Маркиз

Сегодня она всеми силами избегала встречи с экономкой, главной кухаркой и даже самой госпожой Жизель де Витт. Ведь накрахмаленный до хруста воротничок и скромная брошка, прикреплённая к более скромному платью без фартука, были словно клякса на чистом листе. Как увидят её такой, то тут же заподозрят неладное, всеми силами выпытают тайну — уж это искусство им не чуждо, — а потом, конечно же, накажут. Да ещё наругают подружек-служанок, которые, посмеиваясь над задумкой юной Манон, всё-таки помогли желаемое осуществить. Сокровенный каприз. А именно напоследок встретиться с юным маркизом. Безумная мечта, но почему и нет? Люк де Витт всегда был обходителен с ней, разговаривал вежливо, а однажды даже подарил розу из неприкосновенного сада. Служанки постарше, прознав об этом, некрасиво расхохотались, а две из них с похабной улыбочкой отметили, что год назад он также подарил им по розе, а потом, пригласив в покои, их собственные и сорвал. Манон была возмущена настолько, что даже не смогла отругать этих испорченных лгуний. Как у них хватает совести настолько омерзительно врать? Юный маркиз никогда бы не опустился до такого, Манон точно знала. Ведь она была умнее этих даже не умеющих читать грубиянок. Разве могут понять высокое чувство те особы, которым не дано познать слог «Комического романа» Скаррона или мысль «Гражданской войны» Аппиана? Которые не знают закона движения небесных тел? Да тут не о чем говорить! Надо не обращать внимание на эти пошлости и просто идти к желаемому. Собственно, она шла. И ей везло — в коридоре не встретилась ни одна из фурий, да и не могла. Госпожа сейчас должна заниматься туалетом, экономка — уборкой соседнего крыла, а кухарка — считать, что девушка отправилась к мяснику. Сам мясник, задобренный яблоками, пристыженный слезами, пообещал отправить подмастерье с филе и почками к обеду. Старшие слуги тем более не могли попасться на пути: все готовятся к отъезду маркиза, самому маркизу не мешая. Идеальный случай, как будто предоставленный богом. Манон быстро ступала к дальней комнате, перевязанный свёрток из вощёной бумаги мягко шуршал в её руках. Внутри был пирог со спинным мозгом волов и ягнят — любимой начинкой маркиза, которую он называл amourette, проговаривая это название так медленно, так томно, что мурашки бежали по коже от его голоса. Как же маркиз был прекрасен! Девушка толком и не могла описать красоту Люка де Витта. Она пыталась, но каждый раз ей как будто не хватало слога Скаррона и мысли Аппиана, однако то, что он несравненно прекрасен, она знала, было это фактом бесспорным, как закон движения небесных тел. Вот только была ли сама Манон достаточно прекрасна для него? Сомнений у девушки в этом вопросе не возникало: да, да, конечно же, да! Иначе стал бы он проявлять ей знаки внимания? Белокурая, может, лишь с самую малость массивным подбородком. Голубоглазая. С цветом лица румяным, нисколько не бледным, с руками приятно округлыми, нисколько не костлявыми. Ведь этого вполне достаточно, чтобы одержать тысячи побед? Правда? Манон верила, что так оно и есть. Как вошла в комнату маркиза, девушка не поняла, но ощутила себя так, словно перешагнула раму и оказалась в картине. Приоткрытое окно, ослепительное солнце, зажигающее рюши алой шторы. Рядом маленький столик с книгами, рукописями. За ним, в кресле, сидит он. Манон казалось, что в молчании она выждала вечность, сжимая злосчастный свёрток. Слог Скаррона и мысли Аппиана покинули её, а закон движения небесных тел просто не мог такого предусмотреть. Вдруг небесное тело двинулось в её сторону. Ангел. Божественная — нет! языческая сущность. Наваждение, бред. Не сон ли это? Ангел, сущность, наваждение, бред прикоснулось к руке, кажется, мягко усмехнулось и сказало: — Проходи. Очнувшись, Манон прошла. Обернулась. Стоя спиной к солнцу, она уже лучше могла рассмотреть маркиза, но почему-то до сих пор не могла увидеть его целиком — только открытую шею и развязанный галстук, спускающийся ниже жабо. — В-вы подарили м-мне розу… — не контролируя себя, шептала. — Я… я посчитала, что это… — Знак? — голос низкий, благородный, слишком взрослый для молодого господина. — Правильно посчитала. Мадлен, моя дорогая Мадлен, как я рад, что ты оказалась настолько проницательной. Мадлен, которая была Манон, скромно улыбнулась и, как покорная ученица, кивнула. Мечты становились реальностью. — Ты любишь меня, Мадлен? Мадлен, сомневающаяся в том, что она Манон, задумалась. Вроде даже забыла, как дышать. Пирог, сжатый дрожащими пальцами, треснул, зашелестела вощёная бумага. — Да. «Неужели, — роем пчёл кружились мысли в голове, — неужели, неужели, неужели? Неужели так быстро? Неужели так просто?» Юный маркиз цокнул, тихо и как будто раздражённо шепнул: «Скука». Может, и не шепнул, Мадлен не была уверена. Но она точно услышала, как закрылась дверь, как повернулся ключ в замочной скважине. Люк де Витт прошёл к столу, девушку обдало ароматом кёльнской воды. Как только окно было зашторено, комната погрузилась в тёплый полумрак. — Сколько у нас есть времени, Мадлен? — Я… Мы нагрузили сундуки на извозчика. Ваш дилижанс отходит вечером, милорд. Место стоит тридцать пять ливров и десять су. О том, что сказала в конце, Мадлен пожалела. Ну зачем ему это знать? Зачем, зачем она посмела сказать ему о таком? И так уродина, чучело с огромным подбородком, так ещё и вести себя как знатная дама толком не может. Мелочная простушка! — Хорошо. Подойди ко мне. Трепещущая, она подошла. Маркиз Люк де Витт, самый прекраснейший на свете мужчина, приподнял её лицо за самую малость массивный подбородок — приподнял самую малость грубо. Поцеловал. Свёрток с пирогом выпал из рук. Мыслей не осталось, остались только чувства. Вроде бы он укусил ей губу. Но это было так приятно! Томительно медленно отстранился. — Теперь поцелуй меня ты. Она поцеловала. Неумело, но старательно, вспоминая то, как разыгрывала поцелуи с апельсинами и кошками. — Милорд. — Молчи. Поцелуй меня в шею. Мадлен повиновалась, желая подарить такое же блаженство, каковое минутой ранее подарил он ей. Выбритая, гладкая кожа, запах чистоты. Дарить маркизу наслаждение даже приятней, чем его получать. — Дай мне руку. Конечно же, она повиновалась. — Потрогай его. Девушка не поняла. Но когда маркиз своей рукой опустил её ладонь ниже, начала догадываться. Расслабил завязки, приспустил подштанники и вложил его… Пугающего размера орган. Красивый, горячий, как будто слегка пульсирующий. — Поглаживай. «Боже, боже, боже мой. Оно происходит на самом деле, — думала Мадлен. — На самом деле!» — Пойдём к кровати. Они пошли. — Разденься. Мадлен позволила себе страшнейшее непотребство — покорилась. Сняла хлопковое платье, даже не сцепив с него брошь, с трудом, взволнованная, стянула чулки. Не так давно ей сделали выговор за то, что она слишком коротко подшила подол, что он, по щиколотку, не скрывает ноги. Но а сейчас… Сейчас, обнажённая, она отдавалась ласкам мужчины её мечты, забывалась в его руках. Опомнилась, правда, довольно скоро, ведь он, тоже раздетый, опустился ниже и принялся, будто щенок, лизать её розу. Девушка никогда не испытывала подобного. Это было божественно приятно, грязно, но… в то же время возвышенно? А ещё невыносимо. Она как будто приближалась к грани, которую невозможно вытерпеть. К наслаждению, за порогом которого только смерть. Вскрикнула. Неужто выжила? — Теперь ты. Она не поняла что. Но, словно чувствуя всем телом, опустилась на колени, как во время молитвы, и начала ласкать достоинство маркиза. Пахнущее терпко, слегка солёное. Люк де Витт остановил её, сел на край кровати — крупные яйца свесились в мешочке мошонки. В темноте улыбнулся — Мадлен была уверена, что улыбнулся. Опустился спиной на покрывала, руками обхватил свои крепкие ягодицы, приподнял, развёл ноги. Срамная дырочка в ореоле волос слабо приоткрылась. — Вылижи её. — Я… — Вылижи её! Как можно было не повиноваться? Она, будто пчела, припала к его хризантеме, вылизывая сердцевину без пыльцы. Довольно скоро заметила, что, стоит ей проникнуть внутрь, как маркиз тут же начинает тихо постанывать. Поэтому, сделав соответствующие выводы, погрузила язык по корень. Через какое-то время, яростно потирая достоинство, дыша как в лихорадке, маркиз тоже вскрикнул. И Мадлен поняла: она подарила ему радость сходную с той, что он подарил ей. Люк де Витт, прекрасный-прекрасный Люк де Витт распластался на кровати, прикрыв глаза. — Что ещё прикажете мне сделать, милорд? На её вопрос он поморщился и, вроде — Мадлен не расслышала, — угрюмо шепнул: — Скука.