую? Тем более, если в душе пустота... Да-да, этот приговор ему уже не раз выносили. Уильям почти смирился, что не может прочувствовать ни одного натурщика, которого рисовал. Но, чёрт подери, кому интересно, что в его глазах они и были теми пустоглазыми пастушками и херувимчиками с игрушечно-глупым восторгом на лицах? Пусть и красивыми. Красивыми настолько, что им бы лучше подавать напитки на выставках. Уильям мечтал о живом. О живом, о горячем, о грязном и об усталом, как цветок герберы, сорванном праздной, небрежной женской рукой во время вечерней прогулки по загородной усадьбе. Он аккуратно развернул незаконченную картину, закрепил ее на мольберте. Глаза. Наконец-то он смотрел в глаза своего портрета, и они ему нравились. Вернее, они его завораживали, без романтики и преувеличений. И пугали... Вчера трудился над ними шесть часов без перерыва, даже не заметил, как пролетело время. Чертовски сложно, но этот взгляд ни на минуту не выходит из головы. Взгляд хищника. Манящий. Обманчиво ласковый. Опасный. Навязчивый, как мысль. Уильям долго всматривался в прозрачно-зелёную, как бутылочное стекло, радужку вокруг по-кошачьи вытянутого зрачка. Это напоминало вход в какой-то запредельный мир. Не девушка. Если глубже вчувствоваться в его черты, в них не найти женственности — они агрессивны, по-звериному грубоваты, как у юного лесного дикаря. Его первозданная красота очаровывала Уильяма во снах, и с каждым разом ощутимее становилось прикосновение чужих губ, обжигало, заставляя просыпаться в холодном поту. Иногда он был нежным. Уильям иногда чувствовал в нём растерянность Девы Марии с картин Россетти. Но нет, ему нельзя так сразу верить... Уильям смешал краски и начал кропотливо прорисовывать огненно-рыжие пряди волос. Все его портреты взял с собой, чтобы дома никто случайно не нашел... По дороге сюда даже помышлял уничтожить их все — может быть, это преградило бы путь сумасшествию. Но вряд ли всё так просто. Уильям подошёл к раскрытому окну: вишни в саду трепетали бледно-розовыми лепестками, расточая нежно-сладкий аромат, и сверху казалось, что на землю опустился волшебный туман. Уильяма щекотало изнутри чувство соблазнительного страха, как незримое присутствие юноши с портрета. Что если он сейчас спустится в сад? Не покидала бесплотная, но упрямая уверенность, что аромат вишни немедленно опьянит его, уведёт в глубь сада, заплутает и не отпустит назад. Уильям закрыл глаза и явственно представил, как подходит к дереву, из-за которого, обретая зыбкие очертания, вполлица он глядит на него… И не даёт подойти ближе, прячется за деревьями и дразнит чуть заметной улыбкой, не давая опомниться. Как, возможно, Дева Озера манила за собой зачарованного Мерлина. Вернувшись к мольберту, Уильям взял кисть и, больше не отвлекаясь, с головой погрузился в работу, поминутно останавливаясь, когда от пылкого усердия начинала дрожать рука. Ветер совсем стих, и во всём доме воцарилась истинно мёртвая тишина, в которой любой звук услышался бы невозможно громким, даже булькание кисточки в воде. Уильям вздрогнул и чуть было не мазнул бордовой краской по наконец законченному лицу. …сзади (слишком уж ощутимо, чтобы быть галлюцинацией) нежно прикоснулась к оголенной шее чья-то холодная рука…