DrabbleArt

      Живая веточка нежно-белых яблоневых цветов в волосах — символ искреннего, оголённого до нервов чувства. Грелль всегда незаметно прикалывал ее к прическе перед каждым выступлением. Зрителям всё равно, они не отличат искусственные цветы от живых. Но, может, отличит он… Эта веточка была для него одного. Молодой режиссёр театра каждый раз перед представлением, в смокинге, подшитом и отглаженном по всем правилам его безупречной фигуры, садился в партер, опирался локтем на колено и смотрел своими немигающими бездушными глазами. И остальная толпа в зале сразу становилась никчёмной обезличенной массой с одинаково улыбающимися, как у игрушечных клоунов, ртами. И среди них — он. И Грелль воскресал, расцветал, как цветок яблони, играл, отдавался новой роли без остатка, душой и сердцем прикованный к нему одному. Каждый выход на сцену как последний, словно чувствовал, что сегодня он действительно умрёт — не способной лгать Корделией у ног убитого горем отца, или одинокой, потерянной в жестоком человеческом мире Офелией — в чужой могиле, или юной Джульеттой, храбро бросившей вызов родительскому слову, — на груди мёртвого возлюбленного. И Грелль умирал с трепетной радостью в груди, зная, что умирает для него. А выходя на поклон, утопая в шуме назойливых рукоплесканий, в ушах сливающемся в жужжание мух, с болью выдавливал из себя привычно благодарную улыбку и заплаканными, будто бы от радости, глазами смотрел в зал, встречался взглядом с ним, истово веря, что сможет отогреть каменное сердце своего короля. — Ромео, как мне жаль, что ты Ромео! Отринь отца да имя измени… О да, действительно, как жаль… Произнося эти слова, Грелль и впрямь представлял, что под балконом на него влюблённо смотрит не этот субтильный паренёк в обтягивающих лосинах с приклеенными ресницами и дурно загримированным шлюховатым лицом, а тот, бесчеловечно прекрасный, бесчеловечно холодный мужчина, образом которого грезила и болела душа. Но стоило занавесу опуститься, а толпе ротозеев разойтись по домам, мужчина фирменно поджимал губы и качал головой. — В твоей игре нет ни одного живого чувства, Грелль. Я не верю тебе. Мне не составит труда найти замену такому бездарному актёру, как ты, — ритуально, однотонно произносил снова и снова, брезгливо отстранял, не давая к себе прикоснуться, и исчезал, оставляя совсем одного. Безысходность, в которой нельзя найти ответа ни на один вопрос, рвала сердце острыми зубами и когтями. Он не видел в актёре человека, но Греллю это даже нравилось, ибо жизнь на сцене давно заменила обычную, а все исполненные роли уживались в одном теле размноженной личностью. Оставшись один в закулисье, Грелль давал волю рыданиям, сдержанным под маской сумасшедшей весёлости. И бережно прижимал к губам душистую и непомятую яблоневую веточку, будто мироточащий образ — горячее, трепещущее сердце в последний дар бессердечному властителю ледяного королевства. И в этом сердце вновь теплилась надежда, что Уильям наконец поверит его чувствам и наконец ответит взаимностью только тогда, когда Грелль отыграет безупречно, когда станет самым лучшим для него. Но как? Что он мог сделать? Что могло повелеть ему его израненное сердце? Но оно повелело… И вот настал заветный день, когда Грелль вышел на подмостки, несказанно счастливый, потому что знал: этот спектакль надолго останется в сердцах людей и самое главное — в сердце возлюбленного. Больше в себе не сомневался, а в груди замирало чувство приятной тревоги, словно от первой любви. Это его звёздный час. — Сюда идут? Я поспешу. Как кстати кинжал Ромео! Вот твои ножны! Останься в них и дай мне умереть… Джульетта в отчаянии прокричала последний монолог, голос сорвался в предсмертный хрип. Острый клинок пронзил судорожно вздрогнувшую грудь. Кровь быстро растекалась алым пятном по платью, нежно-белому, как лепестки цветов яблони в волосах…