DrabbleArt

      Эрик ненавидит цветы. Они отдают чем-то противно мёртвым, никчёмным и хрупким, как все эти последние дни. В комнате Алана — уютное семейное гнёздышко, уютный склеп для двоих — их слишком много, и он уже не следит, какие из них завяли, а какие ещё годные. Просто ежеутренне вышвыривает их все к чертям и тащит новые. Уже походит на господне наказание, хотя в пресловутого господа Эрик давно перестал верить. Явно как и перестал обнадёживать себя легендой о тысяче душ. Он укокошил гораздо больше, а потом сбился со счёту. А Уильям, так и не докопавшийся до истины, развёл руками со словами: «Отпусти его». Вероятнее всего, до истины он всё же докопался, просто убийца не заслуживал в его глазах лёгкой смерти. Алана просто, что называется, списали. Эрик никого не спрашивал — списался с ним заодно. И теперь не осталось ничего, кроме растравляющих душу воспоминаний (почему нельзя из обрезать, как плёнку?) и этих грёбаных цветов. Иногда Эрика что-то будоражит, он судорожно прокручивает в голове всё, до последней минуты, пробует вспомнить, в какой момент ошибся, что и когда сделал не так, что было бы, если… И он уверен, что ещё, конечно, можно что-то сделать, что нужно бороться и нельзя вот так просто опускать руки. И уверен, что сделал далеко не всё, что зависело от него, или от других, или от судьбы, которую, мать его, надо наконец взять в свои руки! Но вскоре (опять и опять) понимает, что всё это ложно, примерно как ценность цветов. И не остаётся ничего, кроме слёз, да и в них не найти утешения — они уже не находят выхода, только жгут и разъедают нутро. А когда боль внутри проорётся бешеным чудовищем, сорвёт голос и ненадолго уснёт, Эрик пьёт отмеренную порцию антидепрессантов и на автопилоте живёт, улыбается, напоминает Алану, что нужно поесть, читает ему вслух, зацеловывает всё его, худеющее на глазах, тело, складывает в ямки над ключицами несколько оторванных цветков и удивляется, какая у его мальчика аккуратная, чистая и красивая смерть. Он научился разбираться в таблетках, прекрасно знает, какие снимают боль, какие заставляют улыбаться, а какие помогают уснуть. И даёт их Алану, с тоской понимая, что больше ничего другого не может ему дать. А утром первый раз приносит ему букет белых калл. — Каллы — цветы смерти. Забавно… — говорит Алан тихо, легко, совсем без иронии и упрёка. И ненависть Эрика нестерпимо остреет. Он мысленно проклинает этот белый цвет — прочную ассоциацию не с невинным и непорочным, а с больничным и кладбищенским. И всей душой, тысячу раз очернённой, не принимает ангельское смирение своего до безобразия невинного мальчика. И теряя над собой контроль окончательно, звереет, кричит, швыряет вещи, бьёт посуду, когда Алан глядит помокревшими от не высказанной боли глазами и просит отпустить его. И уверяет никого не винить, очистить душу, научиться жить без него или что-то вроде того… Эрик почти не слушает, но ненавидит эти слова — они пустые, остывшие, мёртвые, мёртвые, мёртвые!.. Он засыпает перед рассветом, проглотив что-то из коллекции спасительных таблеток. Его бедный мальчик умирает слишком незаметно, слишком непонятно, слишком нечестно. Просто не просыпается, остывает, белеет до этой самой жуткой цветочности. Эрик не считает, сколько прошло времени, но долго, слишком долго сидит неподвижно на кровати, глядя в белую стену, и не понимает, почему не умирает сам. А может, умер и не заметил?.. Пальцы — уже не нервно, а как-то механично, нечеловечески — мнут цветок белой каллы, по кусочку отрывают листья, а потом кладут на кровать. В комнате душно. Лучи рассветного солнца не проникают сквозь опущенные жалюзи, и Эрику на некоторое время кажется, что он уже погребён заживо. В голове свербит напоминание, что пора уходить. Уходить. Уходить. Уходить. Куда уходить?.. Отключённый от остального мира, словно все нервы подчистую вытянули и выкинули смотанным клубком, он выходит из дома в безлюдный, ещё не проснувшийся двор, садится на перила. Не отрывает взгляда от тлеющей сигареты, которой почти не затягивается и не стряхивает пепел. Только тогда поднимает глаза и безучастно, долго и опустело вглядывается вдаль, когда вдруг где-то там, за холмом, близко к горизонту, слышит мерные, протяжные удары в колокол…