Лего

Как она скучает! Не любит долгие переписки и разговоры по телефону. Не любит видеосвязь. Не особо принимает соцсети (с самого детства под запретом), а сейчас и вовсе опасны для нее. Но сегодня. Огромных усилий стоило сдержаться и не написать: ВОТ Я! НАСТОЯЩАЯ Я! И ТЫ! ТЫ, ПО КОТОРОЙ Я ДИКО СКУЧАЮ! Перечитана вся легенда, которую излили выше, просмотрены фото, видео. Составлена общая картина ее якобы теперешней жизни. Мэри. Она тоже рада. Она рада в каждом диалоге. И сейчас это видно. Ощущается через волны. Через это расстояние. Через все. Часто спрашивает, почему нельзя созвониться. И там, выше, всегда находится ответ, который ее устраивает. Николь перебирает пальцами сенсорные буквы, а в глазах слезы. Страх сосредоточен на нервных окончаниях. Страх, что ее черное зло может не одобрить. Накажет за это и заберет телефон. Нельзя допустить. Все в меру. Узнаёт, как дела. «Расскажи обо всем за время, что я не рядом» — хочется требовать. Но покорно принимается и за период с конца последнего разговора. Не настоящего разговора. Врет, что с ее отношениями все отлично, когда интересуются, хотя даже имя забыла того, который по легенде рядом. Ненавидит себя, когда несет чушь о баре в Нью-Джерси, но продолжает, смиренно двигаясь вдоль четкой грани дозволенного. Сообщения доставляются. Не сразу. Спустя некоторое минутное время. Их проверяют, изучают. Допускают. Но бывают и те, которые требуют переделать. Нет, не яростно ругая и крича о наказании — нет, там ничего такого. Просто желают, чтобы выражения выходили немного иначе. К примеру, последняя фраза: «Я так тебя люблю и невозможно скучаю», недовольно пресекается. Сверху появляется окно с новым диалогом. Собеседник не внесен в телефон, поэтому его имя состоит из шестёрок и девяток, которые соединяются меж собой в телефонный номер: «Чуть сдержаннее!» Ники понимает. Переделывает: «Я тебя люблю и скучаю». Ждет. Через пару минут сообщение доставляется. Она бы переписывалась с Мэри весь день. Все дни напролет, да проверка извне не собирается работать по этому графику. В глазах слезы. Прижимает телефон к себе, оставляя открытым на ярком фото, где они в парке со сладкой ватой в руках, закутывается в плед, опускает лицо в подушку и засыпает.

Ххх

— Тебе пригласительное и звонили несколько раз! Николь, читающая на диване в гостиной, вздрагивает от голоса Миры. Та уже некоторое время сидит в кресле с какими-то бумагами, изучат их, выделяя неточности зеленым маркером. — И куда это меня приглашают? — Алекс сверху. Стоит у стеклянного ограждения, выпуская вверх облако белого дыма. Кажется, что будь в ее возможностях, облако тоже было бы черным. Лицо почти регенерировало. Лишь небольшая царапина на губе еще виднеется. Естественно, ведь ее постоянно касаются зубами, теребя и наслаждаясь легкой болью. — На день рождения Гееенри. — Мира расслабленно тянет, не поднимая головы. — Кто такой, мать его, Генри? — Твой племянник. Ему сегодня год. Николь слушает разговор, не убирая глаз из книги, а брови удивленно ползут вверх. — О боги! — Даже услышать можно, как Алекс закатывает глаза. Она движется по направлению к крайней лестнице, тихо стуча пальцами по перилам. — И нахрена, скажи мне на милость, меня туда зовут? Мира все-таки отрывается от бумаг. — Потому что ты его тетя, а Ариэль твоя сестра. Нужно хоть раз сходить. Ты не удосужилась за два года повидать Либби, так хоть тут поведи себя не как сволочь. Соло нарисовывается справа от Николь, опираясь о спинку дивана. — Ну, за сволочь лишу тебя премии, — как бы между прочим говорит, а Мира цокая, поднимает глаза к потолку. Видимо, не впервые слышит подобное. — Либби? Серьезно? Их родили сразу старыми? Что за подбор имен? Праздновать на кладбище, поди, собираются. А чего — могилы — хороший подарок. Я лично оплачу такой выбор. — Лекси! — И бумаги падают с колен от возмущения. — Это же дети! Ты что говоришь? Алекс довольно улыбается, встречаясь взглядом с Ники. — Да мне по барабану. И ты это знаешь. Пусть хоть кого они там рожают, хоронят. Я сегодня иду отдыхать. Мне нужен секс, наркотики и рок-н-ролл. — Ой… Тебе всегда это нужно. Николь в критической близости от левой руки Соло, что упирается в мягкую опору. И теперь видит. Видит, что на тату те самые кружки / абстрактные кляксы — это на самом деле отпечатки пальцев. Они как бусины, соединены ровной черной линией, уходящей под черную ткань. Раздается трель. Телефон Миры. Она отвечает и как-то быстро тускнеет. Ее тихое «Да. Понятно. Нет, не знала» больно режет слух. Руки немного начинают трястись, а на лице растерянность. Прощается. Тяжелый вздох и тихое: «Черт». — Опять? — Голос рядом вновь заставляет немного вздрогнуть. — Да. Чувствуется, как спинка дивана пустеет. Алекс садится в кресло с телефоном у уха. — Малк, пробей: Мартин Дэвис. Восемнадцать. — Тишина. Видимо, чего-то ожидает. Через пару минут: — Сорок седьмой? … За что? … Сколько? … Перечислят. Сюда, ко мне пусть везут. — Отключается. Мира уже не сдерживает слез. И Остин впервые видит ее такой. Ей хочется что-то сделать: утешить, обнять. Но она не знает к месту ли подобное. — Может, лучше я сама бы… — Нет! Хватит. Я тебе и так на уступки пошла в прошлые разы. Больше не жди. — Встает. — Буду у себя. Приедут — позови.

Ххх

Когда по рации докладывают о полицейской машине, Николь чувствует, что рука в ее ладонях трясется. Они все это время сидели с Мирой рядом. Молча. В душу никто лезть не собирался. Просто очень хотелось, чтобы полегчало человеку. Остин принесла стакан воды из кухни, а также успокоительного на травах, что дала ей Мишель. Входная дверь открывается, слышатся шаги. Первым появляется на глаза Энрике, а за его спиной стоит худощавый черноволосый парень. Он не поднимает глаз. Болотного цвета куртка застегнута на половину, а черных спортивных штанах видна уже засохшая грязь. Его слегка качает, но он упорно держится, стараясь стабилизировать свое тело. Охранник кивает и исчезает. Мира тут же оказывается возле новоявленного гостя. Ничего не говоря, она подталкивает его к креслу. Тот не сопротивляется. Садится, а взгляд все еще прикован к полу. — Как ты мог? — Мягкий женский голос с едва уловимой надрывностью заставляет опущенные плечи парня опуститься еще ниже. — Ты обещал мне! Ты кричал, что больше не станешь, а сам. — И предательские слезы новым потоком льются из голубых глаз. — Мам, прости. Я… — Я уже сто раз это слышала! И потом снова и снова просила тебя отмазать! Ты что со мной делаешь? Как, скажи мне, жить, если ты все время рвешь мою душу на части? Как мне существовать? — Да это просто стечение обстоятельств! Я не хотел, но…- Огрубевший еще едва ли голос Дэвиса младшего прерывается, когда он поднимает глаза и за спиной своей матери, что сидит рядом на диване, видит Ники. — Но? — Соло упирается плечом в каминную колонну, скрестив руки на груди. Всхлип. И не известно, чей: ошеломленного Мартина, расстроенной Миры или не ожидавшей внезапности Николь. Повисает тишина. Парень опять вперивает взгляд в пол, теперь нервно натягивая на ладони рукава куртки. Дети Дэвис хорошо знакомы с Александрой Соло. Они часто посещали этот дом. Разговаривали. Иногда даже жаловались. Ребекка — старшая сестра Мартина, более серьезна и ответственна. Она поступила на юридический, прекрасно зная, что если постарается, если сможет удовлетворить все требования, что если осилит и натянет жилу, то обязательно получит место в компании BlackHell. И это цель. И это условия Соло. «Поблажек не жди!» — Гремело за ужином перед поступлением. «У меня только первоклассные специалисты. Старайся до потери последней нервной клетки.» И девчонка старается. Падает от усталости, пропадает в библиотеках, утопает в дополнительных занятиях. Она действительно знает, чего хочет. В отличие от брата. Мартин с детства увлекался компьютерными технологиями. По этому пути и пошел. Но пошел крайне нестабильно. Втюхался во взрослую жизнь, когда мать дала им с сестрой свободу. Раздолбался, отдавая предпочтение тусовкам, выпивке и теперь еще травке. Часто был задержан. Клялся, что не будет так больше, но спустя месяц все повторялось. Мира уже очень устала от подобного. Он, как и сестра, восхищался Соло. Она нравилась ему своей ледяной натурой и жесткими взглядами на жизнь. Нравились ее позиции, рассуждения. Нравилось соревноваться с ней на волейбольной площадке или мототреке. Может, и его поведение стало небольшой копией ее, когда, будучи еще подростком, он остался в этом доме, а она, пришедшая откуда-то с курткой за плечом, в весьма подпитом, накуренном состоянии провела с ним час, рассказывая о черной жизненной стороне и ее оттенках. Он тогда засмотрелся на влажные губы, туманные, медленно мигающие глаза, на свежий засос на шее. Вменял каждому слову и возбуждался от мурчащего, расслабленного голоса. Да и сама Алекс относилась к этим двум Дэвисам чуть ли не лучше, чем кому бы то ни было. На восемнадцатый день рождения Мартина она сняла особняк, где было все, что требуется подросткам. Вплоть до сауны и запирающихся спален. Выпивка, закуски, музыка — тоже все от нее. Но самое главное воспоминание взрослеющего Дэвиса — подарок. Он в деталях помнит, как громкие басы резко заглушились, толпа под сто человек затихла, а в ворота заехали семь ревущих байков. Он знал, кто это. Радовался, гордился. Особенно, когда Соло сняла черный шлем и раздался шепот восхищения за спиной. Она поманила возбужденного парня пальцем к себе. Изрядно заставила понервничать, ухмыляясь и немного оценивая взглядом. Мартин надеялся, просил и даже немного молился о том, чтоб сейчас ему перепал поцелуй. Пусть мимолетный, пусть в щеку. Но перепало нечто другое. Соло подмигнула, опуская последние сдерживающие силы подростка вниз живота, натянула тот самый матовый шлем, что недавно еще был на ней, на вспотевшую короткостриженую голову и положила дрожащую потную ладонь Дэвиса на черный Kawasaki. Толпа взревела. Сейчас же он боялся. Мать не раз рассказывала, как может «убивать» Александра Соло. Как может уничтожать одними словами. А если слов оказывается мало, то действий достаточно, чтобы отдать концы. В нем прожигали дыру темные глаза. Тишина отдавалась в сердце бешеным ритмом. Спустя долгих пять минут тихий звон сменился хриплой холодностью: — Весело было вчера, я так понимаю. Судя по залогу — очень. — Алекс, прости, я… — Отработаешь. — Черной тенью отрываясь от колонны, Соло скользит вперед. — Сегодня четвертый. Четвертый твой залет, заставивший мать сходить с ума. — До мурашек ледяной хриплый голос, разъедающий кожу. — Ты перешел на что-то тяжелое? — Н-нет. — Ответ быстрый, но скомканный. — В твоей крови галоперидол. — Нависает над сжавшимся парнем, останавливаясь губами у самого уха. — Это… Не… Я… Мне прописали! В его сознание проникает мурчащий хмык. Алекс выравнивается, продолжая смотреть, не отрываясь, на черную макушку парня. — Ники, маленькая моя, что такое галоперидол? Все это время Остин сжимала книгу, боязливо наблюдая за напряжённой картиной. И только сейчас, когда к ней обратились, поняла, как часто дышит и как гулко стучит у нее в висках. — Эм...Нейролептик. Назначают при… — Встряхивает головой, заставляя разум вернуться к стабильной работе. — При шизофрении, маниакальных состояниях, алкогольных психозах… — У тебя шизофрения, красавчик? — Не дает закончить. — Н-нет… — Маниакальное состояние? — Нет, у меня… Нет — Хм… Алкогольный психоз, значит? — Нет же… Я... Еще не до конца слаженная, подростковая шея ощущает не ребяческое сдавливание твердых и напористых пальцев. Мартин оказывается на ногах. Ему нечем дышать. Мира тоже вскакивает, но только несмело топчется, умоляюще постанывая. — Так какого хуя ты, малолетний говнюк, позволяешь подобные выходки, превращая свою мать в белое полотно? — Грозный рык сквозь зубы не сравнится ни с одним криком, который Николь когда-либо слышала. Мартин открывает рот, пытаясь втянуть воздух, и Ники вспоминает себя. Там, у обрыва. Это действительно очень страшно. Ощущения медленной смерти и паники. — Ты, сучонок, в себя поверил, хотя еще из-под юбки не можешь никак вылезти??? — Лекси, прошу тебя… — Пытается Мира, но ее не слышат. — Я уничтожу и тебя и твоих друзей! — Лексии… — Уже более громкое и обреченное. — А ты знаешь, что могу и мне за это ничего не будет! Рука разжимается, и парень оказывается в кресле, громко кашляя и жадно хватая воздух. Соло направляется к лестнице. — Завтра я заберу байк. Чтобы его вернуть, ты должен год быть чист, спокоен и устойчив. — Останавливается на третьей ступени. — А сорвешься хотя бы раз — галоперидол тебе будут колоть уже по назначению, привязывая ремнями к кровати. Свободен!