DrabbleArt

— Нет. Вам сюда нельзя, леди. Королева не велела никого пускать. — О ужас! У вас пуговицы расстегнулись на самом заманчивом месте!.. Какой стыд! А ведь вы приличный мужчина! — едва сдерживая смех, демонстративно возмутилась Элла. Ворвалась в обеденную залу — её не волновало, что у королевы уже с самого утра очередной важный приём, пусть даже в день её именин, и что слуга у дверей был совершенно не намерен впускать Эллу — пробежала мимо одинаково толстых, угрюмых и разодетых в пух и прах мужчин, что сидели вкруг стола и смотрели на неё, словно бы их застали за очень непотребным занятием. — Они расцвели! Всё-таки расцвели! Я знала! Я успела! — не сдерживая радости, кричала Элла. Щёки раскраснелись от быстрого бега, волосы растрепались и выбились из косы. Задыхаясь, хохоча и дрожа от счастья, держала в руках букет первых ландышей, разбавленных нежной синевой лесных фиалок — под цвет ленты, которую вынула из косы, чтобы перевязать цветы. — Я знала, что они расцветут точно на ваши именины! Сегодня всё на белом свете славит вашу красоту, моя леди! И трава, и цветы, и птицы! И я… — не давая себе остыть, она зарделась ещё сильнее, конечно, не от того, что все эти мужчины на неё глазели. Королева, что сидела во главе стола, не сразу повернула к девушке голову, туго стянутую замысловатыми петлями чёрных косиц. Даже и не повернула, только бросила в сторону усталый, почти смирившийся взгляд на живое воплощение своего тяжкого бремени. — О Святая Мария, Иосиф… Габриэлла, вернись к себе, — привыкши держать себя при гостях, тихо сказала она. Уже даже не бранит, не кричит, не просит быть леди и вести себя прилично. Не видит в этом смысла да и время не хочет зря тратить. Просто прогоняет. Элла всё ещё протягивает цветы. Худые острые плечи королевы напрягаются под чёрной сеткой кружева, она садится ровнее и скрещивает руки на груди, а в усталом взгляде сквозит неприязнь. Даже теперь она безумно прекрасна… — Убери это, Габриэлла. И выйди, — говорит уже внятнее, настойчивее, холоднее, как последнее предупреждение. И отворачивается, сделав вид, что никакого конфуза и не произошло. Никогда не бывает нежна. В её чувствах к Элле нет даже обидного снисхождения, как к глупому ребёнку. Она просто терпит, искренне надеясь, что это возмутительное безобразие однажды само собой освободит её жизнь. Больно и страшно, оттого что она больше не кричит, не пронзает тем взглядом, от которого все мужчины, имеющие честь с ней говорить, потупляли глаза, не бьёт по лицу до брызнувшей на платье крови. Но вдвойне больнее и страшнее становится, когда из-за чёрного полукружия воротника королевы показывается маленькая человечье-крысиная головка, выглядывает из-под красного капюшона одной половиной лица. Маленький, зоркий глаз сверкает злорадным огоньком. Вот только кроме Эллы, никто не замечает этот огонёк. Крыс приникает к уху королевы, хотя едва ли достаёт ей до плеча, что-то шепчет, не спуская глаз с Эллы. Человек ли он или слуга тёмных сил, околдовавший всё королевство? Но эта тварь уже давно сидела по правую руку королевы, но напоминать о своём существовании стала только после того, как Элла потеряла отца… Девушка крепче прижимает цветы к груди, как что-то очень дорогое, что могут отнять, и, набравшись гордости, уходит прочь. Она не будет плакать — она сильная, она воин, каким был её отец. Она достойна служить своей королеве наравне с её благородными рыцарями. Королева любит её и никогда не предаст, просто хочет воспитать её стойкой и хладнокровной, под стать себе. Жаль только, что так и не сделала королеве достойного подарка… Запершись одна в комнате, Элла слегка успокаивается, веселеет и берётся дурачиться. — Именем Иисуса клянусь защищать вашу честь, моя госпожа, и словом, и оружием, и горячим сердцем своим… — возглашает она, церемонно упав на одно колено и склонив голову, будто припадая губами к изысканно тонкой, бледной руке, душистой от лавандового масла. И, долго не продержавшись в тишине с серьёзным лицом, заливалась смехом. Веселье мгновенно покидает, когда в дверь стучат. Знает: это он. А если не открыть?.. Крыс тихо входит, в руках его — тарелка едой. Бросить бы её ему в морду. — Ты, наверное, голодна, — дребезжит тонким, крысиным голоском. — Носить еду — работа прислуги. Не думала, что ты себя так низко ценишь, — не глядя в его сторону, бросает Элла слова, выдавливает из себя презрительную насмешку, хотя знает, что это оружие против него бессильно. — Излишней заносчивостью такую, как наша королева, к себе не расположить. Надо уметь влезать людям в души, Элла, понимать, чего они хотят. Ты бы тоже училась. Он произносит это так спокойно, без насмешки и не гордясь. Но Элла твёрдо знает — ей даже не надо поворачиваться к нему — длинный, красный капюшон его падает, более не скрывая перекошенной на сторону шеи и человечье-крысиного двуличия: одна половина лица, где повреждён нерв, мертвенно застыла, другая улыбается углом плотно сжатого кривого рта. Элла не понимает, почему так боится его. Только его одного. Особенно, когда он запирает дверь на засов. — Льстишь себе. Она тебя просто использует, смеётся над тобой. Когда поймёт, кто ты, вышвырнет к чёрту. Элла глядит на него сверху вниз, пытаясь вложить в этот взгляд всю свою ненависть и поразить ею насмерть. Его кривая улыбка лезет почти что за ухо, подвижные мышцы лица сводит судорогой, под редкими, белёсыми крысиными волосами проступают вены. — О, дорогая!.. Она и так знает обо мне всё. А вот о тебе.? Не думаю, не думаю… Мм… Интересно, кому она скорее поверит? Убогой, скорбной на голову девочке-приживалке, над которой за глаза все потешаются, или своему главному советнику, которого в случае чего поддержит всё королевство? Говорит с таким диким упоением, что в атрофированном углу рта выступает слюна. Элла без стеснения плюёт в его крысиную рожу, уже не может остановиться и ударяет кулаком в челюсть, которая, к сожалению, всё равно ничего не чувствует. Но это только приносит ему большее наслаждение. — Тшш… — прижимая палец к губам, подходит он ближе. — Будь твой отец жив, его бы очень огорчило, какая злая и непослушная у него дочь. Элла… Я знаю, как тебе плохо. Я всего лишь хочу утешить тебя. Не бойся. Расскажи мне, как ты скучаешь по своему отцу, кроме меня, тебе некому открыть душу, я знаю, я всё о тебе знаю… «Я всё о тебе знаю», — он повторяет это, как заговор. Почему Элла каждый раз превращается в совершенную идиотку и верит ему?! Элла презирает себя больше, чем его. Презирает, за то, что не может выдрать зубами его проклятый язык. За то, что не может достать нож, что всегда прячет под кроватью, и вспороть ему брюхо, как свинье. За то, что совсем бессильна перед ним, бессильна и совсем одна. Презирает за слёзы, которые неудержимо текут по щекам, когда крысиная рука с жадно скрюченными пальцами скользит под платье. — Не надо плакать, Элла, — уговаривает он, взяв другой рукой за подбородок. — Девушка должна радоваться, что желанна для мужчины. Потому что твоя красота быстро отцветёт и больше никто тебя не возжелает. Королева уже не так молода, но в тебе ведь кровь простолюдинки, Элла, природа не позволит тебе сохранить свою красоту так долго, как ей. И ничего более не остается, кроме как обратиться к Богу, умолять его, чтобы избавил мир от этого чудовища, отправил его обратно в ад. Почему Бог не слышит?.. Почему он никогда не слышит?! И тогда, достигнув апогея боли, одиночества и безнадежности, когда ночью Крыс прокрадывается в её спальню, возникает за спиной, и смердящая блошиной крысиной шкурой рука зажимает рот, Элла мечтает, как вырвется отсюда… Побежит из комнаты, наверх, в покои своей королевы, без стука, без разрешения, вовсе без слов, просто юркнув под одеяло, вслепую, на ощупь, телом к телу, невыплаканными рыданиями в грудь, губами по лицу, душой, ещё живой, не допитой чудовищем. Зная, что больше никогда не прогонит, что поверит, что защитит. И под утро разомлев желанным телом, поддастся нежным, не сравнимым с крысиными, ласкам. Элла мечтает… Но конечно, никогда ничего этого не сделает, не заплачет и не пожалуется, потому что должна быть сильной, достойной своей госпожи. И всякий раз за завтраком встречаясь с королевой взглядами, лишь распахивает всеми силами душу, чтобы та увидела, чтобы почувствовала, сколько там боли. Но она не видит. Потому что Крыс всегда по её правую руку. Почему, ну почему она не замечает его уродства, почему поддаётся его колдовским чарам? Ведь она сильнее его! И Элла утешает себя тем, что королева на самом деле всё знает, она, конечно, не любит его, просто хочет разбить его чёрное сердце, хочет заставить его страдать, как страдает Элла! В честь своих именин королева устроила роскошное пиршество. Пьяные глаза крыса искусительно посвёркивали огоньками из-под капюшона. Элла закружилась в буйном, жарком танце. Кажется, она наконец услышала Бога, он, как всегда, призывал смириться. Смириться с тем, что никто не поможет, никто не развеет тёмные чары крысиного колдуна… Счастливая, распалённая от вина, она прижалась горячей грудью, которую не стягивала тугая шнуровка, к возникшему рядом Крысу. — Хочешь, я сегодня буду хорошей девочкой? — сладко шепчет ему, скаля зубы в дерзкой, хмельной улыбке. О нет, королева никогда не заставит её быть леди. Элла впивается в его губы, терзает их в долгом, возбуждающем поцелуе, прикусывает язык, который недавно хотела вырвать. Она несказанно счастлива, вся дрожит от нетерпения, прижимаясь бедром к выпирающему твёрдому куску крысиных мышц. — Закрой глаза, дорогой. Я хочу сделать тебе сюрприз. Тебе понравится… Крыс больше не способен мыслить ни головой, ни сердцем. Он позволяет завязать себе глаза той же лентой, что связывала букет ландышей для королевы. Элла отлично помнит то тихое, романтичное место, где Крыс впервые овладел ей, почти сразу после смерти отца. Рукой — под одежду, неторопливо, мучительно раздразнивая мужское желание, сжимает покрепче единственное оружие, которым он сейчас обладал. Затыкает рот новым поцелуем, чтобы поглотить визг крысы, в брюхо которой вонзили острое лезвие ножа. Элла так и не смогла удержаться, больно соблазнителен вкус солёной, горячей, свежей крови. Выдернув нож, толкнула тщедушное, вертлявое тело в яму с жидкими, вязкими, как болотная трясина, нечистотами, в которые так легко случайно упасть спьяну и увязнуть. Захлебывающиеся вопли в яме, чавкающее барахтанье тела, что отчаянно боролось за жизнь, не сразу смолкли. Элла бережно отёрла росистой травой рукоять ножа и улыбнулась своему отражению в сверкающем серебре. Она всё-таки успела сделать королеве достойный подарок.