DrabbleArt

      В чаще Чёрного леса, где шумела и билась в скалах ледяная, бурливая река, жил охотник. Он стерёг леса короля, которому верно служил. Чтоб ни один шпион в человечьей ли, в животной шкуре не прокрался незамеченным. Бессердечный охотник. Он не знал ни жалости, ни пощады, стрела его летела без промаху и сражала в самое сердце, а если было велено принести королю живую жертву, то никто не находил в себе ни силы, ни хитрости вырваться из его силков. Ходили местные слухи, что одна нищая, измученная женщина принесла к королевскому двору завернутое в тряпьё новорожденное дитя — не то человечье, не то волчье — и, не дождавшись помощи, упала замертво, оставив на траве кровавый след. Король пригрел найдёныша, приказал выходить, отпоить коровьим молоком и, как только с него сошла волчья шерсть и телом оформился он в красивого мальчика, обучить охотничьему промыслу. Уильям — так окрестили его — на удивление, быстро освоил свою работу, и вскоре по силе, меткости и выдержке не было ему равных среди лучших королевских охотников. Вот только с каждым годом он всё сильнее замыкался в себе, почти ни с кем не заговаривал, а от всякого, кто сам подойдёт, отворачивал гордое лицо и уходил, как неприручённый в стае псов волчонок. Однако мог заставить говорить любого невольника, стоило королю только приказать, заперев Уильяма с несчастным наедине. Поговаривали, именно для этой цели король и подарил ему великолепный охотничий нож искусной работы, острый, как волчий клык. Борзые псы, которыми обыкновенно король травил дичь в лесу, поджимали хвосты и, малодушно заскулив, отпрядывали прочь от молодого охотника. Почуяв недоброе, люди тоже старались его лишний раз не трогать. И только король, наделённый такой же холодной, нечеловеческой красотой, оставаясь с юношей наедине в своих покоях, гладил его по щеке холёной рукой, упоенно прикрывал глаза и стискивал в улыбке белые, острые зубы, млея от ударившего в голову вина. — Однажды ты займёшь мое место, Уильям. Королю нужно совершенное войско и совершенный наследник. У меня нет детей. Но это даже к лучшему… — тронув губами его ухо, шептал: — Во главе моего королевства не должен стоять человек. Люди, они слишком слабы, слишком падки на разные искушения, на чувства, на красоту… Но ты не такой, мой Уильям. Я знаю. Я никогда не лгу. — Я сделаю всё, что прикажете, мой господин, — отвечал юноша, глядя в упор чёрными, не знающими страха глазами. — Тогда поцелуй меня. Король часто находил с ним утешение, словно жаждал насытиться его цветущей молодостью и свежестью. И действительно, шли годы, но тело короля не знало старости. Ни одной седой пряди не появилось в его густых, чёрных волосах, а высокий лоб не порезала ни одна морщинка.       Уильям всегда спал очень чутко. Сквозь шум ливня услышав, что в дверь постучали, он изумился: о дьявол, кто осмелится подойти близко к его хижине? Если какой глупец, сбившийся с пути, сюда и приходит, то только за собственной смертью. На пороге стояла, кутаясь в тонкий плащ, промокшая насквозь девушка. Слипшиеся пряди алых волос, точно кровь, обрамляли бледное, посиневшее от холода лицо. — Пусти. Пожалуйста… — просипела ослабевшим голосом. Губы ее дрожали, но не от страха. Она совсем выбилась из сил, пока бежала по лесу. Как только осталась жива? Не всякому крепкому мужу под силу пройти этот лес в одиночку, без пищи и отдыха. Только Уильям один знал его, как свой родной дом, каждую тропинку, знал все его тайны и опасности. Он молча отошёл от двери, позволяя путнице войти. Она бесстрашно оглядела своё пристанище, висящие на стенах луки, стрелы, черепа когда-то пойманных зверей и людей, ныне служившие грозным украшением. Тихо присела у дотлевающего очага. Уильям сел напротив и, не произнося ни слова, приблизился, пристально вгляделся в ее лицо. Но трогать не смел. Нет, если была такая возможность, он сразу не нападал, оставлял себе время прочувствовать жертву, учуять ее слабости и страхи, которые можно долго и медленно вскрывать, выпускать наружу — именно так учил его король. Уильям взбодрился от мысли, что давно уже не приносил своему господину живую добычу. Господин будет рад… От девушки исходил приятный запах цветов — Уильям любил, спасаясь летом от жары, уткнуться лицом в цветочную лужайку, душистую и прохладную после утреннего дождя, и лежать, пока не сморит дрёма. Он закрыл глаза и глубже вдохнул аромат, манящий упиться им до одурения. Его нож лежал прямо между его рукой и рукой девушки. Уильям напрягся, готовый схватить своё оружие, к которому больше никто не смел прикасаться. Но она слегка отодвинула его от себя. — Давай, — сказала спокойным, чуть согревшимся голосом. — Мы с тобой остались наедине… Тебе же нравится причинять боль? Нравится? Уильям вдумался в это слово. Причинять боль нравится королю. Но никогда никто не интересовался, что ему нравится… Он не заметил, как жестокость стала привычным проявлением его сущности. Привычным… Но приятным ли? Испытывал ли он когда-нибудь удовольствие? — Или тебе нравится что-то другое? — бережнее спросила гостья, коснувшись пальцами его подбородка. Уильям почувствовал, как в горле пересохло от чуждого, нездорового желания. Запах ли ее так подействовал, или прикосновение, или голос, мгновенно подчинивший его звериный инстинкт полоснуть по горлу ножом. Уильям собственнически сжал нож в руке и спрятал его за пояс. Потом зачерпнул в ковш холодной воды — утолить скверную жажду. Пил большими глотками, не отрывая бдительно-недоверчивого взгляда от гостьи. Обычно никто, кроме короля, так храбро не смотрел ему в глаза. Напившись, протянул девушке ковш. Сам не понимал, что с ним происходит, он никогда не позволял чужому прикоснуться к своей еде или питью. — Как тебя зовут? — спросил. Собственный голос, который даже редко слышал, показался слишком хриплым и грубым. Никогда раньше он не боялся кого-то испугать. Но девушка ничуть не смутилась. — Элла… Габриэлла, — повторила громче и внятнее. — Габриэлла… — медленно повторил Уильям несколько раз, смакуя каждый слог. Ему почти не приходилось запоминать чужие имена. Только имя короля намертво въелось в сердце, вернее в пустоту, оставшуюся заместо него. Он сел на свою лежанку, устланную для мягкости козьими шкурами, и тронул место рядом с собой, приглашая лечь. — Это твоё. Будешь спать здесь. — Я не лягу с тобой, охотник, — ответила Элла. В этом голосе значилась и гордость, и презрение, и ласковый холод, пробирающий по спине. Повеление, вводящее в гипноз. Взгляд из-под взмахнувших ресниц, достойный равняться разве что со взглядом короля… Уильям молча освободил для неё кровать, а сам устроился на подстилке у очага.       Он проснулся раньше неё, ушёл в лес. Никогда в жизни не собирал цветов ни для кого. Но теперь хотелось. Хотелось сделать ей что-то приятное. Впервые его непривыкшие руки боялись повредить нежные лепестки лесных фиалок, которые он срывал и бережно сбирал в букет. Когда вернулся и отворил дверь, солнце струило в окно редкий свет, в котором изогнулось на кровати гибкое, стройное тело. Девушка сидела на лежанке, повернувшись спиной, и распутывала длинные, алые волосы, ниспадавшие на упругие ягодицы. Она не сразу заметила, что хозяин вернулся. Уильям неторопливо, как хищник, выслеживающий добычу, обошёл ее и положил цветы на постель. Быть не может… Габриэлла медленно повернулась, руки соскользнули по юношески плоской груди вниз и не даже не попытались прикрыть мужское естество. — Кто ты? Юноша смело, даже как-то игриво вскинул на него глазами и улыбнулся. — Я есть хочу, охотник. Боги, какие чары таила в себе эта улыбка? Почему она будто парализовала всю враждебность охотника, которую тот испытывал ко всему человеческому? Уильям не помнил, чтобы к кому-нибудь испытывал сочувствие, просто не знал, что это. А теперь, когда грел на огне мясо, приготовленное вчера вечером, спросил: — Почему ты сбежал? Тебе кто-то хотел причинить зло? — Тот, кому ты верно служишь, убил моего брата. Надругался и убил. А потом подошла моя очередь… Мы жили в соседней деревне. Он отвёл нас в свой замок и пообещал, что мы больше не будем знать ни голода, ни нужды, — произнёс юноша, безучастно глядя в сторону. — Брат поверил, что он добрый. А я… я сразу почувствовал, что с ним нельзя идти. Почему я не остановил его?.. — Мой король? — Уильям резко развернулся, и глаза его налились гневом. — Мой король никогда не лжёт! — Твой король убивает молодых девушек и парней, он питается их душами, чтобы вечно оставаться молодым. О нет, он не врал, напротив, он не стеснялся быть откровенным, когда запер меня на ночь наедине с окровавленным телом брата. «Твоя душа особенно вкусна. Оставлю на потом…» Он, оскалившись, скрежетнул зубами, и в этом оскале Уильям тотчас узнал улыбку своего господина. Отвратительную улыбку. Всё это время он служил чудовищу. Он и сам чудовище. Почему он раньше это не чувствовал? Почему только теперь стало так больно? — Подойди ко мне, охотник, — велел Габриэль негромко, но достаточно, чтобы подчинить своей воле бездушного зверя с ножом в руке. Уильям в непривычном, но таком ощутимом и болезненном раскаянии опустился перед ним на колени. Пальцы, сжимавшие нож, безвольно расслабились. Он жадно и голодно целовал колени юноши, тёрся о них щекой. Ласковая рука погладила по голове, но неожиданно дала пощёчину, когда Уильям потянулся к губам, схватила за волосы на затылке, направив его вниз… Охотник чувствовал прекрасный страх и весь дрожал от возбуждения, когда собственный нож приставляла к горлу чужая рука. И спешил покрыть боготворящими поцелуями эту руку. И изнемогал, не в силах утолить свой волчий голод. — Кто твой хозяин, охотник? Горячие бёдра юноши стискивали его изнывающий орган, не давая проникнуть внутрь желанного тела, что властвовало над ним, — такого прекрасного, игривого, тонкого и хрупкого, как цветок, так страшно причинить ему боль… Но так безумно хотелось любить его. Пусть снова ударит, пусть полоснёт ножом, но только больше никогда не оставит своего охотника. — Мой хозяин… ты… — прохрипел Уильям, цепкие пальцы на пределе выносливости сдавили его горло. Он уже не хищник — он жертва. Он уже не сопротивлялся чарам, под власть которых попал. — Я ухожу на охоту. Без меня из дома не выходи, — строго-настрого запретил Уильям на следующее утро. Больше всего на свете боялся, что кто-нибудь из людей короля прознает о беглеце, которого охотник прячет в своей избушке. Больше всего на свете этого боялся, как зверь боится, что кто-то чужой посягнёт на его добычу… Когда солнце уже клонилось к горизонту, у Уильяма вдруг оборвалось сердце. Шкурой почуял недоброе, когда где-то вдалеке тявкнула псина. «Король послал кого-то из охотников. Ходит, рыщет», — подумал он и скорее помчался домой. Не знал он ещё, что Габриэль, не ведая осторожности, решил искупаться. Как только он вышел к реке, навстречу ему бросился маленький, игривый пёсик, начал ласкаться и лизать руки. Юноша забылся, хотел было вернуться в избушку и вынести ему еды. Уильям не успел рассказать ему… То был один из людей короля — один из хитрых, подлых шпионов, которые умели оборачиваться псами и вынюхивали всякий умысел против короля. Габриэль без опаски повернулся спиной к собаке — он отвык доверять человеку, но не животному. Не сразу почувствовал боль, пронзившую насквозь самое сердце. С улыбкой, застывшей судорогой на губах, в последний раз посмотрел на пылающий шар закатного солнца, ослепившего до слёз. Он почувствовал, что страшно ослаб, и хотел опуститься на землю, но споткнулся и упал прямо на руки опоздавшего охотника. Убийца, конечно, не стал ждать — вновь обратился псом и трусливо удрал в сторону замка. Уильям уложил юношу на траву. Тот был ещё теплый и ещё смотрел на своего охотника, пока милые, изумрудно-зелёные глаза не потускнели, застывшие в посмертном взгляде. Уильям ничего не говорил. Он не знал слов, которые могли бы выкричать всю боль из забившегося с новой силой сердца. Только жгучие слёзы наполняли глаза, скатывались по щекам обжигающими каплями. Он никогда раньше не плакал. И пока солнце не утонуло за горизонтом, оставив по небу кроваво-красный след, убитый горем охотник сидел на том же месте и издавал странный стон, похожий на голос волка, который тоскует по умершей паре. И когда король вышел на балкон своего замка посмотреть на кровавый закат, насмешливая улыбка явилась на его прекрасном лице. — Я говорил тебе, Уильям, что люди — слабые существа. Они чувствуют боль… — тихо промолвил он сам себе. Но вдруг почуял, как скверно задрожала земля, будто замок осаждало многочисленное войско, что мчало прямо из леса. Какой безумец поведёт своих воинов в саму преисподнюю? Король расхохотался, предчувствуя, сколько новых душ он поглотит. Но то были не люди… Рассвирепевшая стая волков неслась нескончаемым потоком серых, вздыбленных спин. Будто бы все души, погубленные безжалостным королём, шли войной по зову своего вожака.