Абберация

Киса объебанным чувствует себя, когда в радиусе трех метров и ближе Борю видит, отпечатывает на сетчатке глаз и никак не может отвести взгляд. Внутри раскаленная лава растекается, вулканы просыпаются, уже как, лет пять смиренной горой стоявшие без движения. Откуда чувства проявившиеся понять никак не может: всегда девочки нравились, он ведь не пидор. Но смириться с представленной ситуацией уже успел, обработал информацию от и до, прошерстил в голове все обрывки воспоминаний и наконец принял себя. Того, кем и является — не сформировавшийся личностью с бушующими гормонами, когда трахать хочется все и вся. Только вот одного не понимает: почему трепет такой в нем Хенкин вызывает? Все хочется себе ебало разбить, когда несвойственное ему поведение проявляется, даже если они наедине сидят. При людях злиться, потому что не может себя в полной мере контролировать. Контроль — эффективность, приход к нужному результату при полном наблюдении за процессом. Ваня не следит, не стоит над душой, как всегда пускает все на самотек. И когда чувства достигнут своего апогея — приходит облегчение, долгожданный отпуск от перенапряжения, невменяемой чувствительности и сумасшедшей одержимости. Киса собственник, ему нужно чтобы только его, только с ним. В центре внимания объекта. И у него получается, потому что Хенк одержим им не меньше. Руки ведут по чужой шее ниже, стягивая объемную куртку. Поцелуй выходит агрессивным, Киса кусается, пытаясь сбросить вещь хотя бы на пол, даже не допуская вариант повесить на крючок в жалком метре от него. К стене с силой жмут, уже под свитер холодными пальцами забираясь. Хенк спускается ниже, дыханием опаляя шею: целует, кусает. Ваня зарывается в светлые волосы, оттягивает, жмется еще ближе, задыхается практически в ворохе смешанных эмоций. Когда друзья вопросы начинают задавать, Киса не сдерживается, орет во всю глотку, что не пидор ни разу, а Боря в стороне тихой мышью сзади стоит. У него внутри удушливо просит помощи последняя бабочка, выжигает внутренности, разливая бокал ненависти, отвращения и тошноты. Бокал в последствии лопается, только чувствует он к ситуации это, а не к Кисе. И в очередной раз хочется сквозь землю провалиться; понять, что с его чувствами не так. И неудивительно, когда Кислов в этот же вечер вваливается в окно его комнаты, извиняется в своем репертуаре криво и совсем не по-интеллигентски, но Хенк все равно прощает, потому что по-другому не может. Не сможет без этого придурка со своеобразным характером, любознательностью, манерностью. И он готов простить не один такой выкидыш, лишь бы он рядом был. И какой-то частью осознает, что это нездорово вовсе, но отпускать не хочется. Задевает бедром угол, матерится тихо в губы, дальше толкает Хенкина в комнату. Тот посмеивается и тут же целует, язык в чужой рот проталкивая. На губах мелкие ранки кровоточат, сердце стучит, затмевая остальные звуки. Хочется всего и сразу, не думать вообще: раствориться в моменте, позже воспоминания обязательно осядут приятным послевкусием Кисиной ментоловой жвачки. Снимает с себя худи, остается в футболке легкой, а с Вани свитер стягивает, покрывает мокрыми поцелуями открывшиеся участки, пока мелкими шажками к кровати следуют. Существуют исключения, когда совсем правда хуйню сморозил, Киса признается, докапывается до истины, вскрывая все обиды Хенка. Они научились за время их недо-отношений говорить. Говорить они учились еще в детстве, когда первым словом должно было быть «Мама», а не «Блять». Так же научились недоговаривать в том далеком юном возрасте, когда врать нужно было уже уметь. Но сейчас так не работает: Боря напрямую все недовольства распишет, по полочкам расставит, чтобы красиво-криво было. Но правдиво. А Киса за ним повторит, попытается сделать попытки исправить, чтобы больше Хенка своими выкидонами не задевать. Они две параллельные прямые, не пересекающиеся нигде, но в своем роде одинаковые. Точки их соприкосновения держатся тонкой нитью на бухле, травке и подростковом максимализме — это их максимум. Надеяться на счастливый конец в их истории нельзя, оба прекрасно понимают, но остаются жить в моменте, пока позволяет собственный мозг. Падает на кровать, утягивая за собой Борю. Тот все никак на растрепанного и возбужденного Кису насмотреться не может, выглядит до безумия красиво. Ваня становится тактильным таким, лезет целоваться, смотрит так, что колени подкашиваться непроизвольно начинают и уже тянется к спортивкам чужим. Киса его точно хлопнет за засос на видном месте, но контролировать себя сейчас не в приоритете Хенкина. Он не в кондиции, ему хорошо-плохо от чувств, его из стороны в сторону метает. Стояк откровенно мешает, но когда парень под ним еле слышно стонет, вздрагивает от холодных прикосновений — не волнует ничего. Из рюкзака достает презервативы и лубрикант, кидая на кровать рядом, после чего слышит тихое на выдохе: «Сука», от Кисы. В момент, когда выявляется факт близости их родителей, Ваня рвет и мечет, а Боря пытается защитить родного отца. Ловит на себе оскорбленный, полный досады, взгляд и все разом стихает. Лишь бы это не было началом конца. Киса обижен, ему не импонирует эта херня от слова совсем. Ему бы косяк выкурить и поспать, но обстоятельства складываются иначе, так как спокойно спит он только рядом с Борей. В остальные моменты просыпается от каждого шороха в тихой квартире, и занимает себя самобичеванием. Вводит один палец, недовольное шипение заставляет напрячься, но далее все идет лучше. Кисе время нужно: ему похуй на все, за исключением того, когда он выступает в роли пассива. Безусловно, он кайф ловит, когда в центре внимания Хенка, все в данный момент сосредоточено только на нем. Чтобы легче было решает проблему банальной дрочкой, Кислов на плечах чужих руки в кулаки сжимает и стонет, голову откидывая назад. Говорили, что всегда трудности будут, но ты должен держаться до конца, не отступать ни на шаг и смело идти вперед с припиской: «Пошло все нахуй». Киса держится, когда Хенк начинает балаболить об училке своей. Когда говорит, что к ней на дополнительные ходит домой, про казус с Раулем и прочую шнягу. Ревность в нем плоды собирает, а агрессия по бошке ударяет звонко. Собственничество в нем заиграло только сейчас, оказавшись на месте Бори, и Кислов наконец понял свой величайший проеб. Потому что сосался по-пьяни он не один раз, случайно подцепив девушку на тусовке-вписке. Неприязнь к самому себе растет в геометрической прогрессии, заставляет злиться на окружающих. Только не на самого себя. Член входит практически безболезненно, Киса целует мокро, отдаваясь на полную. Звуки давно смешались в голове: он чувствует себя объебанным окончательно, когда чувствует толчок и зажимается весь. С ним он чувствует максимум из того, что вообще еще может. Все маски слетают разом, оставляя самого себя. Чувствительного, тактильного и эмоционального. *** Просыпается, почти сразу ощущая головную боль. Зажмуривается от слишком яркого света, бьющего в глаза. В тишине квартиры непонятно, есть ли кто еще, но Киса рядом с собой Хенка не находит. Его родители удачно съебались куда-то, Ваня так и не понял в каком направлении. А сестра убежала к новому хахалю при первом же попавшемся случае. Сон постепенно улетучивается, Ваня накидывает футболку своего горе-парня, обуславливая это тем, что в его свитере будет неудобно и душно. Закутывается в одеяло и все еще пытается отойти, но явный недосып предшествующих ночей дает о себе знать. — Доброе утро, — в комнату вваливается Хенкин, уже одетый-разодетый, коротко улыбаясь, — или дня, пиздец ты поспать. — Завали, законный выходной, — хмурится Киса, принимая сидячее положение. Растрепанный, сонный он выглядит так миловидно, не скажешь, что ебала бьет уже на уровне профессионала. Рядом приземляется Боря, и через несколько секунд Ваня уже голову на него кладет, вздыхая. И перед тем, как снова провалиться в сон, чувствует пальцы, перебирающие его волосы.