Мой капитан

      Середина осени выдалась ветреной и дождливой. Ливни шли несколько недель кряду, и на передовой случилась передышка. Учитывая то пекло, которое всем своим гнётом обрушилось на наш взвод несколькими месяцами ранее, непогода была весьма кстати. Я не ожидал излишних церемоний и был готов к тяготам фронтовой жизни: во время польской и французской кампаний мне довелось провести в окопах достаточно времени. Однако война на Восточном фронте отличалась особой жестокостью не только на оккупированных территориях, но и на поле боя. Особенно для тех, кто посмел предать доверие фюрера.       Мы не являлись солдатами. Мы были заключёнными. Нас считали недостойными носить оружие, выдавали его исключительно по мере необходимости. Единственное оружие, которого у нас было вдоволь и количество которого никто не сверял, — сапёрные лопатки.       Всего за первый месяц личный состав нашего взвода поменялся практически полностью, а те, кто продержался дольше остальных, имели полное право считаться «старожилами». Потери были очень велики, и если тебе довелось знать кого-то дольше недели, то вы с ним вполне могли называть себя добрыми друзьями. Командование расходовало подразделения, подобно нашему, не задумываясь, как расходуют бракованные боеприпасы, которых вдоволь. Мы понимали, что приговорены к смерти, а её отсрочка — лишь дело времени.       — Я мог бы пить грог на углу у Фанни, а затем гулять по набережной вдоль Рейна. Или заниматься наукой. Я работал над диссертацией в Дюссельдорфе. Теперь уж мне её не закончить… — кряхтел тучный, но проворный Уве, волоча окоченевший труп красноармейца вдоль траншеи к могильному рву.       Рыть землю довелось под бесконечно моросящим мелким дождём. Подобная рутина здорово отвлекала от мыслей об обыденности смерти. Мы все — свои, враги — словно стали кусками мяса без душ и имён. Потерь никогда не было достаточно. Черты лица заострились, голос стал хриплым, одежда отсырела и липла к телу, но всё ощущалось легче. Мир вокруг был просторной холодной покойницкой, и это больше не вызывало ровным счётом никаких чувств.       — Снова философствовать потянуло? — недовольно огрызнулся Макс, которого в шутку называли денщиком за его привычку таскать за всеми вещмешки с поклажей и перекладывать с места на место то, что плохо лежало.       — К-контузия сказ-зывается! — хохотнул Вилли.       Уве был «старичком» в нашем взводе. Когда я прибыл, он тут же стал вводить меня в курс дела. Видимо, он прознал о моём офицерском звании и посчитал, что от меня будет больше проку, чем от остальных. По бумагам, взвод должен был комплектоваться разжалованными офицерами, нёсшими службу в оккупационных администрациях, но на деле к нам присылали всех подряд.       — Ну смотри! И ты будешь удивляться через месяц, что я все ещё обретаюсь тут, хотя с виду не жилец! — рассмеялся он тогда.       Теперь же, собирая по полю трупы убитых, Уве в который раз ударился в размышления об упущенных возможностях и прелестях мирной жизни, снова расковыряв самым беспардонным образом опостылевшую каждому мозоль.       — Никак не могу привыкнуть. Выворачивает, как в первый раз. Мы все могли бы быть где-то ещё. Заниматься тем, что… — не унимался он.       — Заткнёшься ты?! — не на шутку разошёлся Макс.       Поодаль лежали тела наших солдат. Для того, чтобы их похоронить, следовало вырыть другую яму, но сил на это ни у кого не было.       — А если в одну яму всех сбросить? А, Герхард, ты как думаешь? — обратился Уве ко мне.       — А не один ли хрен? — встрял Макс. — Им уже всё равно с кем гнить — с нами или с ними…       — С-смотрите! Этот ещё, к-ка-кажется, д-дышит, — склонился Вилли над каким-то русским.       Вилли был с нами всего восьмой день. Будучи в вермахте новобранцем, он бросил оружие в первом же бою. «Я об-быч-чно н-нормально г-говорю. Эт-то вот с-сейчас нач-чалось», — оправдывался он в день прибытия в штрафбат, пытаясь унять дрожь в руках.       — Добей его, Вилли… — посоветовал Макс.       — Он совсем з-зель-лёный. М-мальчишка.       — Ты ему не поможешь. У него кишки наизнанку и пробито лёгкое.       Пытаясь выйти к переправе, чтобы разведать местность для наших частей, мы нарвались на русских диверсантов. Подступы к нужному нам участку были заминированы и, в добавок ко всему, дороги развезло так, что пройти с обозом там было бы невозможно. Мы вынуждены были засесть у ручья и ждать, когда схлынет дождь. Ожидание затянулось на трое суток, после чего пришлось разбираться с минным заграждением. Мины были противопехотные, в деревянном корпусе, и искать их приходилось металлическими щупами наобум, что увеличивало затраченное время и число покалеченных. Когда с этим было покончено, мы двинулись в сторону Велижа, где и нарвались на засаду. Из нашего отряда в двенадцать человек в живых осталось лишь четверо.       — Мямля, ну! Скорее! Фонарь на подходе! — крикнул Макс замешкавшемуся Вилли.       — К ч-чёрту это! П-пусть сам п-помирает!       Клауса Бреннеке — обер-лейтенанта, командующего нашим взводом, — прозвали Фонарём за его многочисленные и бессмысленные монологи о том, что ему поручено осветить нам, заблудшим овцам, дорогу к исправлению. Что он имел в виду, было понятно лишь ему самому, ведь в подразделениях, подобных нашему, речь об амнистии или реабилитации не велась вовсе. Никому здесь не было дела ни до фюрера, ни до величия. Всё, что мы делали, — выживали. Когда-то я презирал солдат, отправляемых в штрафные подразделения. Их называли живыми мертвецами и считали подлецами и трусами. Теперь же я сам оказался в их числе. Для вермахта мы были отребьем.       — Чего вы возитесь? — заорал Бреннеке.       Его худощавая нервная фигура, привычка сильно жестикулировать и неуверенный тон голоса, переходящий на фальцет каждый раз, когда он кого-то отчитывал, выдавали в нём невежду.       — А вот и наш неунывающий баварец! — прогундел себе под нос Уве.       — Дальше сунуться не выходит! Если где и можно разбить лагерь, так на этом месте. Но его сперва следует расчистить от тел, — объяснил я обер-лейтенанту.       — Тупорылая возня! Значит, пойдёте вверх по реке! — заорал Бреннеке.       — Слишком плохая затея. Там местность как на ладони. Всех ребят положили, а подкрепление…       — Молчать, Рат! Какое право ты имел задерживать отряд на этом участке? Бросай свои командирские замашки! Ты тут никто! Каждый из вас! Решили подставить меня?       Бреннеке почти что перешёл на визг, однако никто и ухом не повёл.       — Не уссысь от переизбытка чувств, дудочник, — продолжал бубнить Уве.       — При всём… уважении, — сплюнул Макс, — если пойдём дальше, то всем хана: и частям, что идут за нами, и твоей заднице. Во тут вместе с ними приляжешь, обер!       — Молчать! Или ты тут самый умный?       — Да нет... Передо мной ещё трое...       — У м-меня всё чеш-шется, — встрял Вилли.       Бреннеке перекосило.       — Расскажешь это иванам, когда они возьмут тебя за задницу! — расхохотался Макс. — Может, и обойдётся!       — Угу…       Бреннеке не хватало опыта и дальновидности. К тому же он был из тех, кто не умеет признавать ошибки. Ему стоило огромных усилий понять, что терять нам в самом деле нечего. Макс не опасался открыто демонстрировать ему свою неприязнь. В штрафном взводе он оказался по той причине, что не боялся оспаривать приказы своего командира и ставить под сомнение его компетентность. В целом, Макс был живым примером того, что люди не меняются.       — Т-так а с этим ч-что д-делать? Ну, г-глянь, М-макс! — ткнул пальцем в сторону хрипящего русского Вилли.       Вилли не мог решиться добить раненого. И каждый внутри себя надеялся, что это сделает кто-то другой — проявит милосердие, немыслимое в других обстоятельствах и в другой жизни. Мне было жаль тех парней, что полегли здесь днём ранее. Имён некоторых я даже не успел запомнить. Мне было жаль Вилли. И Макса. И Уве. Я чувствовал ответственность за них. Они смотрели на меня как на старшего и доверяли мне. Я должен был взять на себя эту вину. Ещё одну. И я отпустил затвор трофейной винтовки…       Когда всё было закончено, мы собрались оценить проделанную работу. Песочные бугры с камнями, испещрившие могильную насыпь, были похожи на алтари, а осень пахла смертью и прелыми листьями.       — Эй, капитан, сигаретку? — подскочил Уве.       Бреннеке скорчил недовольную гримасу. Ему не нравилось, когда ребята так ко мне обращались.       — З-завтра на их м-месте буд-дем мы… — протянул Вилли.       — Не переживай! — хлопнул его по плечу Макс. — Я — так уж и быть — тебя закопаю. Улучу минутку. А то того и гляди — собаки большевистские по всей округе растащат! Вот будет умора!       — Т-ты уж п-постарайся.       Вилли мгновенно сник.       — Мне с-сказали, я ссыкло. А я не ссыкло. Я убить не могу.       — Ладно тебе… — вздохнул Уве.       Дождь усиливался, а для меня всё вокруг удушающе пахло гарью. Казалось, будто раскалённый песок забивает нос и горло. Я снова утратил чувство реальности. Следовало привести голову в порядок, чтобы иметь возможность оценить ситуацию и действовать здраво, но выходило убого.       ...Спустя неделю мы вышли к пустой деревне. Вокруг, казалось, не было ни души. В поисках воды и чего-нибудь съестного мы разбрелись по дворам. В одном из полуразрушенных домов на окраине я увидел на стене треснувшее затёртое зеркало. В отражении на меня смотрел уставший поседевший человек, лица которого я не помнил. Окна в доме были выбиты. По деревянному полу были разбросаны детские игрушки, а под потолком скрипела пустая люлька. Не хотелось думать о том, что там произошло, но увиденное не давало покоя. Я то и дело ловил себя на лжи, вспоминал то, чего никогда не происходило. Мне всё чаще казалось, что сознание играет со мной в злые игры.       В те дни я очень много думал о Вере, и мысли о ней позволили мне не сойти с ума. Я не знал, в безопасности ли она, но отчаянно на это надеялся. Разглядывая старые пожелтевшие фотографии в покинутом доме, я вспомнил, как однажды зимним днём возле комендатуры она, нечаянно поскользнувшись, рассыпала на снегу доверенные ей документы. Я курил, стоя на крыльце, и хотел было помочь ей их собрать, как поймал на себе её настороженный взгляд исподлобья. Так смотрят на опасного зверя, не понимая, чего от него ожидать. Кажется, это было в первые дни после моего прибытия...       — Ну что, завтра ещё один день? Последний? Как думаешь, капитан? — прервал мои мысли Макс, внезапно возникнув в дверном проёме.       — Кто знает, Макс... Кто знает...       Будущее по-прежнему оставалось неопределённым. Пусть нам и казалось, что все ответы давно известны...