DrabbleArt

      Эта ночь — Эрик ручался — последняя. Последняя судорога, в которой искорёжилась его недогнившая, упрямо и по-дурацки протестующая душа. Последний побег. Ведь по большому счёту не от Департамента бежал, где все дружные коллеги заведомо подписались под его смертным приговором и никому из них наверняка даже угрожать не пришлось. От себя самого удирал, от твари внутри, которую знатно подкормил, с чистой совестью позволил дожрать в себе то, что ещё корчилось в попытке любить, которая теперь ненасытно и бесцеремонно рвалась с цепи к Алану. Эрик безумно устал. Право же, если б в опере этот маленький упрямый «герой» не привёл его в чувства кулаком в нос, Эрик сделал бы прекрасную глупость — прыгнуть с ложи прямо под косы жнецов с ручной собачкой-демоном на подхвате. Там уж неважно, от кого принять смерть, важно, что быструю и, даст Бог, безболезненную. Отчаяние достигло того уровня, когда ничего не нужно, кроме как рвануть с низкого старта в совершенно уже безразличное ничто. И прихватить с собой Алана, ибо Эрик смирился с тем, что не просто загнанный в угол убийца поневоле, а вполне себе породистая эгоистичная тварюга, против которой бездейственны даже мольбы любимого — единственного ангела-хранителя, который из последних сил продолжал бороться за его никчемную душу. Ну конечно, Эрик ведь не трус и не слабак! Конечно, он продолжит сражаться с ветряными мельницами, продолжит добивать Алана своей супергеройской, суперидиотской идеей спасения, в которую, по правде, сам не особо верил! Он уже почти (вот же прогресс, мать его!) перестал винить в его болезни Бога, чёрта, жнецов, людей — всех, кроме себя. Всю ненависть, с которой когда-то хотелось сокрушить мир, теперь чесались руки направить против твари, тупыми клыками жующей кишки затравленной в угол души. Его мальчик заметно повзрослел за эту ночь. За свою последнюю ночь. Уже не кричал, не бил в отчаянии по лицу, не закрывал своим щуплым телом попавшуюся Эрику под горячую руку жертву. Он просто, спокойно и тихо (обладая ангельским даром внушения, не иначе) снял очки, чтобы, наверное, честно и порознь со всеми звероловами, что рыщут по следу убийцы, взял Эрика за руку, увёл домой, выпоил почти силой два стакана джина и пообещал, что завтра, неясно каким образом и с какой бы стати, но обязательно всё будет хорошо. Кто кого теперь лечил и спасал? Ирония. И Эрик, не психуя, не возражая, не круша квартиру и не покрывая ругательством всякую просьбу успокоиться, а как-то уже отупело, отравленно и пустынно понимал, что под этим «всё будет хорошо» Алан подразумевает отнюдь не свое чудесное исцеление. И не боясь обжечься, изгадить душу о горькие губы Эрика, его смелый, несчастный мальчик давал прочесть в своих глазах о том, что сейчас хочет просто чтобы не одиноко, чтобы тихо, мечтательно, небезнадежно и нестрашно. Чтобы как раньше, как впервые… И Эрик, будь не так пьян, рванулся бы из квартиры на воздух, который наглухо перекрыли слёзы, нашёл бы на свою голову не одну последнюю, а всяко больше душ, не факт что невинных, а уже просто всё, что подвернётся, и уже не во имя самоутешения, самообмана и святого идиотизма, а просто от боли — такой, что уж слишком, что до вопля в кровь, до агонии, такой, что до сих пор хочешь рвануть из собственной шкуры и бежать, бежать, бежать в то желанное, чёрное, пустое ничто… Вот только Эрик — пас. Ползёт туда, куда ведут, почти что тащат, любимые руки, — в спальню, в кровать. Исторгает из себя что-то тупое, перепито-несуразное: — Малыш, ты не понял… Демон уже не там. Демон теперь тут. С тобой. Не боишься? Алан давно понимает, давно терпит, давно любит. Даже пытается не ругать его за плохие слова. Нет, не боится. Ничего никогда не боялся. — Святая вода есть. Побрызгать? Могу и из бутылки облить, чтоб наверняка. Пытается шутить. Эрик смеётся не от шуток, а от строгого голоса, которым он это делает. И даже ненадолго забывает, что его мальчик умирает, пока тот, заботливо отвернувшись, не прихватывает руками безнадежно раскалывающееся сердце. Боли на двоих, кажется, поровну. Обменяться бы. Или одному забрать всё целиком, что Алан постоянно норовит сделать и не понимает, что с него уже довольно. И теперь его не надо просить — сам, аккуратно раздев и раздевшись, ложится рядом. «Если совершишь еще один грех, по крайней мере соверши его со мной, а не с тем, кто этого совсем не заслужил», — говорит его взгляд, и губы, и всё тело. Вплотную. В прочном замке объятий. До удушения. До хруста костей. До подтёков на тонкой коже. Чтобы вместе — в один сон. Или в смерть. Чтобы не разлучили, если так будет нужно. А ведь иначе не будет. И пьяно-помешанным сердцем осознав это и потеряв остатки разума, Эрик в панике, в слезах, в бешенстве голодной твари придавливает любимое, пока ещё не отнятое существо всем телом и, уже не находя в себе сил на нежность и запреты на безнравственное, обладает им. В последний раз. Вцепившись ему в волосы руками, зубами, изнывающим нутром, из которого выдернули душу. С патологической ревностью к болезни и к смерти, как к кому-то живому, как к самой ненавистной мрази, которую так просто не убьёшь. Алан не сопротивляется. Только впиваясь ногтями ему в шею, раскрывается, не боясь принять в себя больше его отравительной, сокрушающей боли. Чтобы, может быть, прямо сейчас. Быстро. Незаметно. На одном дыхании. Вместе. И когда неуправляемая тварина не насытилась, но изнемогла, исторгла из тела свою сущность вместе с семенем, когда сознание отключилось от всех источников питания, Эрик засыпает.       Утром, ещё на грани сна и реальности, услышал, что колотят в дверь. Сердце зашлось, моментально отрезвило разум, понял, что из Департамента кого-то прислали. С минуту лежал неподвижно, уткнувшись лицом в одеяло, в дикой растерянности решаясь схватить пилу и прирезать себя, но не мог собраться с силами. Страшно. Ещё вчера ничего не стоило это сделать. Теперь при мысли о смерти сердце колотилось, как у последнего труса. — Эрик! Чувак, открой, не дури! Новость хорошая есть! Удивился, услышав за дверью звонкий голос Рона. Пусть вчера в опере он тоже бросался на Эрика вместе со всей сворой собак, странно, что Уилл прислал его. Хотя что странного? Простодушный юнец, которому легко вдолбить в голову призвание героя-избавителя, — удобная приманка. С Уилла станется. Новость хорошая. Конечно-конечно… Эрик через силу бросил быстрый взгляд на одеяло, под которым, прижавшись к стене, лежал Алан. Не тронул, боясь прикоснуться к холодному, неподвижному телу. Натянув штаны и прихватив пилу, подошёл к двери и осторожно приблизился к глазку. По ту сторону двери маячила лохматая голова Отелло. Ему-то какая печаль до всего? — Эрик, тебе никто не желает зла. По крайней мере до твоих отношений с Департаментом нам нет дела. Прошу, успокойся и открой дверь, — объяснил, стараясь выглядеть спокойным, хотя голос изменял ему. — Эрик, у Алана нет шипа смерти! — протолкнувшись к двери, заорал Рон прямо в глазок. Эрик содрогнулся, как будто в пучок нервов воткнули иглу. Рука машинально легла на щеколду. Не снимая дверной цепочки, отпер. — Что? — закинув пилу на плечо, враждебно глянул в щель. — Чувак, ты, надеюсь, пока не наделал никаких глупостей? Алан не умирает, у него нет никакого шипа смерти! Ох, твою-то мать..! Ну и заварушку мы все устроили! — нервно жестикулируя, разорялся Рон притихшим голосом, потому что Отелло то и дело толкал его плечом. — Тихо-тихо, Рональд, помолчи. Эрик, ты впустишь нас или нет? Мы же не можем разговаривать с тобой через дверь. С чувством глупой, счастливой надежды и всё же не отступающей угрозы Эрик снял цепочку с двери и позволил им войти. — Почему вы двое пришли? Уильям прислал вас? — спросил, крепко взявшись за ручку пилы. — Да нет же! Мы пришли, просто… ох, блин, он единственный, кто оказался на моей стороне. На твоей, точнее… ну, по крайней мере, не против тебя… — Рон кивнул в сторону Отелло и виновато опустил глаза. — Даже мистер Сатклифф хочет тебе глаза на жопу натянуть. Он сам так сказал… Теперь сам понимаю, до чего это дерьмово, когда все против тебя. Чувак, ты это… прости за вчера. Сам понимаешь, в драке крышу сносит, стадный инстинкт и всё такое. — Рональд, пожалуйста, оставь пока свои эмоции, — серьёзно пресёк его Отелло. — Эрик, послушай, никакого шипа смерти нет — это легенда, которую ты очень серьезно воспринял. Вместо этого тебе бы следовало поинтересоваться, какие проблемы со здоровьем были у Алана при жизни, в частности дефект межпредсердной перегородки. — Да какое это теперь имеет значение?! — раздраженно вскричал Эрик, совершенно не понимая, к чему он клонит. — Может быть, и никакого, если бы эту болезнь не дополнила гомеостатическая деменция — редкий синдром у жнецов, когда физическое тело буквально забывает, что умерло не по естественным причинам. — Ты прикинь, я вчера отчитываться пришёл, а все на кипише, даже Уильям! Ещё проводка сдохла. И бабах!! И темно! И всех сразу заглючило: «Диверсия! Тревога! Он теперь здесь! Ловите его, ловите!» А тут Отелло под шумок: «Так и так, типа, ты в курсе, что шип не шип?» Я сразу очухался: «Ты, блин, почему раньше это не узнал?!» — не удержавшись, перебил Рон. — Что?.. Что ещё за..? — растерянно прохрипел Эрик. — Значит, Алан не умрёт? — Ну… По всем подсчётам, он должен был умереть сегодня ночью. Вернее, его организм должен был сымитировать смерть, которая продлится не дольше часа. Голова, пульсирующая острой болью, закружилась. Обмякая, Эрик пошатнулся, и подоспевший Рон усадил его на диванчик в коридоре. Рука парня ощутимо дрожала, дотрагиваясь до плеча убийцы, однако не отпускала. Ещё не успел очерстветь душой. — Чувак, тобой овладел демон, искушал тебя, заставлял поверить в эту сказку про шип. Если бы Алан не увёл тебя..! Ох, дерьмо… Даже страшно подумать, чем могло всё кончиться. Не воспринимая половины слов, на грани беспамятства, Эрик механично поднялся и пошёл в спальню. Следом послышался торопливый топот Рона. Раскрыв одеяло, положил руку на лоб Алана - благодатно тёплый. Юноша сонно поморщился, прихватил простынь слабыми спросонья пальцами и взглянул на любимого и на незваных гостей приоткрытыми удивлёнными глазами.