Конь и Король

С трудом вернувшись к игре, Дилюк, ничуть не теряя своего предыдущего контроля, в несколько ходов прижал ферзем уже второго Кэйиного слона. — Ну и ну, — Кэйа разве что не присвистнул — настолько его удивление было полно переигрывания. Дилюк бы состроил в ответ на это угрюмую рожу, но попривык уже к этой Кэйиной причуде. Что-что, а маска не то плута, не то распутной куртизанки, мнящей себя актрисой, настолько прилипла к Кэйе, что проще было не замечать, не поощрять особенным вниманием такое поведение Альбериха. Дилюк не ответил ничего вслух, хотя по легкому еле уловимому изменению в лице Кэйа догадался, что именно зацепило Дилюка. И отчасти даже был благодарен, за отсутствие колкой шпильки в его сторону. Все же они славно проводят вечер, надурманенные сладким вином и возбуждением, и нравоучения Дилюка, что делали его до ужаса похожими на наседку-квочку Джинн, и часто приводящие к небольшим ссорам, были не к месту. Кэйа проводил взглядом руки Дилюка, потянувшиеся к бутылке и блюдцу, что стояли на столе ближе к Кэйе, и на его лице загорелась смешливая улыбка. Он сощурил один глаз, подпирая рукой щеку, забавно плюща ее, поймал едва блеснувший на пару секунд задор в глазах Дилюка, что сменился более обыденным отстраненным выражением лица и чрезмерно насупленными бровями, когда перед Кэйей опустилось блюдце со слегка покачивающимся, словно кровавое море под летним бризом, вином. — Лакай, — голос прозвучал чуть грубее, чем того хотелось, но понятно было, что Дилюк попросту изо всех сил сдерживал свои горячие вновь проснувшиеся чувства и желания, а натянутые палаткой в области паха брюки были отличным тому подтверждением. Словно чувствуя Кэйин интерес, Дилюк переступил с ноги на ногу, а затем уставился на него, ожидая нового представления. Кэйа на миг отвернулся, прикрывая рукой рот, пряча тем самым неудерживаемый более из-за опьянения смешок. А затем он сузил свои глаза до еле заметных щелочек, сверкая льдисто-серебристым, но до одури теплым — даже жарким — взглядом — Как грубо, — весело ответил Кэйа. — Не слишком-то радушная просьба для такого, — он, не отрывая локтей от стола, махнул ладонями в свою сторону, указывая на свое великолепие, — представления! Не сразу поняв, о чем вообще Кэйа, не сразу вспомнив, что сам сказал ранее, Дилюк замер на долю секунды. Переключаться между разумом и желаниями становилось тем сложнее, чем дольше они с Кэйей продолжали эту шахматную партию. — Я смотрю, активная работа языком ни капли тебе его не тупит, — и эта фраза тоже показалась бы грубоватой. Показалась бы таковой кому угодно, но не Кэйе, что уловил в ней даже пару капель отчаянья и мольбы. Дилюк не обманывал, когда говорил, что терпение его держится на честном слове. — Мой язык все еще не устал, если у тебя были на него какие-то планы после этого, — он указал на блюдце с вином. А затем нескромно хихикнув в открытую, привлек Дилюково внимание и высунул язык, показывая его во всей красе. Дилюк коротко хмыкнул, смотря однако за Кэйиным языком в оба. — И это все, что ты скажешь? — Расстроенно потянул Альберих, отмечая, однако, как розовеют скулы Дилюка. В ответ Дилюк лишь хмыкнул еще раз, но уголки его губ взметнулись, чуть дрожа от неудачной попытки Дилюка улыбку сдержать. Кэйе нравилось дурачиться. И с Дилюком: вместе или просто рядом, и без него. Но лучше, конечно, с ним. И детская искрящаяся радость селилась у него под грудью, рассыпаясь нежными светлячками по телу, когда удавалось Дилюка развеселить. — Что ж. Только сегодня, только сейчас, — он вновь замахал руками в свою сторону, — в рамках нашего скромного представления, я выйду на бис! Все ради улыбки самого дорогого, самого почетного и самого-самого зрителя! Кэйа театрально поклонился, под аккомпанемент лишь ширящейся улыбки на лице Дилюка, взмахнул руками в полный их размах, чуть не сбивая со стола два пустых бокала, а затем, стрельнув метко-метко смешливым взглядом, подобрался, скинув игривую спесь, и наклонился таки к блюдцу. И во второй раз Дилюк все так же внимательно и жгуче следил, как старательно Кэйа ласкал несчастное блюдце, лакая вино. И жарко им обоим становилось если не так же, то даже сильнее. В этом наблюдении было что-то свое особенное и пикантное. Можно смотреть — нельзя трогать. И внимание их сверкающих пошлых взглядов заходилось буйным танцем, и звуки, мокрые и тяжелые, были музыкой и единственными нарушителями тишины в кабинете. Дилюк сглатывал каждый раз, когда Кэйа зачерпывал вино, напиваясь и блаженно жмурясь, и не стоял толком на месте, руша набивший оскомину образ безразличного аристократа, мялся, покачивался на ногах, почти дрожал — сдерживался из последних сил, походя на юного жеребца, которому не дают воли. Когда Кэйа заканчивает, чмокая напоследок донце блюдца, Дилюк несдержанно стонет. Тихо и глухо, но даже это Кэйю удивляет. Он растягивает губы в довольной лыбе, понимая какой эффект оказывает на Дилюка. И он рад бы подчиняться своему королю до конца, отдав ему поводья от своего сердца и тела, но что-то темное и опасно-глубокое требует Дилюка зачаровать, запятнать, чтобы тот принадлежал Кэйе хотя бы вполовину настолько, как Кэйа принадлежит Дилюку. И черный, отрешенный совсем взгляд говорит — принадлежит. И даже больше, чем Кэйа сам готов поверить. Он в своем дурмане, не утерев толком губы, тянется к шахматам первым, но Дилюк не был бы Дилюком, если бы следующим же его ответом не стал шах, а затем, после Кэйиного хода, очередная съеденная им белая пешка. Кэйа отчаянно защищая короля и остатки фигур, отступил конем назад, пока Дилюк наполнял для него условленный за сбитую пешку бокал. Кэйа опрокинул в себя вино не глядя, сосредоточившись на поле. Он, напрягая неистово бедра, терпел. В данный момент хотелось уже просто дойти до развязки, пока ни его, ни член Дилюка не лопнули от слишком давящего возбуждения. — Архонты… — тяжело вздохнул Кэйа, до боли впиваясь пальцами в краешек стола. Еще один ход, и Дилюк самодовольно ухмыльнулся — теперь одна из его пешек, та самая, что принесла ему несколько замечательных моментов, проведенных вплотную — тесно-тесно — с пропахшим вином Альберихом, стала вторым ферзем.