Третье ноября

      Миниатюрная фотография, которую я тогда ухватил взглядом из кошелька Аказы, похоже, была лишь отблеском багрового заката и мне примерещилась – в реальности, в тёмной квартирке не было и следа розоволосой женщины, что на снимке с любовью держала на руках маленького, капризно надувшего губы мальчика.       Как странно. А я уже решил, будто разгадал, от кого Аказе достались эти чарующие золотые глаза и пунцово-розовые ресницы.       — Как и обещал. — Сказал он, стряхивая в гэтабако кроссовки со ступней. — Папа на ночной смене в магазине, а Хакуджи-то как всегда где-то шляется. Зато мы щас с тобой как оттянемся! — И хлопнул меня по спине, когда я нагнулся развязать шнурки.       Представление Аказы насчёт «оттянуться» мне пришлось по душе.       — Вкусно! Вкуснятина! М-м-м, вкуснотища! Бесподобно!       — Ешь-ешь, — подбадривал меня он, давно уже доевший свою порцию мисо-супа, — если хочешь, добавки налью.       Тусклая лампочка отгоняла темноту в дальние углы сильно захламлённой кухни. К стенам тут и там были прибиты узкие, обклееные чем-то вроде клеёнки полки, а полки те были забиты перечницами-солонками, подставками для благовоний, парой коробочек лекарств со сложными названиями (циклосерин, пиразинамид), обычными жаропонижающими и обезболивающими препаратами, чем-то совсем непонятным в целлофановых пакетах, двумя фигурками комаину, одной – Хотэя, и парой-тройкой металлических кубков, покрашенных под золото.       Особенно ярко они сияли рядом с чёрным грибком плесени, распластавшимся по стене.       Этот кубок Аказа выиграл в Киото, тот заслужил в Осаке, а этот, токийский, завоевал пóтом и кровью – от пинка потерял равновесие, неудачно приземлился и сломал руку, но всё-таки забрал победу, так как оппонент насобирал себе штрафных баллов.       — Но я всё равно уделывал его по очкам, — под шум воды подчеркнул Аказа, дабы сильно не краснеть от стыда.       — И не сомневаюсь, — с улыбкой сказал я, глядя на его спину.       Будто почувствовав, что я хочу достать телефон и посмотреть на время, Аказа тут же закончил мыть посуду и повёл меня к себе.       Его общая с Хакуджи комната была настолько маленькая, что ни письменный стол, ни какой-нибудь комод здесь ни при каких обстоятельствах бы не поместился.       Зато помещалась тумба под телевизор, два футона, один из которых Аказа прямо сейчас расправлял, шкаф, две огромные спортивные сумки, одна полка под книги, другая – под очередные отгремевшие триумфы, кубки, медали, грамотки, что уже даже не сверкали в рамках, а просто лежали стопками друг на друге: награждается Аказа, награждается Хакуджи, награждается Аказа, награждается Хакуджи.       А когда-то у них был во-от такой двухэтажный кубок, и ещё хрустальный, и очень красивый с ручками, и сверкающий прямо как золото – только пришлось все продать. Оказывается, существуют люди, коллекционирующие и такое.       А когда-то в детстве их мама обнимала и целовала после каждой победы, но потом, как все те кубки – ушла. Опостылел кашель мужа, простыни, пропитанные его профузным пóтом, медсёстры, больницы и неоплаченные счета, и даже Хакуджи не смог маму удержать, а Аказа со своими звонками не смог вернуть: «ты навестишь нас на новый год? А на день рождения? Почему ты ушла? Я сделал что-то не так? Ты меня любишь? Ну хорошо. Тогда я буду тебя ждать сколько угодно. И вести себя хорошо буду. Только не оставляй меня».       Аказа обернул всё в шутку, сказав, что звонил так днём и ночью, надоев настолько, что ей пришлось сменить номер – умора же! Кёджуро, чего не смеёшься?       — Ты не против, если я переоденусь в домашнее? — Аказа провёл рукой по своей рубашке. — А то мёрзну.       — Конечно не против!       Он зашел мне за спину, к шкафу, а я, не отрывая взгляда от рекламы виноградной жвачки по телевизору, тайком прислушивался к шороху его одежды.       — Кёджуро, тебе дать что-нибудь тёплое? — Впотьмах вновь зазвучал его голос; я внутренне содрогнулся, решив уже, что он заметил, как я прислушиваюсь.       — Н-нет, спасибо! Тут не холодно.       — Ну ладно, как хочешь.       Вжикнула молния, расстегнулась пуговица на школьных брюках – Аказа позади меня раздевался, а я почему-то смущался и ёрзал на месте. Мысленный образ его гладкой груди волновал меня куда сильнее, чем воспоминания о груди Мицури, которую я однажды увидел в одной футболке без бюстгальтера. По логике вещей меня хотя бы чуть-чуть должно было тянуть ко второму, но не выходило ни в какую.       А если так не могу, тогда меня, как обычного больного гомосексуалиста, вопреки всем законам природы должны будоражить только мужские тела, верно?       А почему тогда, когда я вижу Иноске с распахнутой рубашкой, у меня возникает желание только записать его в колонку «без формы»? Почему перед уроком физкультуры я, увидев Узуя без футболки, максимум хочу выдернуть у него серебряный волос, торчащий из грудины – и то из любопытства, как Узуй при этом завизжит?       Да даже если Хакуджи представить, то никакое тягучее, сладкое, изводящее и требующее сиюмитного укрощения стыдное чувство не растечется внизу живота. Но стоит только внести ряд незначительных изменений, заменить акварельную лазурь двумя золотыми яхонтами, променять нежные лепестки цветов миндаля на пронзительные амарантовые, как чувство то взрывается, и кровь приливает к сосудам на лице, и она же, проделав долгий путь вниз, набрякнет кое-где ещё.       Как я сразу не догадался!       Тогда дело совсем не во мне, а в Аказе: в том, как он улыбается, в том, как сверкают его клыки, в том как прищуриваются эти глаза..!       — Кёджуро...       Я увидел перед собой маленький красивый пакет — Аказа перекинул свою руку через моё плечо со спины, чтобы неожиданно, чтобы я удивился.       — Это тебе, — он улыбнулся, — с наступающим!       И позорный удар моего сердца не дал обмануться: дело действительно было только в Аказе.       Когда он, укутанный одеялом и мягким синим свитером, мерно засопел под мои речи и фильм Такеши Китано, я понял, что минут пять точно разговаривал сам с собой.       Прямо как мой брат: сначала предлагает посмотреть вместе фильм, первую половину добросовестно осиливает, а потом сладко засыпает.       Разница лишь в том, что Аказу не надо брать на руки и тащить в кровать. У него и кровати-то нет.       Гулко сглотнув, я легко коснулся согнутым пальцем его щеки.       Аказа, слава богу, не проснулся, но щека у него была холодная как ледышка – не врал, мёрз.       Не успел я задуматься, что же с отоплением в этом доме, как во входную дверь ворвался чей-то ключ, прокрутил замок и отворил её.       Хакуджи преодолел расстояние от прихожей до собственной комнаты буквально в несколько шагов, и тут я успел задуматься, что же с расстояниями в этом доме.       — Привет, Ренгоку, — с готовностью сказал Хакуджи и улыбнулся, — спит? — Он кивнул на Аказу.       — Здравствуй. Спит. — Прошептал я.       — Э-э... А ты у нас на ночевку?       — Да вроде нет.       Он почесал затылок так озадаченно, словно Аказа как минимум левитировал во сне.       — Так чего эта скотобаза дрыхнет? Сейчас его разбужу, — и Хакуджи уже потянулся было рукой, как я судорожно помотал головой.       Нет-нет, не буди его! Пускай спит, пусть ему приснится что-нибудь хорошее.       Черты любимого на лице Хакуджи неумолимо опостылели, стоило только сознанию окончательно смириться с тем, что это совершенно разные люди. Я пытался одновременно поддерживать разговор и не сильно коробиться из-за странного диссонанса, что Аказа ведёт себя не как Аказа, потому что это и не Аказа.       — Ну ладно, — тихо сказал я, зашнуровав туфли и накинув на плечо школьную сумку, — спасибо вам огромное за гостеприимство! Я пойду.       — Приходи ещё. — Хакуджи едва заметно, но тепло улыбнулся. — Скажу по секрету, из всех друзей Аказы ты первый, кто подарил ему что-то на рождество.

***

      Пролетел ещё один учебный год – цифра «2» сменилась на «3», чёрное стало розовым, одноклассников, так полюбившихся мне, раскидало кого куда, потеплело, «верхняя тройка» опять вознеслась на недосягаемую для смертных высоту, а мне, как третьегодке, пришлось уйти из самоуправления, так как на горизонте замаячил грозный силуэт экзаменов, выпуска и университета.       Но то, что «верхняя тройка» опять забралась на крышу, в этот раз не гарантировало никакого спокойствия, ведь появился этот паршивый, гадкий, противный и просто дурной кружок по интересам! И самое ужасное – я приложил руку к его созданию.       Когда Аказа подошёл ко мне с просьбой помочь оформить заявку на создание кружка, я объяснил ему порядок действий и отправил в учительскую.       Когда Аказа подошёл ко мне с той же просьбой во второй раз, я объяснил ему ещё тщательнее – и самый маленький ребёнок поймёт.       Но когда Аказа подошёл ко мне в третий раз, почему-то с наушником в одном ухе и страшно волнующийся, я не смог устоять перед его трясущимся в нервном тике нижним веком – как миленький заполнил все бумажки, сходил и оставил в учительской. Нужное количество людей набрали, помещение в восточном крыле выделили, куратором кружка стал Кибуцуджи-сенсей.       — Ах вы, неотёсанные дебилоиды! — Сокрушался Узуй на всех троих, но брал за волосы и крутил почему-то одного Зеницу. — Стоило только уйти с поста, так у вас сразу пошло всё вперекось... — Он долго подбирал слово, в конце концов оглушительно рявкнул: — Наперепиздякось!       Зеницу вздрогнул, Танджиро со скорбным выражением лица теребил рукав, а эмоций Иноске было как всегда не прочитать из-за маски – он странно молчал и был будто в какой-то прострации.       — Мы не в-виноваты, дубина! — Возмущённо завопил Зеницу. — Это они... Это всё Аказа!       Дослушав историю до конца, я дал себе волю вслух рассмеяться – пришлось опереться о парту, чтобы окончательно не согнуться в три погибели.       — Пучеглазый, чё ржёшь?! Не веришь? — Иноске весь набычился – пар вышел из его розовых кабаньих ноздрей.       — Конечно не верю! Что за бредни вы мне тут рассказываете? Больно надо Аказе таким заниматься!       — Да мы сами всё видели и слышали, и слухи по школе ходят! — Насупился Танджиро.       — Ага, ещё ходят слухи о том, что в подсобке кабинета химии живут говорящие сашими! — Я потрепал его по голове. — Вы в это тоже верите?       — Эти придурки во что угодно поверят, Кё. — Сказал Узуй. — Ты лучше не забивай голо-       — Я тебя раскусил! — Зеницу вскинулся со стула и показал на меня пальцем. — Говоришь нам, что это бредни, а у самого, стоит только Аказе пройти мимо, сердце бьётся: тук-тук-тук-тук-тук-тук! Я же все слышал! — Стул оглушительно грохнулся назад. — Ты намеренно этого негодяя выгораживаешь!       Резкие вопли мальчика ввинтились в мои уши и ещё долго, гулко звучали в опустевшей голове – вспотев под рубашкой, я застыл и начал лепетать:       — Нет, я... Просто я...       Все четверо внимательно на меня уставились и Зеницу, рыдая, продолжил верещать:       — Я же знаю, ты его боишься так же, как и мы, это не зазорно! Аказа действительно страшный! Просто признай свой страх и помоги на-       — БЕССОВЕСТНЫЙ ЗАСРАНЕЦ! — Даже не дав договорить, Узуй со всей силы всадил ему кулак меж ребёр.       — Кёджуро, вот напридумывают! — С неловкой улыбкой он обернулся на меня. — Слышит, видите ли. Какая чушь! Такое услышать не-воз-мож-но! Из пальца высосал, ха-ха!       А-а...       Ну раз невозможно, значит невозможно – фух! А я уже испугался!       Тенген, несмотря на истеричные вопли оклемавшегося Зеницу, в качестве наказания за клевету решил отправить всех троих на разведку в самое пекло – и скатертью дорога.       Ну извините меня, что плохого в желании Аказы иметь клуб по интересам?       Эти мальчики просто житья ему не дают, вот и всё. А увидят, что всё нормально, так сразу успокоятся – Аказа ведь был таким хорошим и вежливым, когда просил меня помочь с заполнением заявки...       Но пришёл поколоченный Танджиро, который врать точно не станет, пришёл ревмя ревущий Зеницу с шишкой на лбу, пришёл довольный Иноске, у которого локти разодраны и губа кровоточит.       И три лазутчика, вразнобой рассказав об увиденном и пережитом, в щепки разнесли моё доверие к Аказе – а в третий раз оно разбилось на ещё более мелкие осколки.       — Крутецкий клуб! — Гундосил Иноске в перерывах между жеванием горячей картошки, которую я ранее завернул в фольгу и закинул в костёр из сухих сучков. — Мы там дерёмся, а если устанем, то газировку пьём, и ничего там почти не запрещают. Даже отрыжки пускать можно!       Тёплый весенний ветер раздувал тлеющий костёр, внутри которого пеклись ещё три картошки. Утомлённый дорогой от школы до пустыря, Тенген сидел на сумке и задумчиво смотрел в вечернее небо, на котором проклюнулись первые звёзды.       — Ужасный клуб! — Дрожащим голосом пролепетал Зеницу, обхватив колени – приговаривая «ну-ну», Танджиро товарищески гладил его по спине. — Заставляют драться, бьют, каждый раз зачитывают правила: «правило клуба номер один: никому не говорить про клуб», а скажешь что-то Аказе поперёк – повезёт, если он в ответ пустит отрыжку, а не начнёт размазывать тебя по всему кабинету! И Кокушибо этот постоянно в душу смотрит-смотрит-смотрит, ни слова не говорит! А когда они вдвоем начинают ругаться – что творится, аж стены трясутся! Не могу! — Зеницу приложился к металлической банке с соком манго. — Смысла там находиться я не вижу, у них нет ни одной девчонки! А от удара по голове я вообще потерял сознание!       Что за Кокушибо ругается с Аказой, я так и не понял – никогда прежде не слышал такого имени.       Слово перешло к Танджиро:       — Ну-у-у, что сказать... — Он пожал плечами. — Наверное, Иноске и Зеницу правду говорят. Передо мной-то двери закрылись: Аказа пять минут поколотил меня, еле как я эти пять минут осилил, потом он и Мичикацу меня выгнали – чем-то я не понравился.       С Аказой понятно: он до сих пор припоминает, как после вашей с ним, Кёджуро-сэмпай, потасовки в коридоре я подобрал тапку, со всей силы швырнул ему в спину и впридачу сказал ещё пару каких-то нелестных слов... А насчёт Мичикацу я не знаю – даже не поговорили толком, а он всё равно остался мною недоволен!       Но насколько я понял за эти самые тяжёлые пять минут моей жизни, клуб сдался только Аказе: Доума постоянно зевал и спрашивал, сколько минут осталось до окончания, а Мичикацу почти не принимал участия в их активностях. Похоже, они были там просто чтобы поддержать друга. Так мило! — Танджиро с улыбкой похлопал по спине всхлипнувшего Зеницу. — Но, понятное дело, так продолжаться больше не может – завтра же мы должны пойти в учительскую и сообщить обо всём!       — Не понимаю, о чём вы.       Музан закинул ногу на ногу, в его рубиновых глазах ясно промелькнул скептицизм. Я опустил голову и принялся теребить пальцами подол рубашки.       Три лазутчика дружно и разом куда-то ушли – я даже не заметил, как из моих товарищей на поле боя остался лишь Узуй.       В учительской, монотонно гудя, плавно крутил головой туда-сюда вентилятор с развевающимися бумажными ленточками на решётке. Ветер с окна, забредший сюда по ошибке, потеребил тюль, сочно-зеленые листы комнатного цветка на столе Музана и тут же убрался восвояси.       — Хотите сказать, в кружке, куратором которого я являюсь, проводятся какие-то сомнительные мероприятия?       Он прищурился – прищурился прямо как моя мама. Я едва заметно кивнул и тут же пожалел. Даже не требовалось поднимать взгляд, чтобы понять – подо мной разверзлась бездна, и бездна эта в бешенстве.       Узуй молчал, Узуй был не при делах и со своим двухметровым ростом чудесным образом сливался с предметами мебели.       — Думаешь, я до такой степени невнимателен, что прямо перед носом не замечу каких-то махинаций?       — Н-нет, я просто хочу сказать, что Аказа-       — Аказа? — Он приподнял бровь, удивлённый моей наглостью. — Другие школы таких как Аказа с руками отрывают, холят и лелеят. Он хоть и идиот, — тон, которым Кибуцуджи-сенсей это слово выплюнул, не оставлял сомнений в правдивости сказанного, — но с доброй душой, прилежным умом и, самое главное, медалью чемпиона страны. Хочешь сказать, этот мальчик, которого я знаю уже три года, будет заниматься такой ерундой?       Я молчал.       Всё ясно: Аказа очаровал учителя! Иначе как Музан мог предпочесть три года, на протяжении которых он знаком с Аказой, семнадцати годам, на протяжении которых он знаком со мной?       Вернувшись из учительской ни с чем, мы стали ломать голову над планом дальнейших действий.       Оперевшись спиной о стену, Узуй поделился наблюдениями:       — Я думал, Кибуцуджи-сенсей с ними заодно, но на деле всё гораздо хуже: сердце у него стучало абсолютно ровно. То есть он искренне верит в святость Аказы. — Тенген посмотрел мне прямо в глаза. — Может, оставишь их в покое? Перебесятся и перестанут...       — Ещё чего! — Выпалил я. — Вот прямо сейчас пойду к этому Аказе и всё выскажу! Как он меня гадко использовал, как я его... — Нужное слово запуталось на языке; от воспоминаний о его чудесном, тёплом взгляде, с которым предстояло вновь столкнуться, мой гнев неубывно испарялся и растаявшим льдом просачивался сквозь пальцы, преобразуясь в нечто вроде предвкушения. — ... Не выношу!       И поднимаясь по лестнице на крышу, я как мантру читал: «Аказа-ты-негодяй-я-такого-не-потерплю-распускай-клуб, Аказа-ты-негодяй-я-такого-не-потерплю-распускай-клуб, Аказа-ты-негодяй-я-такого-не-потерплю-распускай-клуб»...       Преодолены ступеньки, в темной лестничной площадке я набрал в грудь воздуха, прежде чем раздвинуть синюю дверь.       — Аказа, ты...       Аказа стоял прямо за дверью, будто ждал меня.       — Кёджуро!       Он так сильно обрадовался, стоило нашим взглядам встретиться...       — Так вот, и он говорит мне: туда-сюда, поступай-ка на врача, как Хакуджи... Столько ответственности мне не надо! И с юриспр... Юриспру... Короче, с адвокатством то же самое – не хочу я все эти законы заучивать. Вот кем круто быть, так это тренером, согласились же? У меня, кстати, уже есть одна ученица, она...       — Аказа-сэмпай, к Кёджуро-куну голову не поворачивай, а то он кое-чем тебе глаз выколет! — Сказал Доума и заливисто расхохотался.       То, что я не понял шутку, не помешало мне смутиться, а Аказа, лежащий головой на моих коленях, фыркнул.       И его розоволосая голова лишала меня последних остатков здравомыслия и принципов.       — Аказа, н-н-насчёт к-к-к...       — А, точно, насчёт клуба! — Его губы растянула улыбка из разряда тех, что вызывают у меня пот на лбу. — Ты же обещал мне вступить!       — Когда?!       — Ну во втором классе, мы ещё спорили, как моя фамилия пишется.       — Ничего подобного не помню! Я вообще пришёл сказать, что ты должен распу-       — Кёджуро, ты сегодня к нам приходи, буду тебя ждать часа в четыре дня.       На перемене между предпоследним и последним уроком ко мне подошёл Кибуцуджи-сенсей. Один только его взгляд спровоцировал у меня реакцию «бей или беги», но я застыл на месте.       — Шинджуро, как жизнь, как учёба? — Спросил он самым незаинтересованным в мире тоном и перекинул тяжёлую руку через мои плечи.       — Всё отлично, сенсей! Только я Кёджуро!       — Хм-м... — В глубокой задумчивости промычал он. — Всё-таки Руке стоило послушать меня и дать тебе другое имя. Сегодня же подойди к ней и спроси, чем ей не понравилось имя «Тошикуни». Ведь как говорится, как корабль назовешь, так он и поплывёт... — Дядя окинул меня с ног до головы нечитаемым взглядом – так смотрят на грязный пакет, пролетающий мимо по улице. — Ну ладно, кривым и косым, всё равно буду тебя «любить».       Вложенное в его уста, слово «любить» звучало совсем по-другому и будто имело совершенно иной смысл, смысл «придётся мириться с твоим существованием», например.       — Так что если нужна будет помощь в учебе, ты всегда можешь обратиться ко мне, понял? — И помял мне щёку самым болезненным щёчкотисканием, которое только доводилось испытывать человеку – этим щипанием он меня с младых ногтей доводил едва ли не до слёз.       Ну что сказать...       В назначенный час я пришёл, узрел собственными глазами вакханалию и мракобесие, развернувшееся в клубе и в результате вздрызг разругался с Аказой. Последней каплей стало то, что он раздраженно высунул язык и все мои аргументы перекривлял детским голосом.       Моё сердце изначально выбрало не того человека, за ошибку пришлось расплачиваться – натужно запустились шестеренки бракоразводного процесса. Всей ораве участников клуба выпало наблюдать за нашими попытками решить, кому достанутся дети: несмотря на всю мою заботу, Иноске перебежал к тому, кто больше баловал, и утянуть из цепких лап Аказы удалось только надрывающего криками ужаса Зеницу.       — Ну и уходи с этим хлюпиком! — Надсадно кричал Аказа мне вслед. — Всё равно он наши усилия в грош не ставил, а мы ведь его пригрели!       — О как пригрели! У него аж шишка от вашей заботы выскочила! — Вылил я ответную дозу яда, силком таща Зеницу за собой, как капризное дитя.       Аказа набрал в грудь воздуха:       — Вы, блондины, все нарциссы – как за вами не ухаживай, всё мало! — И захлопнул дверь. От приложенной силы она отскочила от проёма и вновь раздвинулась аж на половину. Убийственно сверкнув жёлтым глазом напоследок, Аказа тут же закрыл сёдзи вновь, только уже понежнее.       Да он просто невыносим! Настоящее чудовище, как меня только угораздило в такого... В такого...       — Кёджуро-сэмпай, не надо так злиться... Ч-что-нибудь придумаем, — Бубнил сбоку Зеницу, потирая на своём запястье синяк от пальцев Аказы (или от моих? Богом клянусь, не помню. Если синяк всё-таки от Аказы, то он гад, а если от меня, то мне очень стыдно и жаль).       — Да, не может так продолжаться вечно, — поддакнул Танджиро и странно переглянулся с Зеницу.       Я встал, похрустел костяшками.       — Конечно не может! И закончится это прямо сейчас!       Далёкие крики доносились из клубной комнаты по всему коридору:       — Размозжи ему голову, сейчас же!       — Не ори на меня, Секидо...       — Да, ты бы помолчал! Только дурак будет слушать того, кто проиграл в прошлом раунде, и-хи-хи!       — Ха-ха-ха, и правда!       — Дурни!       Услышав обрывки странного разговора, Кочо-сенсей настороженно насупила брови и, не дав опомниться, отодвинула дверь.       Я возликовал.       Теперь-то они пойманы с поличным! Сейчас пойдут разбирательства, сейчас свернут аказину лавочку...       — Что вы тут делаете, мальчики? — С нежной улыбкой на губах спросила Кочо-сенсей.       Доума, сидевший на пуфике и чесавший пузо, при виде неё тут же вскинулся – от резкого движения его длинные волосы за спиной на пару секунд завиляли, как собачий хвост.       — Здра-а-авствуйте, — сладко протянул он, — а мы так, сидим, в «Mortal Combat» играем.       Я не мог поверить своим глазам, но действительность оставалась действительностью: маленький монитор, возвышавшийся на парте, не развеялся лихорадочной галлюцинацией, как не развеялся «Playstation» и геймпады, как не развеялся пристальный и ликующий взгляд Аказы за стёклами очков.       — А-а, просто играете? — Кочо-сенсей очаровательно рассмеялась, слегка наклонила голову – длинные волосы, доходившие до поясницы, свесились ещё ниже. — А то Кёджуро-кун уже испугался, что что-то неладное у вас тут происходит, вот и попросил меня проведать.       — О, здравствуйте! — Воскликнул Аказа с карандашом в руках. Ну что за цирк! Он нахлобучил на себя чёртовы очки, чтобы и дурак понял: Аказа типа делает домашку. — Я так увлёкся задачами, что не заметил, как первогодки развели у нас шум. Кёджуро-кун, дружище, прости, пожалуйста.       Своим нахальным взглядом Аказа не извинялся ни в какой степени – максимум провоцировал желание накинуться и выдавить из него искренние мольбы о прощении.       Доума уже успел выгнать с насиженных мест двух близнецов: одного синеглазого, другого зеленоглазого.       — Должны же мы, как старшие, делать поблажки младшим. Но ваше замечание учтём! — Доума рассмеялся до того приятно, что аж заворотило от приторности. — Хотите поиграть с нами, сенсей?       — Очень мило с вашей стороны, мальчики, но я побегу проверять тетради.       Я уже собрался уйти с ней, как Аказа, сняв очки, меня окликнул.       — Кёджуро, постой! Давай поговорим минутку?       Его улыбка не предвещала ничего хорошего.       — Ну? Что это было? — Спросил Аказа, когда мы вышли из кабинета в коридор.       От него, привалившегося спиной к стене, я стоял на расстоянии двух шагов – близко не подходить, укусит.       — Это я должен у тебя спрашивать. — Было моим ответом. Аказа улыбнулся – теперь он только и делал, что мне улыбался.       — Слушай, давай сейчас без твоего глупого упрямства? Просто не надо мне тут вставлять палки в колёса.       Я молча отвернулся, решив уйти от разговора – спорить не хотелось, да и с каждой секундой, на протяжении которой его глаза так измывались над слабой и наивной мышцой в моей груди, самообладание трещало по швам.       И в следующее же мгновение я тяжело, как запыхавшийся зверь, вдыхал его запах – близко, в обжим, жарко, тесно...       — Уходить я тебе не разрешал, — спокойно сказал Аказа, с нечеловеческой силой сжимая мой галстук, — пойми, как бы ты ни пытался, всё равно ничего мне не сделаешь.       Даже будучи прижатым к стене, даже глядя на меня снизу вверх, он был всё ещё у руля.       А я, дабы хоть немного отстраниться, упёрся двумя руками в стену по обе стороны от его головы.       — А знаешь, почему? Потому что я тебя нутром чую. — Аказа сильнее дёрнул галстук, заставив меня склониться к нему ближе – какой-то беспомощный звук вышел из моей груди.       — Потому что ты для меня как открытая книга, Кёджуро. — Пробрался его шёпот в моё ухо.       От волнения ноги у меня ослабели.       Тут Аказа разжал пальцы – я чуть не отлетел назад.       Оставив меня, красного и тяжело дышащего, позади, он даже не обернулся.       — Finish him! — Донеслось из комнаты клуба.

***

      Насколько он был невыносим, настолько и неуязвим.       В глазах учителей и даже других учеников, которым почему-то клуб понравился (заблудшие души! Должно быть, там им всем промыли мозги), я стал выглядеть несуразно, а все мои доводы, якобы, были притянуты за уши.       Непосредственная конфронтация ни разу не увенчалась успехом: удары у Аказы были слишком точными и сильными, а захваты слишком крепкими и цепкими.       В довесок играло то, что я совершенно не понимал его действий, каждую обманку замечал слишком поздно. Но даже ошеломляющей мощи удары не смущали меня так сильно, как захваты.       Аказа во время их выполнения либо садился на меня, либо охотно устраивался подо мной и похабно обвивал ногами корпус.       А увидев моё перекошенное от смущения и неловкости лицо, он от души рассмеялся:       — Джиу-джитсу, что ли, никогда не видел? Ай, Кёджуро, извращенный ум!       И после этого я окончательно оставил попытки одолеть Аказу таким образом.       Опыт в рукопашном бою у меня мягко говоря скромный, а взять какую-нибудь палку и использовать её в качестве синая мне не позволяла совесть – Аказе же будет больно.       Вот и оставалось ждать, когда выпадет шанс...       Шанс предоставился в июне, когда Мичикацу-сенпай неожиданно слёг с простудой.       — Разобраться с возмутителями спокойствия, говоришь? — Спросил мой шанс; от плавного поворота головы его карточные серьги легко закачались в воздухе.