DrabbleArt

      Её чёрная леди всегда просыпается рано, даже (о боги!) в выходной, гримирует синяки под глазами, хотя они её не портят, никогда не ходит голой по дому, принципиально, не потому что стесняется, но просто — Элла нашла этому разгадку — считает непристойным нечаянно оголить вместе с телом грубо зарубцованную душу. Каждое утро сама сплетает из чёрной, длинной густоты волос тугие косы вокруг и поперёк головы — этого уж Элле, которую Бог наградил руками из задницы, катастрофически не понять — чтобы в течение дня обращать в особо тяжкое преступление попытку чужих рук потрогать её волосы. А ещё — это забавно, но немного бесит — никогда не носит подаренную Эллой фенечку, а надевает её на фарфоровую руку — подставку для колец. Она почти никогда не готовит — для Эллы это не такая уж и большая потеря, такой леди у плиты стоять и не пристало. Зато гладит рубашки Эллы, ибо что-либо неглаженое в доме для неё всё равно что крест Люцифера для убежденного католика. Приняв утром душ, будит Эллу ритуально-дежурным поцелуем: время любить, без намёков нарывается на нежности, которых Элле никогда для неё не жалко. Но никогда долго не лежит просто в объятиях, ибо взыскивает с себя за каждую минуту безделья. А после заботливо укрывает одеялом с гордой мыслью — Элла научилась их читать — мол, часть сегодняшнего плана выполнила, молодец. Элла не жалуется, притерпелась, привыкла и даже сама невольно подстроилась и душой, и телом под ее распорядок. Зато, когда наступает время любить, у Хельмы никогда не болит голова, а если и болит, она никогда об этом не скажет. И у неё нет ни ПМС, ни простолюдинного чувства юмора, чтобы понимать мужские анекдоты. Зато есть неровный угловатый шрам внизу живота — как попытка мстительной руки батрака изуродовать красоту королевского тела — ровно забитый шипами чёрных роз. Элла любит розы и преподносит их своей чёрной леди нарочно без повода. Ещё любит поздний завтрак на балконе, который сама для неё готовит — даже научилась делать это аккуратно, совсем не заляпав кухню. Хельма сидит напротив, даже теперь не отрываясь от рабочего ноутбука, подносит чашку чая к губам, никогда не оставляя на ней следов от помады, сдержанно зевает в ладонь и остаётся с безупречно не запотевшими очками. И Элла порой задумывается, человек ли она вообще? Но всякий раз утаскивая её в спальню, твёрдо убеждается — Хельма живая и даже очень. Хельма… Созвучно со скандинавской Хель — королевой загробного мира. Элла по-ребячески радуется, гордится и даже чует неладное, до сих пор не понимая почему именно ей повезло оживить и приручить её, безумно сложную, безумно закрытую, безумно прекрасную. Забравшись с ногами на стул, обняв колени, Элла любуется ею одним глазом из-под лохматой алой чёлки, не в силах долго продержаться неподвижно, не удерживает улыбку. Спорит со своим внутренним «я», получится ли сейчас так незаметно протянуть руку, что нарисовать Хельме усы шоколадной пастой? Проигрывает спор, стоит Хельме только отпрянуть и сморщиться. — Перестань! Это же противно! И покормить с ложечки тоже противно, некультурно и пошло, а совсем не мило и нежно. Элла и забыла, что с королевами так себя не ведут… Хельма никогда не повышает голос, а крик возмущения похож на шипение змеи. Она больно кусает. Поэтому чтобы уцелеть, Элле приходится каждый раз притворяться мёртвой — для неё это непростое испытание. Но ненадолго. И в итоге вытягивает одну ногу под столом, трогает её колени, такие острые, как все её черты, способные пронзить сердце насквозь, по чулочной гладкости скользит под юбку. Хельма не поднимает глаз. Но и не протестует… Кладёт ногу на ногу, зажимая в замке ногу Эллы: «Не отпущу. Моя. Навсегда». Вот оно, счастье. Элла до сих пор не понимает, почему её понятия о счастье всегда почитали за детские. И ведь не то чтобы за грязные, безнравственные, запретные. А именно детские… Вот именно это обидно. Никак не возьмёт в толк, почему мечтать о принце на белом коне, роскошном замке и детишках — взрослое, а мечтать о чёрной леди, завтраке на балконе и однокомнатной квартирке — детское… — А я поняла, почему ты такая хмурая. Ты просто хочешь не-е-ежных, до-о-олгих поцелуев, которые тебе пообещал тот парняга с сайта знакомств, если ты прямо сейчас приедешь к нему с анальной пробочкой… — улёгшись локтями на стол, истомно протягивает Элла. Хельма отвечает пусть и недолгой, но всё же улыбкой. Элла счастлива, что подняла ей настроение. И теперь ее уже не остановить. — И ведь он не уточнил, что эта пробочка должна быть в тебе. Очень возможно, что он хотел, чтобы ты ему её засадила. Скажи, что у тебя есть вещи покрупнее пробочки. — Элла… — чёрная леди смотрит как на ребёнка, которому никак не объяснить, что смеяться над больными людьми нельзя. Элла, пожалуй, одна знает, как неоднозначно это хладнокровие и какая не единожды разбитая и склеенная хрупкость спрятана за ним. И хочется забрать из её пальцев сигарету, чтобы крепче затянуться её, такой родной и ценной, как сокровище, болью. Хочется оторвать башку любой твари, кто хотя бы помыслит причинить ей новую. Хочется отдавать своё тепло, пусть не бесконечное, но регенерируемое, чтобы душа её не остыла. Хочется, как может, неумело, несуразно, но до помрачения сильно… любить.