Третье ноября

      В силу того, что я был нелепым сплетением черт, которые мама в себе не любила и которые волей судьбы передала мне, и черт, в которых угадывался облик ненавистной ею обузы – моего папы – то, если речь не шла о моих спортивных достижениях, маме было немного противно прижимать меня к себе.       А без нежности, как это бывает с маленькими детьми, я обойтись не мог – постоянно лип, чтобы она меня обняла, приласкала, сказала хоть одно тёплое слово – и всегда уходил ни с чем.       Дело определённо было во мне. Я решил, что если буду стараться больше побеждать, то мама непременно меня полюбит, а если полюбит, то больше не будет доводить до слёз злыми словами или бить так больно, что я валился с ног.       И когда, несмотря на все приложенные усилия, мечта так и не стала явью, я был разбит.        Дело не в том, как он меня клял несколькими минутами ранее, а в том, каким тоном он это произнёс: «давай телефон своей мамы, пусть она обрадуется, что ты разбил школьное имущество».        «Своей мамы». По его тону очевидно, что у всех она есть. Даже у какой-то маленькой девочки, которую я в жизни не видел и которая по стечению обстоятельств и нового брака – моя единоутробная сестра. А у меня нет.       Интересно, моя мать любит свою новую дочь больше, чем когда-либо любила меня?       — Ну что ты застыл? Стыдно тебе?        Когда я посмотрел на Кибуцуджи-сэнсея мокрыми глазами, тот уже не был таким спесивым и острым на язык.        Слёзы сами покатились по щекам и, как бы я их не вытирал вплоть до разодранной кожи век, – не засыхали. От стыда хотелось немедленно убить себя и всех вокруг заодно.        Мичикацу выпучивал на меня глаза, словно видел что-то неописуемо редкое и жуткое: извержение вулкана, например, или надвигающийся навстречу смерч. Доума сделал театрально-резкий вдох.        — Ах, бедненький! — Он начал тянуть меня к себе за рукав – я сопротивлялся, словно от этого зависела моя жизнь, и ногтями едва ли не разодрал обивку подлокотника дивана в кабинете замдиректора. — Ну иди, иди же сюда! — Стоило Доуме потянуть меня особенно сильно, я не смог удержать тело и уже задыхался в пахнущей одеколоном, крепкой как камень груди. — Вот так, вот так. Дружище, не надо так расстраиваться, это всего лишь...        — ... И стоило оно того? — Подал голос Мичикацу. — Довели ребёнка... До такого состояния... Из-за какой-то склянки... Что же... Надеюсь, вы довольны собой.        Я прятал лицо в сиськах Доумы и подумал, что же это за гнилые твари рядом со мной. Даже из моей истерики они стремятся извлечь выгоду и отвлечь Кибуцуджи-сэнсея от того, зачем он их приволок в свой кабинет.       Позже, благополучно шокировав Кибуцуджи-сэнсея моими слезами и конкретно закрепившись тремя идиотами в его глазах, мы вышли в коридор, а из коридора – на улицу.        — Если расскажете кому-то, я вас задушу. Вы ничего не видели, не слышали и не знаете.        — Соплю вытри, душитель... Больно надо кому-то про твои слёзы слушать... — С равнодушным оттенком презрения ответил Мичикацу.        — Я – могила! — Воскликнул Доума. — Рот на замок! Никогда никому даже под пытками не разболтаю! Ребята, а вам куда домой? Может, нам по пути?       Мичикацу идти вместе отказался, оторвался от нас и сел на свой чёрный, крутой-прекрутой мопед.       Аж зависть берёт...        — А я тут в пяти минутах живу. — С улыбкой сказал мне Доума. — Но если хочешь, постою с тобой на остановке.        — И на кой ты мне нужен? — Спросил я, надевая наушники. 

***

      Глаза застила красная пелена. Зрение странно сузилось, словно на едкий, маревный мир я глядел со дна колодца – и вместе с этим особенно чутко улавливая каждое движение перед собой.        Огромная туша в два метра фордыбачила, но ничего кроме роста и мышц, – надо признать, мышц безупречных – не имела, и непростительно много пропускала в голову.        — Скотина! — Он распростёр ручищи, чтобы схватить меня, но я нырнул в сторону и быстро приложил его темечко пяткой.       После такого рефери обычно вскидывает руку и разнимает соперников, а с трибун слышится свист в мою честь. Но тут вокруг никого не было, чтобы мной восхититься и уж тем более – меня остановить.        Поэтому, когда третьегодка валится ничком на пол, я даже не думаю прекращать – седлаю его, как дрессировщик седлает спину борзой кобылы.       — Всё, всё, — хрипел он, — хватит!        Детская шаловливость кипела в моём нутре напополам с откуда-то взявшейся жестокостью, и я прекрасно понимал, что так быстро не успокоюсь.       Впервые у меня был над кем-то контроль. И так легко от простой мысли: всё будет, как я захочу!       С каждым ударом казалось, что собирается воедино моя жалкая, тоскливая, брошенная жизнь.       Каждый, кого я любил, никогда не выбирал меня.        Обжигающая грудину боль подталкивала сначала к слезам, потом – к насилию, но в момент самой расправы уже ничего не значила. Приходило освобождение – то освобождение, которое я искал годами, и раж драки заменял мне одно важное, жизненно важное для человека чувство.       Я взял его крепкую, как прут, руку и завёл за спину. Подведу к затылку – будет больно, а подниму при этом его локоть – могу вообще сломать.        — Почему бы тебе, — я сжимал пальцы так сильно, что ощущал беснующийся внутри запястья пульс, — не попросить прощения? За то, что разозлил меня.        «Разозлить» в годы моего детства было едва ли не смертным грехом. Если я «злил», то это давало моей любимой мамочке право тянуть меня за волосы или хлестать до крови.        — А? Ну же, я жду.       Я медленно стал приподнимать его локоть – и словно открыл крышку, из-под которой тут же посыпался безостановочных поток ругательств вперемешку со стыдливыми извинениями.       ... Колодец зрения рассеялся – щёку обожгло оплеухой, кто-то столкнул меня с огромного тельца, а я словно вышел из транса, окунувшись в лучистые, широко раскрытые лазоревые глаза.       — Ты что творишь?! — Хакуджи тряс меня за плечи.       Придурок!       Мой мальчик для битья уже успел встать на нетвёрдые ноги да драпануть, ни подтянув штаны, ни отряхнувшись – одни пятки сверкали.       Хакуджи вопрошал, удерживая меня на месте:       — Ты понимаешь, на кого сейчас похож?!

***

      — Скажи, — Доума низко склонился над моим ухом, — что он донимал тебя, например... Месяца два, да. Месяца два тебя донимал и дразнил.        — А он два месяца до меня докапывался. — Сказал я, сидя со скрещенными на груди руками. Кибуцуджи-сэнсей стоял к нам спиной и поливал комнатные растения.       На подоконнике красные бегонии, розовые хризантемы, жёлтые фиалки, бледно-голубые лилии и всякая зелёная шушера вроде араукарии, кактуса, да чего-то ещё непонятного – все растения выглядели совсем сиротливо рядом с расписной белой вазой. Она возвышалась над беззащитными глиняными горшками обелиском уродства, и я понял, что неплохо будет как-нибудь исхитриться и взять её в качестве примера в сочинении по японскому, почему излишество иногда становится безобразием.       — Два месяца? — Переспросил Кибуцуджи-сэнсей. Иногда он переспрашивал, просто чтобы переспросить – странная привычка.        — И приставал. — Добавил я.       — И приставал?! — Переспросил сэнсей. Не знаю, как он понял это слово, но уже вроде получалось перетянуть его на свою сторону – уже хорошо. — Приставал, а сейчас говорит учителям, что это ты его побил?!        — Да, да! — Тут же закивал Доума вместо меня. И я понял, что можно уже откинуться на спинку стула. — Как глупо он сам при этом звучит, знаете! Здоровая каланча плачется, что Аказа, наш Аказа, — проговаривая это, Доума приобнял меня за плечи и заставил меня поморщиться, — оставил ему трещину на ребре, пока бил ногами.       Кибуцуджи-сэнсей, притрагиваясь к лепестку бегонии, резко поджал губы – это было видно в бледном отражении на стекле.       Недоношенный на тридцать четыре месяца ублюдок Доума! Что он щас наворотит своим поганым языком?!       — Даже если логически мыслить, — посерьёзнел Доума, — Аказа при всём желании не смог бы ничего сделать. К сожалению, ростом он обделён, и руки, ну... Надо ли говорить, что на лапшу похожи?        Он рассмеялся. Очень странно рассмеялся, как будто нараспев.       В повисшей тишине Кибуцуджи-сэнсей вздохнул.       — Я выводы сделал. Можете идти.       Доума встал, расправил брючины и бодрой походкой пошагал прочь – я поднялся вслед за ним, но в дверях обернулся к сэнсею.        — А... Извините, а можно ещё...        — Ну чего тебе, Аказа?       Плохой знак. Я прекрасно понимал, что чем чаще сэнсей называет меня по имени, тем злее он становится.       — ... Можно, чтобы мой папа об этом не знал?        Вновь повисла тишина. Тяжёлая, как стокилаграммовая груда железа, грозящая придавить тонкой штангой грудь или шею.       — Тут уж посмотрим. — Ответил Кибуцуджи-сэнсей. Вполоборота я мог видеть его рубиновый глаз и показалось, что странная искренность промелькнула в том взгляде. — Но можешь быть уверен, что своих учеников я никому в обиду не даю. Иди. 

***

      — Нет... Это не решение. Думаешь, твои мелкие неприятности стоят его больших проблем?        Мичикацу задрал нос – красная ленточка члена самоуправления гордо алела на его плече.       — Я могу пойти с тобой в учительскую и попросить провести беседу с твоим обидчиком... Но то, что ты предлагаешь, Аказа делать не будет.       — Тем более, за такие гроши. — Добавил Доума.        Мне вдруг стало неловко – я ведь почти согласился, и тысяча иен казались далеко не грошами.       Пусть ненадолго, но пропала бы необходимость искать по загромождениям квартирного хлама мелочь на проезд и варить мисо-суп из пустяка.       Сейчас до папиной зарплаты ещё далеко, а ежемесячный платёж за кредит уже силой выдрали из наших рук. Недавно свет за неуплату отключали. Кто-то незнакомый в квартиру стучал.       — Нет, подожди. Я возьмусь.        Плевать уже, кто хороший, кто плохой, на кого я становлюсь похож, кто слаб и не может себя защитить, а кто получает от меня просто из-за того, что мне заплатили.       Слабаки не могут за себя постоять, поэтому должны расплатиться.       Слабаки проигрывают соревнования и никому не нужны.        Слабаки не могут выдрать руку из цепких пальцев с длинными ногтями, и при виде приближающегося к коже кончика тлеющей сигареты взахлёб тараторят: «пожалуйста, прости, не злись, я больше так не буду, обещаю, не буду, мама, не надо!». 

***

      Я слегка вошёл в раж и стал затевать драки не только ради денег, но и с целью облегчить душу.       В начале второго учебного года, после того, как мои карманные сбережения значительно увеличились и великая цель – отхуярить всю параллель – была, несмотря на протесты параллели, достигнута, я завербовал одного миловидного человека.        На лестничной клетке между этажом первогодок и второгодок как всегда творилось черт-те что: длинноволосая блондинка размахнулась и треснула другого блондина так, что тот покатился со ступенек.       Кровная вражда пшеничных блондинов и платиновых?        Девчонка, ожидаемо, не умела бить. Во-первых, кто бьёт по лицу задней частью кулака? Во-вторых, зачем делать такой длинный размах?       Пока она проносила руку по невозможно растянутой траектории, низкорослый блондин уже успел закрыться, сгруппироваться и десять раз обосраться – короче, смотреть совсем не на что, только туша его пройти мешала.       — Эй, Умэ-чан, ты можешь делать это не на лестнице?! — Гаркнул я, перешагивая бездыханного первогодку.       — Уж извини, — закатила глаза она, — а ты можешь делать это не в коридорах, не на крыше, не на лестнице, не в классах, не в...        — Сравнила, называется, жопу с пальцем...        Вдруг, отталкивая меня, торпедой пронеслась другая девочка: маленькая, шустрая и, судя по тому, с какой восхищённой благодарностью блондин прокряхтел «Незуко-ча-а-ан», когда она наступила на него – явно хорошенькая.        — Гр-р-р! — Так называемая Незуко взлетела по лестнице.       Не знаю, что между ними такого, но обе мгновенно нахохлились и ощерились, как дикие кошки.        — Неотёсанная мерзавка! — Умэ сжала руки в кулаки – настолько плотно, насколько ей позволял длинный цветастый маникюр.       Незуко ответила невнятным рычанием.        Я надменно усмехнулся, задрав голову, чтобы посмотреть на них – ох уж эти девчачьи разборки, большая часть которых состоит из слов, а не де...        Улыбка спала, стоило истошному воплю Умэ пронзить мой слух.        — Сучка! Мелкая сучка!       Она схватилась за лицо, пока Незуко, светя розовыми шортами под юбкой, поднимала ногу для второго пинка. Я вовремя отмер и оттащил сатаниху от привалившейся к стене Умэ.       — Гр-р-р!       — Девочки не размахивают ногами, — сказал я, хотя она красиво пизданула ногой Умэ в лоб, — и не рычат.       С другой стороны, для дилетантки неплохо, очень неплохо... Упустить такой шанс было бы тупо.       Всё ещё удерживая её за плечи, я бодро улыбнулся и просиял:       — Так что записывайся к нам в додзё, будешь учиться у лучших! У меня, в смысле. Я покажу тебе не просто размахивание ногами, а боевое искусство сорью! Слышала о таком?       — М-м?       Это мычание и широко раскрытые розовые глаза можно было интерпретировать как угодно.       — О, не терпится освоить невероятное мастерство сорью? Ну хорошо, хорошо! — Я довольно улыбнулся. — С этого момента называй меня Аказа-сэнсей.       — Аказа-сэмпа-а-ай! — Тут же донеслись капризные всхлипы Умэ. — Ну что ты делаешь? Поставь её на место! Она же меня ударила, ударила меня!       Не слушая никого, я уже уводил Незуко – ну и косвенно блондина заодно, ведь он сам к нам прицепился.       — ... И будем ездить на соревнования. Они не так часто, минимум раз в месяц, зато так интересно, страну хоть увидишь... 

***

      Во время большой перемены в школьном дворе как всегда во всю шло кино. Я без всякого страха припал к сетке забора, обнесённого по периметру крыши, и с неодобрением наблюдал за происходящим.        — Ай-яй-яй... Это у них обряд инициации?       Седой ушлёпок со шрамами (я б с удовольствием оставил ему на лице ещё парочку), разошёлся и набросился на какого-то нового блондинчика - до этого я его ещё ни разу не видел.       Чё это? Опять кровная вражда пшеничных блондинов и платиновых?        Бедного новенького окружила та часть 2-А класса, которая по совместительству состояла в самоуправлении.       — Как стервятники! — Фыркнул я. — Я же говорю, это самый конченный класс во всей параллели. Даже мы такие номера не выкидываем.        — Ага, ага, — безучастно поддакнул Доума. Обед ему был интереснее.       Эх, блондинчик-блондинчик, попал бы ты в мой класс! Я бы сказал тебе по секрету, что мне очень даже нравятся желтоватые волосы – только не седые и не платиновые, а именно такие, которые у тебя...       Вскоре «драка», на протяжении которой блондин только защищался, почему-то замялась и мне быстро стало неинтересно.        Кё-джу-ро.       Свет и тепло, кислая сладость и бархатистая мягкость умещаются всего в трёх слогах, сплетенных в благозвучную цепь.       Кёджуро-Кёджуро-Кёджуро-Кёджуро!       Он перешёл в нашу академию только на втором году старшей школы – из прошлой, более престижной, его выгнали, потому что там по его вине прогремела пожарная тревога: Кёджуро каким-то образом поджёг мусорку.        — Э, откуда ты всё это знаешь?       Доума в ответ загадочно улыбнулся.        — Как тут не знать? В марте Кибуцуджи-сэнсей глотку по телефону только так драл – непонятно было, чего это он так распереживался... Наверное, добивался, чтобы этого уникума не перевели в наш класс.        Ну ладно, драл так драл – хорошо, что не нас.        — А расскажи ещё что-нибудь про Кёджуро, — попросил я.       Именно здесь, внутри нашей троицы на этой крыше курсировали и обгладывались все слухи – чтобы иметь контроль над происходящим внизу  и при этом почти туда не спускаться, хочешь-не-хочешь, информацией надо располагать.        — Ну как мне кажется, — Доума хитро улыбнулся, — он к розоволосой клинья подбивает.        Настроение моё тут же улетучилось. Я отвернулся – с одним недоразумением, которое предпочтёт свидание с Коюки, чем тренировку со мной, разговоров о девчонках мне и дома хватает.       — Да ну, не правда. Мне кажется, Кёджуро не такой. Доума озадаченно поднял свои жирные брови.       — А-а? Считаешь, глину месить любит? — Он начал хлопать о раскрытую ладонь кулаком со стороны большого пальца. — Предпочитает сосисочно-яичные бои?       Я вспыхнул и начал тянуть Доуму за волосы, чтобы он заткнулся.        — А-ай! Аказа-сэмпай, полегче!       — Завали пиздяк свой!       Мичи-кун, всё это время сохранявший молчание, вытаращил на нас глаза. И слегка отодвинулся.        Ах, Кёджуро!       На него я положил глаз ещё задолго до того, как мы словом обменялись.        Хотелось на него нарваться, столкнуться, подраться, познакомиться поближе, да вот шанс не выпадал.       Кёджуро мозолил мне глаза, когда я уже разморенный лежал на крыше во время большой перемены и смотрел, с каким удовольствием тот в школьном дворе поглощал свой десятый бэнто.       — Нет, одиннадцатый уж точно не влезет... Оставит на потом... — Сонно спорил я с Мичи-куном, почти в точности копируя его медлительную манеру речи.        — Всё ему влезет... — Отвечал Мичи-кун и всегда был прав. Будто знал Кёджуро лично.       А Доума, на моё дремотное счастье, молчал большую часть обеда, так как доедал пятнадцатую порцию собы.       Не считая трескотни цикад, было тихо. Я улёгся и прикрыл глаза, а сквозь веки пробивалось красно-жёлтое солнце, такое тёплое и нежное...

***

      Когда они сообщили мне, что не будут больше посещать вечерние тренировки и ограничатся утренними, я понял, что все эти воркования – полнейшая чепуха.        Голубки оправдывались дополнительными занятиями после школы и домашними заданиями, но мне было кристально ясно, что всё вранье. Просто хочется им побыть друг с другом наедине, а что до меня, так им нет теперь дела, словно все эти двенадцать лет не было рядом никакого такого Аказы!       — Влюбишься в кого-нибудь, на свидания будешь ходить, — вздыхал Хакуджи, — тогда и поймёшь.        Какие свидания? Никаких свиданий до свадьбы.        — ... Ты тупой? — Вытаращился Хакуджи.        А может, ты? Родители наши, хочешь сказать, на свидании познакомились? Нет! Было сватовство, потом свадьба, потом – ты и я!        — Господи, — Хакуджи поскрёб затылок, как любит делать это наш папа, — не может же быть так, что голова настолько забита ерундой... 

***

      — Хорошо! — Сказал он, прежде чем осмотреть меня с головы до ног. — Ах да, завтра чтобы пришёл в форме, а то такими темпами придётся тебя каждый день записывать!        Я не люблю, когда мне приказывают, но Кёджуро рассмеялся так беззлобно и весело, что мне ничего не оставалось, кроме как улыбнуться в ответ.        И вновь затеплилось в моей душе сладостное ожидание: Кёджуро мне пообещал, я сказал, чтобы он держал это в голове, он сказал, что хорошо – а значит, вступит в мой клуб! Но до третьего года ещё жить и жить, а я уже жду не дождусь...