Подземелье без драконов

      Без аппетита, без настроения, без желания раскрывать рот Майк провел весь вечер. Пока все ужинали, он сидел на излюбленной пожарной лестнице в наушниках, гоняя кассету с музыкой Макс по кругу. Он даже не вслушивался в слова — просто старался заглушить мысли, отвлекаясь на ее девичьи песенки, в которых явно не хватало хороших гитарных рифов.       У нее не было ни одной песни Мадонны, зато Sade со своими джазовыми мелодиями играла через каждые пару песен. Он также не удивился, услышав Blondie, но вот треки вроде West End Girls, которая в свое время постоянно звучала по радио, совсем выбивались из общего ряда композиций. Хорошо, что ни одна из них не была достаточно грустной, слезливой или тоскливой, чтобы еще сильнее загнать его в самоуничижительное настроение.       Дождь до Хоукинса так и не дошел, зато темнело очень стремительно, а серость туч проглотила первые редкие звезды. Для луны еще было рано, но она, даже взойдя, вряд ли показалась бы на небе, хотя Майк с удовольствием занял бы себя ее разглядыванием.       Мамино лицо, уязвленное, не готовое к его вспышке все еще стояло перед глазами, но он упрямо гнал его от себя. Вот только приходившие на смену мысли о Уилле ничуть не поправили ситуацию. Почему все это должно было случиться одно за другим? Почему у него все не может быть просто хорошо?       Когда очередная смутно знакомая, но ничуть не узнаваемая песня с женским вокалом сменилась на неожиданную Dirty Work The Rolling Stones, Майк не успел порадоваться, потому дверь в его убежище резко распахнулась, являя перед ним темную фигуру в джинсовке не по размеру.       — Уилер, ты совсем охренел? — без предисловий начала Макс, перекрикивая Мика Джаггера и пиная Майка кроссовком по колену.       — Ты постоянно берешь плеер, я имею право послушать музыку один вечер, — ответил он, сбрасывая наушники. — Он общий, в конце концов!       — Да хоть заслушайся, но не в день рождения Дастина!       Майк поднял на нее непонимающий взгляд. Дастин сегодня ездил с ним на мотоцикле, грузил с Уиллом коробки, был незаменимым громоотводом, но никто даже не намекнул, что его чертово восемнадцатилетие в этот день! Вчера они обсуждали пьянку и планировали ее на субботу, и его мозг даже не подумал, что сам день рождения может быть в другой день. Обычно у него никогда не бывало проблем с этим, но отслеживать даты в апокалипсисе куда сложнее, чем в обычной повседневной жизни со школой.       — Черт! Черт! Черт! — завопил Майк, вскакивая. — Он сильно обижен?       — Думаю, ты сможешь сторговаться, — хмыкнула Мэйфилд. — А вот Уилл очень переживает, что ты исчез.       Резкий вздох вырвался наружу при упоминании Уилла, и Макс, заметив это, вместо того, чтобы посторониться и пропустить его или просто уйти в надежде, что он пойдет за нею, вышла на тесную площадку, перегорождая собою дверь. Она вглядывалась в него так внимательно, что Майк невольно задумался, в курсе ли она его ссоры с мамой (если это можно так назвать).       Он уже мысленно перебирал варианты комментариев про ее отношения с собственной матерью — достаточно колкие и едкие, но и не настолько, чтобы задеть по-настоящему. Правда, похоже, ее волновало не это.       — После возвращения ты стал каким-то дерганным, — заявила Макс с несвойственной ей несмелостью, так, словно она еще не решила, готова ли лезть в это. Майк не сомневался, что она говорила о бункере, а не о сегодняшней поездке. — Ну, то есть, ты всегда дерганный, но последние дни больше обычного.       — Ты придумываешь.       — Разве?       Она такая нелепая в этой джинсовке, такая мелкая, что ей приходилось задирать голову в попытке поймать его взгляд, а длинные косички делали ее младше, чем она была, хотя внутри нее росла жизнь, и это казалось совершенной дикостью.       — Уилер, я знаю тебя, ты приклеился ко мне, как банный лист после победы над Векной, потому что тебе всегда нужно за кого-то зацепиться, а ни Уиллу, ни Джейн ты был больше не нужен…       — Мне не нужно за кого-то цепляться! Ты порешь чушь!       — Со мной этот фокус не пройдет, — никак не реагируя на повышение голоса, продолжила она. — Я никогда этого не говорила, и больше никогда не скажу, но мы с тобой хорошая команда. Во время боев хорошо учишься подмечать мелочи, поэтому теперь я знаю тебя от и до!       — Да отстань ты! — не сбавляя тона, сказал Майк. — Пошли к Дастину.       — Нет, — она упрямо сложила руки на груди. — Мы не уйдем отсюда, пока ты не дашь мне какого-нибудь вразумительного ответа. Даже если придется заночевать здесь! Даже если меня снова скрутит тошнота, и я заблюю твои любимые кеды.       Кто еще мог бы попытаться шантажом выудить из него правду, если не это рыжее несчастье! Только Макс не учла то, что при всем ее упрямстве, он куда упрямее, а еще, при желании, он мог перелезть через перила и спуститься по лесенке до середины первого этажа, а там и спрыгнуть. Майк уже всерьез прикидывал, как ему лучше сделать это.       Он не собирался ей отвечать. Сказать, что он влюблен в Уилла, что половину времени в бункере они провели, как парочка, а выбравшись на поверхность, не смогли продолжать так же? Ни за что.       Чтобы защитить свои секреты, ему пришлось припомнить то, что у нее они были тоже.       — Ты же не рассказала мне о ребенке, хотя мы, черт возьми, отправлялись то в гнездо лоз, то на отлов демобетов! И после этого ты ждешь, что я раскрою все мои секреты?       — Ты бы сразу бросился меня защищать, не пустил бы никуда, как не пускают сейчас даже на элементарный просчет коробок! Да и я уверена не была до конца — у Робин месячные вообще пропали на стрессе почти на полгода! — она фыркнула, увидев, как Майк поморщился. — Вот видишь! Зачем ты спрашиваешь, если не хочешь слышать подробности?       — Зачем ты приплела Робин?       — Мои месячные ничуть не отличаются от ее!       — И все равно, даже если ты только подозревала, бросаться в гущу событий с таким остервенением — это было не безрассудно, это просто глупо. Самоубийство! Ты была в разы аккуратнее, когда не подозревала, словно, — Майк ничуть не сбавлял обороты, — словно, зная, ты наоборот хотела пострадать!       Только увидев, как она отшатнулась, и впечаталась в стену, он понял, что именно сказал. Сегодня его фильтры, кажется, вообще не работали.       — Остервенение, Уилер? Серьезно? Кто вообще так говорит?       Макс отвернулась от него после этой вялой попытки напасть в ответ, руки безвольно повисли вдоль тела, словно у нее просто не хватило сил держать их сомкнутыми, и это была совсем не та реакция, которую Майк ожидал. Он думал, что она, разъярившись, наговорит ему столько всего неприятного и отчасти правдивого, что толкнет его в грудь так, что он упрется спиной в хлипкие перила. Он даже был готов к пощечине или ударам ее маленьких кулаков в живот, но не к тишине. Его извинения застряли между зубами, когда она, плечом врезалась в кирпичную стену и заговорила:       — Ты прав.       Почему она не защищалась? Почему не продолжала кидаться на него, переводя стрелки, заявляя, что он — вечно фантазирующий мудак, ничего не знающий ни о ней, ни о людях вообще? Это было бы в разы проще, чем смотреть на ее съежившуюся фигурку под огромной джинсовой курткой.       — Макс? — позвал он, не зная, что еще сделать.       — Ты прав, я хотела пострадать, чтобы наверняка. Но мне ничего не угрожало, потому что ты постоянно меня прикрываешь. Постоянно! Хотя я никогда не могла понять, какого черта. Ты ведь меня ненавидел!       — Я никогда тебя не ненавидел, — несмотря на ее состояние, Майк не смог не закатить глаза. — Я же тебе один раз как-то сказал, что не могу тебя ненавидеть, потому что не знаю.       — Ну, теперь знаешь.       — И все еще не ненавижу, хотя иногда ты страшно бесишь.       — Ты тоже.       Руки как-то сами собой обхватили ее за плечи и притянули к себе. Это совсем не походило на то, что они делали — объятия были словно не для них двоих, хотя сейчас, в темноте, в отзвеневшей их взаимными упреками тишине, они казались правильными.       — Я не буду думать о тебе хуже, — уверил он, жмурясь от ее тихих всхлипываний, которые они оба никогда не будут упоминать. — Сложно думать хуже, чем я уже думаю.       Это она оценила. Отстранилось с громким фырканьем и принялась тереть глаза — голубой и белесый, в темноте почти не отличимые друг от друга.       — Просто ну какая из меня мама? — сказала она едва слышно, надеясь, видимо, что шуршание одежды, ветер, птицы или что угодно — хоть что-нибудь — заглушит ее голос.       — Такая, какой ты сама захочешь стать.       — Тебе бы вести жизнеутверждающие шоу о подростковых беременностях, — засмеялась Макс, стирая неловкость этого разговора. — Пойдем, ребята играют в скрабл, а Дастину нужен хоть один достойный конкурент.       Она повела его, не сопротивляющегося, за руку по школьному коридору, через весь второй корпус и переходу в первый. У женского туалета они сделали остановку, чтобы она могла умыться, и Майк, ничуть не смущаясь, зашел с ней, и просто слонялся за ее спиной, разглядывая застарелые надписи на дверях раскрытых кабинок.       Партия и правда играла прямо в пустой столовой под светом настольной лампы на батарейках. Нэнси бы прибила их за такое расходование, но Дастин с Уиллом легко уломали бы ее, сославшись на праздник. Именно они вдвоем, как самые неподозрительные, собирались украсть в кабинете Хоппера выпивку для субботы.       Майк нарочно уселся рядом с Уиллом, и по диагонали от Дастина, вглядывающегося в костяшки с буквами. Макс устроилась напротив него, рядом с Лукасом, который тут же положил руку ей на плечо и бросил неприятный подозрительный взгляд. Рассмотрев слова на поле, а затем заглянув за плечо своего соседа, Майк ткнул в букву «м».       Уилл толкнул его колено своим — мягко и небрежно, словно сообщая, что он сам додумался до следующего слова.       — Чей ход сейчас?       — Дастина. А ты если хочешь помогать, то лучше садись к Эл, я подвинусь.       Ей и правда игры со словами давались всегда сложнее, чем остальным, и Майк не стал спорить. Он рассчитывал сесть между ней и Уиллом, но они оба подвинулись так, что он оказался на противоположном конце скамьи прямо напротив именинника.       Он же выложил длинное «придурок», получив сразу же двадцать восемь очков, поскольку его «р» встала в розовую клетку поля. Ход перешел Лукасу, а Дастин поднял глаза на Майка, гаденько улыбаясь.       — Это в твою честь!       — Да я уже догадался. Простишь меня? — он протянул руку для примирительного рукопожатия.       — Пять уроков вождения мотоцикла, и мы больше никогда об этом не вспоминаем, — довольно разулыбался Дастин.       — То есть ты только в выигрыше останешься от моей оплошности?       — А я, выходит, продешевил в свое время, — беззлобно хмыкнул Уилл.       — А я вообще ничего не сказала, — повернулась к нему Джейн, — когда ты не поздравил меня прошлым летом. Нужно было что-то просить?       — Я подписал тебе открытку!       — Соглашайся на пять уроков, пока я не поднял до семи, — с поднятым вверх пальцем заявил Дастин.       Они пожали друг другу руки, пока Лукас выкладывал на поле «море» под чертыхания Уилла. Майк и правда отделался малой кровью за такую большую провинность, тем более, как милостиво напомнили ему друзья — не первую на их памяти.       Все равно ничего не могло победить то, как он прилетел в день рождения Уилла в Калифорнию, и, помня об этом буквально каждый день предшествующего месяца, совершенно забыл в моменте, а вспомнил только в Хоукинсе, когда суетливо ходил из угла в угол своей комнаты с раскрытым холстом в руках, думая, на какой стене он бы лучше всего смотрелся.       Этой картины, да и вообще всех тех, что Уилл рисовал ему на протяжении жизни, ему было жалко до слез. Ничто другое во взорвавшемся доме не вызывало таких чувств, ни вещи и игрушки, к которым он тоже, вообще-то очень привязывался, ни фотографии, на которых он редко получался так, чтобы можно было смотреть на себя, не закатывая глаза. Мама сокрушалась над детскими снимками всех троих детей, папа над документами, которые хоть и не нужны были во время апокалипсиса, могли понадобиться после, Нэнси же ни о чем не думала — ничто не могло сравниться с ее главной потерей. Майк же так жалел о десятках листов и одном великолепном холсте.       Особенно учитывая, что Уилл, кажется, больше не рисовал.       Они с Джейн, конечно, не смогли победить Дастина — отрыв очков был уже слишком велик, когда Макс привела Майка. Начинать второй круг не стали, а углубились в обсуждения плана кражи. Уилла, кажется, занимала не перспектива выпить, а адреналин операции по заполучению алкоголя, тогда как Дастин и Лукас спорили о том, кто сильнее опьянеет и кто по итогу поставит партийный рекорд употребления.       — Почему ты не будешь пить? — тихонько спросила Джейн, придвигаясь ближе к нему.       В нос пахнуло ее волосами — сладким ароматом девчачьего шампуня. От Макс никогда не пахло так даже теперь, когда она больше не курила.       Джейн и сейчас, и с короткими волосами — короче, чем у него самого в любой момент сознательной жизни — выглядела девочкой-девочкой. Ее длинные ресницы оставляли тени на щеках, губы блестели от частых нервных облизываний, и вся она казалась маленькой и хрупкой, вся — от тонких запястий, за которые он хватался, чтобы отстранить ее руки от своего лица, до смешных оттопыренных кончиков ушей, за который сейчас были убраны волосы.       Иногда ему было так жаль, что не вышло полюбить ее, как нужно. Как же проще все сложилось бы. Никакой паники, никакого страха, а главная проблема — вездесущий глаз Хоппера и невозможность нормально уединиться.       Только вот одного взгляда на Уилла, с улыбкой говорящего что-то Лукасу хватило, чтобы эти мысли даже несерьезно перестали мелькать в его голове. Как же красиво он улыбался. Глаза загорелись вслед за улыбкой, и этим светом хотелось любоваться, на него хотелось лететь, словно Майк — неприятное крылатое насекомое, а Уилл — одна единственная горящая лампа в радиусе мили.       Пальцы сомкнулись на его запястье. Джейн привлекала к себе его внимание, явно заметившая его ступор и наверняка красноречивый взгляд.       Она ведь знала. А Майк за всеми остальными заботами как-то совершенно об этом забыл.       Предплечья зазудели. Он начал размашисто их чесать, но Джейн твердо перехватила его руку. Как всегда молчаливая, она взяла его раскрытую ладонь в свою и в очень доверительном жесте сжала. Майк не знал, что это значило, но шумно выпустил воздух, когда она подарила ему свою маленькую улыбку, с которой выглядела сильно младше, чем была.       От него не укрылся странный взгляд, брошенный на них Уиллом, но он ничего не сказал, а когда они расходились, больше в сторону Майка не смотрел. Макс же снова собралась ночевать у них с Лукасом в комнате, и это был удачный момент, чтобы завести давно напрашивающийся разговор.       Уилл же сказал, что все еще не против вместе жить, так?       — Ребята, — начал он, пока они шли в сторону спальни, — я тут слышал, что Джонатан и Нэнси хотят вместе жить.       — И что?       — У Уилла освободится кровать, я мог бы переехать к нему, а вы оба останетесь здесь. Вам же скоро понадобится семейная комната.       — Зачем нам спальня с раздельными кроватями? — не понял Лукас.       Они как раз вошли в комнатушку, и он замер посреди нее, оглядывая пространство, как в первый раз.       — Их можно сдвинуть, идиот, — закатила глаза Макс, по-хозяйски устраиваясь на кровати своего парня поверх покрывала. — Это хорошая идея. Сам придумал?       — Вообще-то, Уилл, — Майк решил, что это не та информация, что требовала сокрытия. — Правда, это все равно нужно будет согласовать.       — То есть вы хотите сказать, что нам больше не придется прятаться в прачечной и в теплице?       — Лукас!       — Теперь я не смогу ходить ни туда, ни туда, — уныло поведал Майк, отворачиваясь от ребят, чтобы найти футболку для сна.       — Ты и так не то чтобы там появлялся, — пихнул его Лукас. — Так, я скоро вернусь.       Он выбежал из спальни слишком поспешно, поэтому Майк сделал вывод, что у друга прихватило живот. Переодеваться при Макс он не стеснялся, и тем более он стоял к ней спиной в комнате без света, а потому просто сделал это.       Ее взгляд жег лопатки, словно она хотела что-то сказать, но не решалась, хотя в такой ситуации ей явно было бы проще говорить с его спиной, а не лицом к лицу.       — Что? — не вытерпел Майк. Он уже полусидя устроился под одеялом.       — Неужели вы с Уиллом так сблизились в бункере, что тебе будет нормально с ним жить?       — Конечно! И что значит сблизились? Мы всегда были близки!       — Да, не последние пару лет.       — Чего ты пристала? — выдохнул Майк совсем устало.       — А настроение такое — приставучее, — она закинула ноги на стену, как любила, и ее косички свесились на пол.       — Ты просто не хочешь думать о нашем последнем разговоре, — поддел он.       — Ты прав, не хочу, — она хоть и смотрела прямо на него, из-за перевернутого положения, именно этот эффект позволял не прятать глаза. — Но спасибо тебе. За то, что не осудил.       — Ой, ладно, лучше язви и бросайся своими колючками, чем вот это вот разводить!       Макс фыркнула и вроде как на этом их разговор окончился, что более чем устроило Майка. Он потянулся за коробкой, что жила под его кроватью и играла роль чего-то вроде прикроватной тумбы — в ней лежали кассеты, пара книг в мягкой обложке и салфетки. Он собирался послушать музыку, на этот раз свою, надеясь, что это поможет заснуть после такого эмоционального дня.       — Майк, — вдруг позвала Макс как раз в момент, когда он собирался надеть наушники.       — А?       — Ты съехал с темы, но я все равно считаю, что…       Дверь распахнулась, и вернулся Лукас, перебив ее. Майк ждал продолжения, но она замолчала с недовольным лицом, не тем, что и так было у нее почти всегда, а таким вредным-вредным, словно она собиралась отчитать своего парня за вторжение.       При нем она не продолжила.       Внутри похолодело. Волнами, кусающимися сначала за затылок, потом за пятки, а затем топящими все внутренности, его подхватило так быстро, что он даже не успел включить музыку — только наушники натянул, да закутался в одеяло. Ему не хотелось, чтобы друзья видели то, что овладело им — что бы это ни было.             Майк не задыхался, он просто оцепенел от догадки. Макс собиралась заговорить с ним о Уилле — он был уверен. Заметила ли она что-то сегодня, или подмечала каждый чертов раз — неважно. Может быть, она вообще собиралась ткнуть пальцем в небо или какие-то свои выводы сделала, наблюдая не за ним, а за Уиллом. Неважно.       Тело словно перестало ему подчиняться, весь он сосредоточился где-то в лобной части, а руки и ноги больше не откликались на зов мозга, словно нервные окончания втянулись в голову, как пряжа наматывалась на клубок. Майк мог смотреть, мог моргать, но все, что осталось ниже переносицы больше ему не принадлежало.       Он не испугался — такое уже происходило с ним. Дышалось на автопилоте — и на том спасибо. Может быть, если бы он сильно захотел, если бы постарался, то чувствительность вернулась бы к нему, пальцы рук и ног зашевелились и все, что соседствовало в его постели с головой, снова стало своим, причастным, но сил на это не было. Весь этот день вымотал его.       Сон так и сморил его. Он пришел быстро, даже стремительно, потому что сознание переутомилось тоже, а новое переживание об этом стазисе, оцепенении, о предполагаемой теме, которую хотела завести Макс, затянуло бы очередную бесконечную цепочку размышлений, если бы голова вовремя не отключилась.       Правда, спокойным его сон назвать было нельзя.       Без доспехов, даже без пижамы, которой служила ему старая линялая майка и чьи-то (явно не его) шорты, а полностью голый он снова продирался через бурьян с щитом и мечом. Колючки царапали его неприкрытые тканью плечи и бедра, ноги кололо и щекотало, но Майк не сбавлял темпа своих шагов, пусть и знал, что в очередной раз шел на смерть. Нагота не смущала, но и не казалась естественной, он не чувствовал желания прикрыться или спрятаться, но шипел на каждое касание сорной травы к коже, словно они оставляли глубокие раны или даже ожоги, которые в моменте отозвались резкой болью, но тут же затягивались.       Интересно, когда он настигнет своего врага, раны от его когтей, зубов или щупалец будут затягиваться также быстро, или же его в очередной раз сломит невиданная сила? Сломит без крови, без физической боли, но метко и сокрушительно.       Отсутствие привычной тяжести доспехов помогало идти, но Майк никак не мог понять, лучше ли ему, когда он обнажен, когда каждое мимолетное столкновение с высокими травинками приносило такую ощутимую боль. Не травинки, а лезвия ножей, вырастающих из земли — вот как это виделось ему во время бесконечного пути.       Ни к какому очередному проигрышу он так и не дошел — упал, утомленный дорогой и приследующей по пятам болью. Побежденный самим путем, а не каким-то монстром. Зато проспал до утра, а не выскочил до рассвета, как это бывало.       Бункер не отпускал теперь совсем иначе — его назначили разбирать привезенные коробки на складе, и на этот раз без Дастина и Уилла. Макс тоже была здесь, но, на счастье Майка, у них не было ни единого шанса переговорить наедине.       День пролетел быстро, и даже перерыв на обед не сбил рабочее настроение. Хорошо, что от него требовалось не только умение таскать тяжести, но и внимательность в пересчете, а то голова бы разболелась от хоровода мыслей еще несколько часов назад.       И все же ему хватило времени подумать о маме. Майк все еще считал, что мама зря стала крутить роман с этим противным полицейским, но все же немного устыдился своей реакции, а потому, только закончив работу, пошел искать Карен. В расписании у нее значился налет на Форест Хилл.       В класс его пустила миссис Хендерсон, сообщившая, что его мама еще не вернулась из душа, поэтому у него была небольшая фора, чтобы собраться.       Больше всего на свете Майк хотел бы оказаться в другом месте. Ему не было доступно большое разнообразие, но он согласился бы и на свою крошечную спальню, и на любимую пожарную лестницу, и уж тем более на бункер. Хотя что теперь, когда все полезное из него вывезли, там делать?       Ему хотелось уехать. Укачать себя, как качают детей в колыбели, дорогой, шумом мотора.       Но он сидел на стуле в классе математики, разделенном на три комнаты-секции — как раз в самой дальней такой. В огороженное гипсокартоном и шторкой помещение едва помещалась кровать и этот самый стул, а для хранилища вещей использовались ящики под койкой, подоконник, полки на стене, где когда-то стояли горшки с цветами.       Ждать — самое тяжелое. Отправляясь сюда, Майк был полон решимости, но она покидала его с каждой прошедшей секундой. Настенных часов не видно, потому что висели они на стене класса, которая являлась частью другой комнаты, но их тиканье в тишине заглушало даже его дыхание. Они всегда отмеряли время так громко? Математика никогда сильно не увлекала, но скучать на уроках все равно не приходилось, а чтобы так зациклиться на этом мерном звуке нужно было постоянно ждать конца урока.       Мамины шаги заглушили этот противный бег стрелки, тут же заставляя по нему скучать.       — Майк? — удивилась мама, стягивая с волос полотенце, едва штора, служившая дверью, закрыла вход в комнату.       Его немного задело то, как она удивилась. То есть мысль, что он придет извиняться не приходила ей в голову? Не мог же он быть настолько бессовестной истеричкой в глазах собственной матери!       Возмущения застряли в гортани, не успев стать словами, что было к лучшему — он ведь пришел не для очередного раунда бессмысленных ссор.       — Мам, — начал он, наблюдая, как она пальцами перебирала мокрые волосы.       Майк помнил, как она любила раньше долго лежать в пенной ванне с какой-нибудь книжкой. После этого даже по коридору тянулся приятный пудровый шлейф от ее кремов, бальзамов и шампуней, который он считал своим любимым запахом в далеком детстве.       Сейчас ее волосы наверняка пахли так же, как у Джейн или как его — одинаковым травяным шампунем, лишенным какой-либо индивидуальности. Для самого себя это не слишком волновало, он давно привык жить так, как все они жили, но, для нее ему захотелось скупить всевозможные баночки и скляночки первым же делом после того, как карантин закончится.       — Я рада, что ты пришел, — улыбнулась Карен, усаживаясь на кровать напротив. — Я очень волновалась, когда ты вчера уехал.       — Я не сделал бы ничего опасного, — Майк смотрел на свои сцепленные пальцы, а не на маму. — Мне просто нужно было выпустить пар.       — Что тебя так задело в наших с Филом отношениях?       — То есть отношения есть?       — Есть, — она кивнула, подвигаясь к самому краю, чтобы быть ближе и попытаться заглянуть ему в глаза.       — Как давно? Почему ты не рассказала нам? Не знаю, не посадила всех троих перед собой, и не сказала нормально?       — Нэнси знает, а Холли, наверное, слишком мала.       — Ей скоро десять, мам! — повысил голос Майк, не выдержав.       Он был всего на три года старше возраста своей младшей сестры, когда думал, что его лучший друг, самый дорогой человек в мире, мертв.       Его всегда так страшно раздражало, что взрослые почему-то считали всех, кто не достиг совершеннолетия или хотя бы шестнадцати лет, неразумными детьми, хотя на деле он сам понимал многое и в десять лет, и в семь, а учитывая, что родители мало что проговаривали, не видя в этом надобности, ему приходилось подмечать мелочи и делать выводы самому.       Например, он понял, что у них в семье будет еще один ребенок задолго до того, как у мамы округлился живот, и даже до того, как родители об этом объявили. Тогда они хотя бы догадались сделать это на одном из ужинов.       — Это не сразу стало чем-то серьезным, — он заметил, что мамины руки сцеплены точно также, как и его. — Ты же не рассказываешь всем кругом о каждой своей интрижке.       — Потому что у меня их нет.       — О, а как же та милая девушка? Ханна? Дженни? Эмма? Прости, я не запомнила имя.       — Да даже я не помню ее имени! Где ты вообще слышала, что у нас с ней что-то есть? Я просто был вежлив!       — Я понимаю, что с нашим образом жизни сложно заводить отношения, а особенно учитывая, как давно ты в этом…       — Мам! Мы говорим о твоих отношениях, а не о моих, — напомнил Майк, перебив ее.       То, как Карен пыталась сменить тему, перевести стрелки и удивило, и немного развеселило его, потому что он сам делал точно также.       — Я не понимаю, почему ты отреагировал так бурно.       — Ну, мне не нравится этот коп, но еще больше мне не нравится, что вы это все вот так, напоказ.       — Милый, но мы же просто разговаривали, — мама потянулась к его рукам. — К тому же, в публичном проявлении чувств нет ничего плохого.       — Разве? Я что-то не припомню, чтобы вы с отцом очень пылко обнимались хоть раз.       — Мы с твоим отцом — не самый хороший пример.       Это подтвердило то, что Майк давно сам для себя понял — его родители поженились не по любви. Откуда у них тогда аж трое детей? У Синклеров всего двое, хотя там явно были настоящие чувства. Этого он понять никак не мог, в его картине мира это просто не укладывалось. Хотя, с другой стороны, если бы Эл его не бросила, может быть, рано или поздно они дошли бы и до секса, несмотря на то, что он никогда не хотел ее.       — Ладно, это я знаю, — кивнул он.       — Думаю, ты достаточно взрослый, чтобы это услышать, — она прикусила губу, так, как иногда делала Нэнси. — Дважды за брак я чуть не изменила ему. Остановилась в последний момент. Но при этом я никогда, ни разу не подумала о разводе, потому что у меня в жизни было все, о чем я мечтала: трое детей, отличный дом, какие угодно покупки по первой просьбе.              — Все кроме любви, да?       — Да, но периодически я даже не считала, что это так уж важно. Ваш отец — хороший человек, и он уж точно уважал меня. Будь он… чуть более эмоционально открытым, все мы были бы более счастливыми. Он в первую очередь.       — Но почему Кэллахан? Я, если честно, несколько раз думал, что мистер Кларк…       — Нет, ты что! У него есть невеста, и он человек немного… не того склада, я бы сказала.       — А Кэллахан того?       — Мы не начинали серьезно, — неожиданно она убрала свои руки, и Майк проследил за этим движением. — Просто иногда случаются события, которые сильно сплачивают.       Мама замолчала, хотя продолжение так и напрашивалось. О чем она говорила? Что такого в их почти уже рутинной жизни и борьбе могло сплотить? От Нэнси он знал, что маму не отправляли в гущу опасности, она на вылазках занималась чаще всего собирательством или вовсе разведкой, но никак не боями. Тем более не с этим усатым тараканом.       — Ты о моей пропаже? Но Джейн же быстро сообщила, что я в порядке.       — Не достаточно быстро, — мотнула головой Карен. — К тому же, то, что ты не вернулся вовремя скорее добило меня, но не стало первопричиной.       Так забавно было угадывать в ее жестах и мимике себя и сестер. Они не так много времени проводили с родителями после того, как стали жить общиной, а не семьями, да и весь свой подростковый возраст Майк стремился побыстрее свалить из дома, только лишь назвав имя друга, у которого его можно было искать. Большую часть года он и правда зависал с партией, но иногда называя Уилла, Дастина или Лукаса, на самом деле он оказывался в секретной лаборатории, на свалке, прячась от правительства, или в молле, где огромный трехметровый монстр из сплавленных в мясо тел соседей пытался убить его девушку.       — Ты можешь мне рассказать, — предложил он тихо, чувствуя, что она сказала не все. — Я обещаю не психовать, правда.       Мама похлопала по постели рядом с собой, приглашая сесть ближе. Если это была уловка, чтобы не смотреть ему в глаза, то Майк был почти восхищен этим.       — В апреле я поняла, что беременна, — сказала она, смотря прямо перед собой, и держа его за руку.       — Что? Ты разве еще можешь?..       — Я не настолько стара, милый, — усмехнулась она.       — Но разве это не должно стать заметно?       Майк еще раз оглядел маму, да и вообще постарался припомнить, в чем обычно она ходила. Если Макс предпочитала свободные толстовки и извечную джинсовку Лукаса, то мама носила все приталенное и даже обтягивающее, демонстрируя свою фигуру окружающим.       — Мы потеряли ребенка, — сказала Карен.       Как отрезала.       Невольно вспомнился вчерашний разговор с Макс на схожую тему. Мурашки побежали по спине от маминого тона, а уж когда Майк заметил слезы на ее щеках, то совсем растерялся.       В детстве, да и в более взрослом возрасте она множество раз утешала его, вытирала слезы и каждый раз твердила, что готова выслушать его, что бы он ей ни сказал. И чем он отплатил ей? Истериками, холодностью. И ведь уже не мальчишка!       Это не был первый раз, когда он видел ее слезы. На похоронах Уилла она украдкой сморкалась в платок, на похоронах Барбары тоже, а еще иногда, во время редких совместных просмотров фильмов ее глаза увлажнялись, но никогда он не был достаточно готовым ее утешить.       Сейчас он легко притянул маму к себе, обнимая, чувствуя одновременно столько всего: округлость ее плеч, жжение в своих глазах, иррациональный страх за ребенка Макс, бетонную плиту собственной вины. Майк просто не мог поверить, что еще месяц назад в ней был его брат или сестра. Ему не хотелось знать подробности, он смутно представлял по книжкам, что могло случиться.       — Прости меня, мама, — выдавил он куда-то в ее макушку. — Прости меня.       Эти извинения были за все сразу: и за вчерашнее, и за то, что заставил, вынудил рассказать ему все это сейчас, когда она, очевидно, еще не была готова, да даже за все другое, что он осознанно и не очень мог сказать или сделать ей ранее. Когда Майк почувствовал свои слезы на губах и слизнул их, он понял, что они не по неслучившемуся ребенку, а по маме и только по ней.       — Я могла с этим справиться, Фил очень поддерживал меня. Постоянно смешил, но, знаешь, гормоны, — она споткнулась о собственный судорожный вздох, и постаралась сесть прямо. Майк не выпустил ее. — А потом ты не вернулся тогда, когда должен был, не вернулся ни через день, ни через два, и меня накрыло ощущением, что я теряю всех своих детей один за другим. Я знаю, это глупо.       — Мам, ты не потеряешь меня, — пообещал он, всхлипывая.       Почему-то именно сейчас Майк чувствовал всю ее любовь. Поняв причину ее проснувшейся гиперопеки, осознав, от чего именно она перещеголяла в своем беспокойстве даже вечно тревожную Джойс, он словно бы не просто узнал, а прочувствовал свою нужность ей.       — Извини, милый, что я вот так.       — Почему ты передо мной извиняешься? — удивился он, позволяя ей, наконец, отнять голову от своей груди.       Видя ее карие глаза, Майк подумал, что его собственные куда темнее. Наверное, в отца. Никогда сильно он не задумывался о детях, их рождении и генетике, особенно на примере своей семьи. Учитывая, что все детство видел перед собой Байерсов, которых словно пропустили через копировальный аппарат.       — Я люблю тебя, милый, — сказала мама, вдруг.       — Я тебя тоже, — ответил, он, кажется впервые в жизни. Раньше всегда отмахивался.       Если мама была хоть немного похожа на него (вернее он на нее), ей потребовалась вся смелость, чтобы признаться в беременности и в выкидыше, и эта ее откровенность что-то задела в нем.       Когда он был младше, Карен часто пыталась с ним поговорить. Особенно запомнился тот ужасно несвоевременный разговор — когда Уилл только пропал, а в спальне Майка пряталась в шкафу Эл, мама очень старалась его поддержать, но его занимало другое.       Таких разговоров, как сейчас, у них не случалось еще никогда. От уязвимости — и собственной, и маминой, от прилива нежности к ней, он противоречиво и обрел почву под ногами, и влетел в невесомость одновременно. Одна идея, которая все чаще появлялась в его голове, созрела снова, но впервые казалась своевременной. Плата откровением за откровение. Ответ самым тайным и сокровенным на материнскую любовь.       — Мам, я могу кое-что тебе рассказать? — дрогнув голосом, спросил он.       — Конечно, милый, — улыбнулась она. Новые слезы больше не текли, но дорожки от старых еще блестели на ее лице.       От страха пересохло во рту, потому что несмотря на то, что Майк чувствовал себя более готовым, чем когда-либо, более готовым, чем в бункере, он не мог предугадать мамину реакцию. Вряд ли она будет так жестока, что после слов о любви к нему, заберет их обратно, засыпав оскорблениями, правда?       Даже если все пройдет хорошо, даже если он встретит в маминых глазах и руках принятие и поддержку, его мир изменится, как только он закончит говорить.       — Я люблю Уилла.       Майк сам не понял, почему выбрал именно эти слова, почему не использовал слово «влюблен», стирающее любую спасительную двусмысленность. Это просто слетело с губ и повисло между ними, некстати напоминая, что гипсокартонные перегородки достаточно тонкие, чтобы его было слышно в двух соседних комнатках.       Мама вглядывалась в его лицо несколько секунд.       — О, малыш, — протянула она, обнимая его.       На этот раз его лицо пряталось у нее на груди, хотя он больше не плакал — не мог от страха. Пальцы Карен перебирали его волосы. Она не стала говорить очевидное: «Конечно любишь, он твой друг детства», она не стала задавать глупые вопросы, а просто была рядом.       — Ты даже ничего не скажешь?       — Я очень рада, что ты мне рассказал, — сказала она ему в макушку. — Он об этом знает?       — Знает.       — А что насчет других мальчиков? И девочек?       — Это неважно, мам. Сейчас это Уилл.       — Мне кажется, это уже давно Уилл, — в ее голосе слышалась улыбка. — Ты не поверишь, но твой отец как-то раз заводил со мной разговор об этом. Очень давно, еще до всех этих исчезновений.       — Папа?       — Да, он пытался подготовить меня к тому, что ты можешь… Но я сказала, что ты еще слишком маленький, чтобы бегать за девочками, а потом у тебя появилась девушка, и это даже как-то забылось.       Такого Майк никак не ожидал, тем более от отца, который всего неделю назад спрашивал, не его ли ребенка носила Макс. Самое странное в этом всем было то, что мама так спокойно рассказывала об этом, словно тот давний разговор ничем не отличался от сотен других разговоров его родителей, вроде тех, о разрисованных дверях туалетных кабинок или выигранной научной ярмарке. Ладно мама, но папа так точно представлялся закостенелым республиканцем, неспособным принять гомосексуальность. Или все иначе, если дело касалось собственного ребенка?       Впервые признавшись вслух, он почувствовал недоступную раньше уверенность. Словно его легкие много-много лет были скукожены, как сдутый воздушный шарик, а теперь расправились, позволив дышать не мелкими и краткими, совсем не насыщающими вздохами, а полной грудью.       Теперь, даже если кто-то узнает, если отвернется от него, у него будет союзник.       Настроение после этого несомненно тяжелого разговора поднялось так, что Майк едва ли не насвистывал, пока шел по школьному коридору. Встретившийся ему на пути Стив похлопал его по плечу.       — Там изменения в расписании, — сказал он. — Видимо, Мэйфилд допекла Хопа окончательно.       — Ее что, отпустили? — не поверил Майк.       — Не далеко, куда-то в больницу. Синклер хотел пойти с ней, но ее всегда ставят с тобой.       — Спасибо, — бросил он, торопясь поскорее дойти до информационной доски, что была уже за поворотом.       И правда, завтрашнюю вылазку с Гаретом на кладбище, которая была там изначально, заменили на разведку с Макс. Это добавило очков его настроению, потому что он, по правде сказать, соскучился по выходам с ней. Возможно, эта вылазка будет если не последней, то одной из последних точно, потому что как только ее живот округлится, и тем более, когда малыш родится, никуда она не выйдет, как бы не психовала и не упрашивала.       Это не единственное, что изменилось в его расписании. В пятницу теперь значилось одно слово: «Хоппер», и если никто другой, кто ради любопытства посмотрел бы на его расписание, не понял бы, что именно скрывалось за именем их главнокомандующего, то Майк знал. Его ждал спуск в изнанку, хотя по последней информации из-за того, что лианы чуть его не задушили, обещанная разведка отменилась.       Кожу лица немного стягивало из-за пролитых слез, но он все еще чувствовал себя так, словно наконец-то задышал годами заложенным носом. Такой окрыленный, он повернул в сторону спальни Уилла, чтобы побыстрее поделиться с ним своими первыми успехами.       Что-то подсказывало, что эйфория от этого первого признания недолговечная, поэтому Майку хотелось максимально ею насладиться, поделиться, пока его снова не скрутило жгучим коктейлем из тревоги и самоедства. А еще очень хотелось, чтобы Уилл за него порадовался.       На выходе из спальни он столкнулся с Джонатаном, который не ушел, пока не спросил, как его шея и самочувствие в целом. Его умение то смотреть строго, словно Майк украл у него травку, то проявлять вот такое вот участие, частенько сбивало с толку, но, по большому счету, к этому просто оказалось привыкнуть.       В комнате Уилла и Джонатана Майк бывал не часто — если они собирались всей партией, то чаще у них с Лукасом или у девчонок. Обстановка ничем не отличалась от прочей стандартной, разве что на стене висел знакомый ковер с желтыми и белыми квадратами и постер какой-то музыкальной группы.       Уилл читал, и судя по выражению лица, очень удивился его приходу. Конечно, после стольких дней, когда Майк почти бегал от него, он вдруг пришел сам, да еще и такой лучащийся хорошим настроением.       — Ты такой довольный, — заметил Уилл без приветствия, откладывая книгу в сторону в раскрытом виде страницами вниз. Майк не успел увидеть названия.       Он уселся на кровать Джонатана, чтобы говорить лицом к лицу и набрал в грудь побольше воздуха, готовясь поделиться своей радостью.       Несмотря на то, что его словно распирало, тень тревоги все равно коснулась кожи, пока он всматривался в лицо напротив.       — У меня есть новость.       — Вы с Джейн вчера весь вечер держались за руки?       Уилл вроде бы спросил, но вопрос прозвучал утвердительно и даже недовольно. Не будь у Майка такого хорошего настроения, он бы стушевался и закрылся тут же, но внезапная догадка поразила его, и, подкрепленная обретенной уверенностью, сошла с языка.       — Ты что, ревнуешь?       Реакция не заставила себя ждать — Уилл округлил глаза и резко отвернулся в сторону, ничего не отрицая, но и не соглашаясь. Воодушевленный, Майк пересел на его постель, так близко, что их колени соприкасались. Он так давно не чувствовал себя ведущим, хозяином положения, что забыл о том, каково это, хотя раньше это всегда была его роль и в партии, и с Уиллом персонально.       — Не нужно, — улыбнулся он, пытаясь поймать чужой взгляд. — Она просто поддержала меня, вот и все.       — Ты не должен мне ничего объяснять. И чего вообще у тебя такое хорошее настроение?       Снова набрав полную грудь воздуха, Майк прикрыл глаза. Новость, которую он собирался сообщить по его прогнозам должна была наконец-то все между ними наладить, поэтому он волновался, но то было приятное волнение, граничащее с предвкушением. Сидя к Уиллу так близко, он не мог не смотреть украдкой на родинку на щеке, на линию шеи и на забавное ушко, которое захотелось поцеловать самым первым.       — Я рассказал маме! — выдал он наконец.       — Ты — что? — Уилл медленно повернулся к нему, не понимая.       — Рассказал маме! — повторил Майк. — Она хорошо к этому отнеслась, и у меня просто камень с души упал, представляешь?       Ни ожидаемой радости, ни счастливых возгласов и поздравлений не последовало. Тишина затягивалась, пока Уилл продолжал на него смотреть, а потом неожиданно спрятал лицо в ладонях, словно сказанное только что не обрадовало его, а наоборот расстроило.       Майка это совершенно сбило с толку.       — Черт, прости меня, — донеслось приглушенно из-за закрывающих рот ладоней, — я не думал, что ты… Я не… Черт!       — О чем ты говоришь? — не понял Майк.       — Выходит, что я вынудил тебя признаться маме! Я не хотел на тебя давить, я наоборот думал, что тебе нужно время, нужно все хорошенько обдумать, свыкнуться, но ты… Я поступил так эгоистично!       — Эй! Эй! — Майк потянулся к его рукам, чтобы отнять их от лица и посмотреть в глаза. — Ты ни в чем не виноват! Дело было вообще не в тебе, у нас с ней просто выдался очень эмоциональный и откровенный разговор и я просто решил, что могу сказать! Ты что, не помнишь, как я начинал задыхаться, как только речь заходила о нас? Я бы физически не смог ничего сказать, если бы не был готов!       — Я… Мне все равно кажется, что это из-за меня. Я тебя шантажировал!       Майк просто отказывался верить в это. Почему Уилл так упорно продолжал искать препятствия для них, хотя сейчас впервые по-настоящему появился повод для радости? Ему важно было объяснить так, чтобы все стало ясно.       — Послушай! Если бы ты не пришел ко мне в пятницу, но вчера я бы также вспылил на маму из-за этого копа, сегодня это все равно бы произошло, понимаешь?       — Правда?       — Конечно!       — О, Майк! — Уилл потянулся обнять его.       Тепло его рук, близость дыхания совсем уже опьянили. Как мог Уилл подумать, что он надавил, вынудил Майка признаться? Хотя, зная себя, не будь его страх таким отравляющим и всепоглощающим — он бы так и сделал.       Несмотря на первый шаг, Майк все еще не был готов рассказать кому-то из друзей, или, например, отцу, пусть тот и заподозрил что-то и раньше мамы, и раньше него самого. Даже Нэнси он говорить не собирался, и уж тем более помыслить не мог, что весь лагерь, все эти сотни человек, будут знать, но все равно чувствовал себя на вершине мира.       — Что именно ты ей сказал? — выдохнул Уилл ему в шею, пуская приятную волну мурашек.       — Что я люблю тебя, — просто ответил Майк, и сам удивился, как легко слова слетели с языка.       — Так и сказал? — объятия тут же распались, потому что шокированному Уиллу потребовалось посмотреть ему в глаза. — Просто взял и сказал?       — Ага. Мне показалось, что это самое правдивое, что я могу сказать. Без, эм, ну… без ярлыков.       — Но ты мог сказать, что тебя привлекают парни, — все не унимался Уилл. — Или что не привлекают девушки.       — Я выбрал то, что лучше всего описывает мои чувства.       — Ты дурак!       То, с какой нежностью это было сказано, сожгло бы внутренности теплом, но Майк тут же отвлекся на губы, что уже несмело касались его. Они не целовались сколько? Четыре дня? Да каждая минута без этого была пыткой, особенно теперь, когда ему снова возвратили это право, да еще так чувственно и ласково, что сердце забилось, оглушая.       — Нам разве не нужно еще что-нибудь обсудить или проговорить? — спросил он почти в рот.       — Еще успеем, — выдохнул Уилл, снова припадая к его губам в уже куда более нетерпеливом поцелуе.       Его поспешность показала, что он тоже скучал по этому, и Майк готов был кричать от радости этого открытия.       Целуя, целуя, целуя, задыхаясь и давясь собственными чувствами, он совсем потерял голову, но после стольких дней напряжения это ощущалось, как возвращение домой. Уилл провел пальцами по синякам на шее, а затем проследил каждый губами, аккуратно, не втягивая кожу, а лишь очерчивая, словно поцелуи могли их залечить.       Наверное, с синяками такой фокус не прошел бы, но с душой Майка он сработал лучше, чем любой из них предполагал.