Конь и Король

Кэйа встал и прижался к Дилюку почти вплотную прежде чем взять вновь наполненный бокал из его рук. Он театрально откинул в сторону мешающиеся у лица пряди, покачивая второй рукой с бокалом, все это время не прерывая контакта с Дилюком: и телом, и глазами. С трудом Кэйа подавил нахлынувшее желание не просто прижиматься к разгоряченному Дилюку рядом, а проскользить всем собою, точно нож по мягкому маслу. Желательно и вовсе к Дилюку приклеиться окончательно, прикипеть, поселиться несчастной жаждущей и жалкой душой на его груди. И не думать больше, не страдать. Прежде чем вобрать в рот вино, Кэйа его по привычке сначала пригубил, прокатив сладость по языку, а затем отхлебнул даже больше, чем следовало бы, и упоенно припал к губам Дилюка, обхватывая его голову ладонями, давя ощутимо тому на щеки и требовательно толкаясь языком. Дилюк открыл рот почти сразу же, стоило ему лишь ощутить теплую влагу, что вот-вот полилась бы по их лицам. Вино во рту быстро нагрелось, и Кэйа пожалел, что оставил свой глаз бога в спальне вместе с верхней одеждой. Его мастерства владения элементом хватило бы на то, чтобы сконцентрировать легкое крио в полости рта. Он требовательно толкнулся языком дальше в Дилюка, поя его дурманящим терпким вином. Жар ударил в голову, словно все тепло их тел сосредоточилось в местах, где губы и языки касались друг друга, сплетаясь и сминаясь. Кэйа почувствовал, как Дилюк шумно сглотнул, как по их щекам все же полились красными ручьями струйки вина, скатываясь по подбородку и повисая щекочущими каплями под челюстью. Но Кэйю это волновало мало. Он вздрогнул, когда несмотря на исчезнувшее из их ртов вино Дилюк продолжил их страстный поцелуй, параллельно с тем устраивая свои руки на Кэйиной заднице, крепко впиваясь пальцами, ясно заявляя о своем собственничестве. Кэйа в голос простонал. Звук шел откуда-то из груди, словно Кэйа и не контролировал его вовсе, хотел завопить, что да! Да! Он полностью принадлежит Дилюку, бери — не хочу, всего, без остатка, от макушки и до кончиков пальцев на ногах. Возбуждение снова ухнуло вниз, прилило к плоти, хотя казалось, что Кэйа немного подостыл, пока лакал вино, то было лишь временным отвлечением. Дилюк вновь сжал руками его ягодицы, поймал губами невнятное мычание Альбериха, а Кэйа в ответ стиснул крепче ладонями лицо Дилюка, отвечая на поцелуй остервенело и жадно. Кэйин язык терзали сладкой пыткой: Дилюк обсасывал его столь старательно — разве что не пыхтел от своих стараний, так, что вино, смешавшееся с их слюной, размазалось по Кэйиному подбородку. Дилюк прикусывал его губы, выдыхая почти огнем, а затем снова и снова утягивал в глубокий влажный поцелуй. Кэйа не мог больше сдерживать себя и хотел было уже плюнуть на продолжение игры, начать тереться о Дилюка и отдаться наконец оргазменной неге, надеясь на следующий второй заход, но в себя его привел отстранившийся вдруг Дилюк, звонко чмокнувший напоследок мокрыми губами: — Не могу больше терпеть, — прошептал, едва совладав с голосом, он. — Хо-хо. Придется, милый. Как я сказал ранее, чем дольше ждешь, тем приятней награда, — шепотом же ответил ему Кэйа, мягко улыбаясь, не до конца при этом веря в стойкость своего духа и железную выдержку. Обычно это была прерогатива Дилюка. Он погладил бледную Дилюкову щеку, слегка царапнув ногтем, небольно и не оставляя следов, но игриво и дразняще, а следом отстранился. Кончик его языка показался меж разомкнутых пухлых губ, манящих, пахнущих вином и пышущих жаром, словно те — два палящих лепестка огненного цветка. Язык исчез так же неожиданно, как и появился. Кэйа ухмыльнулся, внимательно разглядывая Дилюка, ловя каждое микродвижение бровей и губ. — Нравится мой язык? — Он продолжал так же тихо и вкрадчиво, низкими нотами опаляя алеющее ухо Рагнвиндра, а рукой все еще придерживая его под челюстью, машинально водя пальцами по коже. Дилюк скосил взгляд на Кэйины губы, непроизвольно облизывая свои, а затем спешно вернулся к льдисто-синим глазам. — Терзаешь мое самообладание, как рыцарь терзает давно поверженного змея копьем… — он прикрыл глаза, опуская веки, чтобы не видеть столь волнующего лица напротив, а головой же наоборот прильнул плотней к рукам Альбериха, ластясь почти отчаянно, по-кошачьи. — Ты такой романтик, Люк… — Кэйа чмокнул его быстрым поцелуем в уголок губ, затем отпуская: убрал руки, так по-родному лежавшие на скулах Дилюка, следом безвольно опуская их вдоль тела, и отошел на шаг назад. — Какой уж есть. — Следом раздался тихий смешок. И не ясно кому именно он принадлежал. Быть может, сразу обоим. — Словно что-то плохое… Мне, между прочим, это в тебе нравится! Кэйа вернулся в кресло, чуть оправляя штаны, стараясь не задеть паха, обтер рукой подбородок, а затем, поставив оба локтя на стол, бросил весь свой интерес на шахматы: — Тааак, — протянул он, — что тут у нас?