Кому на Руси жить хорошо

Свят закрывает глаза, облокачивается спиной о деревянную стену и длинно устало выдыхает. — Ну чего ты кручинишься? — спрашивает Михаил, стуча ложкой по днищу глиняного горшочка. Святу не нужно на Московского смотреть, чтобы знать, какое выражение сейчас живёт на его лице. — Сколько-то лет прошло? Меньше сотни даже. Мы ведь только-только отстраиваться по-человечески начали. Щас Казань возьмём, и дело вообще в гору пойдет. Вернётся твой брат, никуда не денется. Говорит Михаил уверенно, без привычного уже лукавства, а только Свят ему всё равно не верит. Может для Москвы сотня — вообще-то уже полная — лет и ничего не значит, да только для Новгорода это огромная пасть лет. Он за эти года вырос, окреп, купечество за глотку взял, город, опять же, отстроил, землями занялся. А брат как сгинул, пропав в пожаре, так и не объявился. Свят каждый день ждал весточки с потихоньку оживающего Городца, но в письмах всегда были только отчёты о строительстве да торговых путях. Ничего о вышедшем из-под сгнивших завалов мужчине или… Или, на худой конец, ничейном ребенке. — Ты не понимаешь, — тихо говорит Свят, жуя губу, — ведь ни слова о нем нет. Москва давится гречкой, кашляет пару раз, спрашивает возмущённо: — Это я-то не понимаю? Ты ничего не перепутал, братка? Свят ему не отвечает. Глупость он, конечно, сморозил. Чувствам поддался. Уж кто-то, а Москва знал толк и в пожарах, и в потерях, и в старших братьях, пусть Киев с Минском и были ему названными. Рассказывать ему о том, как страшно просыпаться в ночи от стоящих в голове криков бесполезно и бессмысленно. — Ты послушай, — продолжает Москва, но в дверь стучат, выкрикивая его имя. — Войди! В распахнутую щель заглядывает взъерошенный холоп, которого, как Свят помнил, кликали Йежей. Он шмыгает носом, утираясь грязным рукавом, говорит, шепелявя из-за потерянных передних зубов: — Тута барин, по вас просить прибыли. Говорять, мол, к главному надо. Михаил поднимает светлую бровь, хмыкает, чуть насмешливо: — А кто пришел? Король прусский? Че-ж ты сразу к князю-то не пошел? Холоп тушуется, снова трёт нос. — Ну не король, — говорит смущённо, — мужик какой-то. Бледный, седой, глаза как бельма. Я думаю, может колдун или волхв? Дворовые спужалися, а вот к вам побежал. Негоже колдунов прогонять. А, барин? Уважите? Миша вздыхает так тяжело, что Святу становится чуть-чуть легче. — Я не… — начинает Московский, но замирает, выпучивая глаза. Свят тоже застывает в оцепенении наблюдая, как за спиной Йежи вырастает черная широкая тень. Она поднимает худую руку с когтистыми пальцами, распахивает красный рот, сипит что-то невнятное и делает шаг в комнату, оттесняя окоченевшего от ужаса холопа. Вытцветшие глаза заглядывают Святу прямо в душу, и тень хрипит: — Свя-а-а-т. Новгород не визжит. В конце-концов он взрослый мужчина, воин и вообще это наверняка схватившийся за ложку — как за единственное оружие в комнате — Михаил. Тень надвигается, будто чума. Ее лицо невозможно разобрать из-за налипших на лицо черных пател и грязи, но у Свята возникает ощущение, что он смотрит в лицо черту. — Господи, спаси, — шепчет он одними губами и, неожиданно, фигура останавливается. Воодушевленный, Свят на пробу крестится, потом ещё и ещё. Тень отступает, поворачивается к Михаилу, который тут же осеняет себя крестом. Прямо зажатой в руке ложкой. — Иже Еси на Небеси, — лопочет холоп, бухаясь на пол, — Пресвятая Богородица, защити от, и все святые угодники, защитите от умертвия, спасите, помогите. Свят-свят-свят! — Свят-свят-свят, — эхом отзывается Михаил, уже с пола. Свят бы тоже не отказался сейчас встать на колени, но лавка под задницей и стол перед грудью не дали бы сделать этого правильно. Так что он только крестится, смотря, как умертвие — никакой не колдун вовсе! — обводит глазами помещение и снова делает к нему шаг. — Свя-а-а-т, — тянет оно хрипло и тоже, Господи, прости, крестится. Длинная ладонь вытягивается и ложится Святославу прямо на макушку, отдавая могильным холодом. — Во-о-т ты где, — хрипит бледное горло, — Я-а-а иска-а-ал тебя. Сердце у Свята как-то нехорошо екает, а мир вокруг накреняется и темнеет. «Зато брата увижу», — с каким-то отчаяньем думает он, погружаясь в небытие. *** — …а письмо ты прислать не мог? — Не мог! Я тут никого не знаю. А вдруг вороги? Ты тут ещё сидишь, кто тебя вообще сюда позвал? — А меня звать не нужно, я сам прихожу! Свят ворочается на жёсткой лавке, мычит, чувствуя как пульсирует в висках. Голоса, громкие, знакомые, будто звон колокольный, заполняют его разум, не давая сосредоточиться. — Вот, он в себя приходит! Йежа, подай барину воды, да помоги подняться. Свят, ты меня слышишь? Свят слышит. Подхваченный сильными руками, он поднимается с лавки и тяжело открывает глаза. Лицо Михаила перед ним бледное и обеспокоенное, но совершенно точно живое. Свят выдыхает облегченно. Значит, не помер он. Переводит взгляд в бок и снова. А может всё-таки и да. За плечом Московского, бедный, но с лихорадочным румянцем на щеках стоит… Радим. — М-м-ми… — хрипит Свят, давясь ужасом, но Михаил только башкой трясет: — Живой он, живой. Не призрак, не умертвие. Говорит, что пришел в себя в реке недалеко отсюда. Запутался в сетях. И сразу к тебе пошел. Волновался, что тебя тоже сожгли. Он же этой сотни лет не помнит вовсе. — А… — А письмо не прислал, потому что боялся, что вокруг все ещё враги. Сам и пришел. Радим кивает и осторожно укладывает ладонь — вовсе не ледяную, а просто прохладную — Святу на руку. Говорит тихо: — Вырос ты, братец. Я тебя даже и не узнал сразу. Свят сглатывает, поворачивает руку, едва сжимая пальцы брата. Открывает рот, но вместо заготовленной на случай встречи, речи, выдыхает: — Господи, помилуй.