Мой капитан

      В лагере последние дни выдались особенно напряжёнными, а в отдельных блоках и вовсе случился настоящий переполох. До всех тотчас дошёл слух о выявлении очередного особо провинившегося преступника, который пытался ко всему прочему весьма примитивным способом скрыть своё гнусное прошлое. Я узнал о происходящем мимоходом, когда меня повторно вызвали в канцелярию, спешно организованную Фроловым, для уточнения обстоятельств подписания мною преступного приказа. Кроме того, мне стало понятно, что комиссар умышленно умолчал известную ему информацию о моём разжаловании, рассчитывая упростить готовящееся судебное разбирательство. Отчасти я был с ним согласен. Именно поэтому, пусть меня и задевала подобная спешка, я не предпринял ни единой попытки изменить ситуацию. Так уж повелось, что на меня часто смотрели косо — не по той, так по иной причине.       Камера при штабном бараке, где в пору ударивших морозов было особенно тяжело находиться, располагалась между столовой и лазаретом. Пожалуй, самое выгодное место для того, чтобы быть в курсе всех лагерных новостей. Дважды в день один из помощников по кухне — мальчик в телогрейке темно-горчичного цвета на несколько размеров больше, с белым фартуком, повязанным поверх, и меховой шапке — приносил мне кусок хлеба, миску почти остывшей несолёной похлёбки с мясом и половник пшённой каши.       — Эй, фриц! Давай, бери! — сурово окликал меня малец всякий раз, когда подавал нехитрые харчи в узенькое дверное окошко.       На строительные работы меня больше не отправляли, что стало настоящей пыткой. Сутками напролёт я развлекал себя тем, что ходил из угла в угол, тщетно пытаясь согреться. Не знаю, чего именно опасался Фролов, но побег я уж точно затевать не стал бы. Да и другие пленные на такое решались крайне редко. Во всяком случае в нашем лагере я никогда не слышал ни о чём подобном. Куда бежать в стране, где всё дышит ненавистью к тебе? Не имея карт, продовольствия, плана, подходящих документов и одежды подобный замысел обречён на провал. Да ещё вдобавок ко всему зимой, когда даже собака лишний раз из конуры носа не высунет. Комиссар определённо считал меня либо глупцом, либо авантюристом, а возможно, ему виделось во мне и то, и другое разом. В любом случае подобная опасливость меня изрядно позабавила.       Лишён я был также и визитов в единственное местное увеселительное заведение — старый кинозал, всем своим видом и антуражем походивший на сельский амбар. С потрёпанным и прохудившимся в нескольких местах экраном и жёсткими деревянными лавками, это место было единственным, где я ощущал отголоски другой жизни, далёкой от бесконечного ужаса, чуждой и непонятной, но увлекательной и по-своему самобытной.       Репертуар был скуден, однако «Цирк», «Волгу-Волгу» и «Трактористов» крутили настолько часто, что я буквально заучил их наизусть. Во всяком случае смотреть на ту жизнь, что была здесь до войны, было в разы приятнее, чем лицезреть отвратительные и шокирующие кадры советской кинохроники, запечатлевшие горы трупов в засыпанных известью рвах и печи крематориев в концлагерях. Я никогда не пытался делать вид, будто увиденное меня удивляет и приводит в недоумение: я всегда знал о том, что происходит ещё задолго до того, как был переведён на Восточный фронт. И ненавидел себя, поняв, что смог воспротивиться лишь тогда, когда от меня потребовали личного участия в этом омерзительном действе.       Мне снова начало казаться, что прежняя жизнь не более чем иллюзия. Я всё время думал о Германии, о том, какой она была, какой стала и какой могла бы стать, о родном Вюрцбурге, куда мне вряд ли доведётся вернуться, о могиле матери, которую я так и не увижу, об отце, судьба которого должна была послужить для меня предостережением, а не образцом для подражания. Меня угнетало осознание беспомощности перед сделанным выбором.       Здесь, в Архангельске, я оказался в конце октября сорок четвёртого. Наш этап прибыл вечером. Несмотря на позднее время, среди населения быстро распространилась весть об этом. При подходе к пропускному пункту лагеря по обе стороны вдоль пути следования собрались большие группы людей — местных жителей, которым впервые выпала возможность поглазеть на солдат хвалёной гитлеровской армии. «Довоевались, сволочи!», «Убийцы, насильники!», «Вот они — представители высшей расы!» — неслись отовсюду возгласы.       В тот день я слишком много размышлял о том, какая тонкая грань проходит между отрицанием и надеждой, ведь примириться — значит отпустить… Однако у меня ни разу не возникло мысли, будто жизнь ко мне несправедлива. Случаются обстоятельства, когда невозможно остаться в стороне, а понятие об отдельной личности становится бессмысленным, несущественным и даже кощунственным. Всякий раз, когда я чувствовал исходящую от людей ненависть, мне было легко её принять: в любом разрушительном чувстве присутствует своя — особая — гармония. Куда тяжелее было вынести презрение, ведь кроме него в тех угрюмых выкриках не ощущалось более ничего. А когда враг теряет привилегию быть ненавидимым, он становится по-настоящему жалким.       Тогда мне казалось, что я не задержусь в архангельском лагере надолго. После того, как я попал в плен, меня, подлатав, пересылали из одного пункта в другой, из одной местности в другую так часто, что не всегда удавалось запомнить их названия. Пленных то и дело гоняли на возведение дамб и рытьё окопов, разборы завалов и строительство жилых кварталов в разрушенных городах. Дизентерия и брюшной тиф во время подобных акций становились приговором. Многие пленные — истощённые, грязные, завшивлённые — не выдерживали долгих изнурительных этапов. Но мне везло. Если можно, конечно, считать всё ранее произошедшее со мной везением… Порой я был уверен, что это не более, чем чья-то злая насмешка — не иметь возможности поставить точку в собственной истории.       В один из дней, когда я был вызван Фроловым на очередной изматывающий допрос, мне стало известно, что дело начато в отношении ещё одного военнопленного, переведённого из другого отделения. Я не был знаком с ним лично, но часто встречал его во время сменных дежурств на строительных объектах. К нему никогда ни у кого не возникало вопросов: есть люди настолько обыкновенные и невзрачные, что обладают необъяснимым талантом всегда пребывать в тени.       Шлоссер был тих и вежлив со всеми, не выпячивался, работал исправно, отчего находился на хорошем счету у лагерного начальства. Неприметный и немногословный, он всегда знал, где раздобыть курева. О нём было известно лишь то, что он, являясь фельдфебелем, заведовал снабженческими перевозками для обеспечения всем необходимым боевых групп войск. Многие удивились, узнав, что всё это время за личиной неприметного лагерного обитателя скрывался оберштурмфюрер войск СС и начальник полиции безопасности в Слониме, Орше, Полоцке и Орле Вальтер Метцгер, ответственный за уничтожение более тридцати тысяч советских граждан. Его славная биография настолько впечатлила Фролова, что тот на время и думать забыл о моей незадавшейся карьере коменданта.       Я не ошибся, решив, что комиссару важно было организовать показательный процесс. Трибуналы, проводимые в лагерях, являлись открытыми, и присутствовать на них могли как члены персонала, так и пленные. Участие последних нередко и вовсе было обязательным, ведь ничто так сильно не держит в напряжении и необходимом тонусе, как неотвратимость справедливого наказания. Однако для меня оказаться на одной скамье подсудимых с кем-то, подобным Метцгеру, было по-особенному язвительной насмешкой судьбы. К тому же Фролов не собирался ограничиваться лагерными стенами и принял решение провести слушания по делу в городе, что в свою очередь привлекло ещё больше зрителей и представителей прессы. Мне оставалось лишь смириться со сложившимся положением дел.       …Суд начался в полдень субботы. В зале городского дома культуры было многолюдно. Нас с Метцгером доставили к зданию под конвоем и провели через чёрный ход. Судебный переводчик, приставленный к нам на время процесса, следил, чтобы мы правильно заполнили соответствующие документы перед слушанием и не пытались взаимодействовать друг с другом.       Кроме самого Фролова, занявшего место у центральной трибуны, в помещении присутствовали судья — полковник юстиции, секретарь и военный прокурор, которому предстояло озвучить суть обвинения и запросить надлежащую меру наказания. Адвокаты также были нам предоставлены; Фролов не был бы собой, если бы не удосужился соблюсти все возможные формальности.       Обвинение зачитывалось больше часа; сначала по делу Метцгера, затем — по моему. Присутствующие в зале горожане разглядывали нас с нескрываемым любопытством, граничащим разве что с брезгливостью и презрением.       — Какое количество людей было уничтожено за время вашего пребывания на посту начальника полиции безопасности? — обратился через переводчика к Метцгеру прокурор.       — Я считаю, что… тысяч тридцать… — помешкав, ответил тот.       — Вы можете назвать точное количество?       — Нет, лишь приблизительное.       — Вы не вели учёт?       — Не всегда. Порой было не до того.       Метцгер подробно рассказал о расправах над семьями, подозреваемыми в связях с партизанами, в Орше и Полоцке. Для этих целей было создано несколько лагерей смерти, которые в интересах конспирации по всем документам проходили как «трудовые». Женщин и стариков умерщвляли с помощью душегубок; детей морили голодом.       — Расскажите о случае расстрела вашей командой в 1943 году под Оршей двухсот человек, — заговорил, поднявшись со своего места, Фролов. — В свидетельских показаниях значится, что вы не только отдавали приказ, но и лично участвовали в расправе.       — Да, припоминаю. Это было в июле, — неспешно согласился Метцгер.       — Скольких вы застрелили лично? — уточнил вопрос комиссар.       — Человек пять или семь…       — У вас определённо проблемы с точными цифрами! — констатировал Фролов.       — Дело не в точности, — спокойно заметил Метцгер и продолжил: — Каждый раз во время расстрелов я лично убивал нескольких человек, чтобы показать своим подчинённым, каким должен быть хороший гестаповец.       В зале поднялись гул и возмущённый ропот.       — Сейчас вы по-прежнему считаете себя хорошим гестаповцем? — решил уточнить комиссар.       — Я был ответственным и усердным солдатом. Но я должен признать провал нашего дела.       — Вы жалеете?       Метцгер промолчал.       — Среди тех двух сотен расстрелянных советских граждан было около сорока детей разного возраста. За что вы расстреляли их? — продолжал Фролов.       — Это были дети коммунистов, — недоуменно ответил Метцгер. — Их вина заключалась в коммунистическом мировоззрении их семей.       — А у вас есть дети?       — Да, трое.       — Какого возраста?       — Пяти, семи и девяти лет.       — Их можно обвинить в нацистском мировоззрении их отца и расстрелять?       — Нет! Конечно, нет! — возмутился Метцгер.       — Так почему же вы расстреляли сорок советских детей?       — Они всё равно были представителями другой расы. Их жизни не имели ценности и смысла.       Негодующий шум в зале стал ещё громче. «Изувер!», «К стенке фашистюгу!» — то и дело выкрикивали присутствующие.       Метцгер казался безразличным.       Когда очередь дошла до меня, прокурор попросил в подробностях рассказать об обстоятельствах казни двадцати человек в Вилейске в феврале сорок второго года. Утаивать я ничего не собирался, но и оправдываться был не намерен: мне не хотелось казаться всем присутствующим, а более самому себе, трусом, торгующимся за собственную шкуру, утверждая, будто делал всё возможное, чтобы избежать большего количества жертв. Мне отчаянно хотелось покончить со своим затянувшимся опостылевшим мытарством.       — Я отдал приказ расстрелять двадцать человек заложников в качестве наказания за убийство коменданта города. Я сменил его на этой должности.       — Отдавали ли вы другие подобные приказы в тот период? — обратился ко мне Фролов.       — Не отдавал.       — А что насчёт деревни Идалино? Она находилась в сфере ответственности вилейской комендатуры и была уничтожена вместе со всеми жителями весной сорок второго.       — Об уничтожении деревни я приказа не отдавал.       Метцгер, сидящий поодаль, язвительно хмыкнул.       — Если не вы, то кто? — допытывался Фролов.       — Минское управление.       — В обход вас — коменданта города?       — Так точно.       Комиссар дал понять суду и присутствующим, что ставит под сомнение правдивость моих показаний, однако намеренно настаивать на своём видении ситуации не стал.       В конце концов, излишнее давление с его стороны при всей тяжести обвинения было и без того бессмысленным. Как бессмысленными были и выступления адвокатов, утверждавших, что подсудимые, безусловно, виноваты, но заслуживают поблажки, так как, во-первых, не стали отрицать очевидное и пошли на сотрудничество со следствием, а во-вторых, только выполняли приказы высшего руководства своей страны. Формальности были соблюдены, а всё другое не имело веса.       — Николай Васильевич, — обратился судья к Фролову, прервав мои горькие размышления, — у вас есть, что добавить?       Комиссар не стал подниматься на трибуну. Он вышел в центр зала и, обратившись к публике, отметил:       — Прокурор требует приговорить обоих преступников к высшей мере наказания — расстрелу. Я хочу обратиться с просьбой к суду удовлетворить это ходатайство.       Зал взорвался аплодисментами и возгласами одобрения. Метцгер, потупив взгляд, заметно разнервничался.       Суду не потребовалось много времени, чтобы согласиться с прокурором и вынести окончательный приговор. Когда он был озвучен, я, в сущности, не почувствовал ничего. И я не стал бы спорить и обжаловать его даже если бы у меня было такое право. Когда-то, собственноручно подписав приказ о казни, я был уверен, что действую на благо тех, кого пытался спасти. Но чужая жизнь не разменная монета, и ею нельзя жертвовать ради достижения личных целей. У меня была возможность отказаться выполнять приказ и предстать перед Шнайдером гораздо раньше, но я смалодушничал и позволил себе забыть, что благими намерениями дорога вымощена вовсе не к чистой совести.       Когда конвойный после оглашения приговора сопровождал меня обратно к месту заключения, в городе поднялась снежная буря. Впереди снова ждали холодные морозные дни. А я думал лишь о том, что теперь это не имеет никакого значения, ведь пережидать придётся не так уж и долго...