И тени земные, и свет вечный

Дорога, долго петляя между молодых плакучих ив, склонявших свои тонкие ветви под ноги коням, вильнула последний раз и вывела всадников на открытое пространство. За ивовой рощей, окруженная обширными землями общины и маленькими огородиками домохозяев раскинулась деревня. За дощатыми крышами, над которыми подрагивал и колыхался дымок, поднималась серая каменная голова олларианской церкви. Село было не из бедных, иначе жители не могли бы позволить себе возведение каменного храма. - Ваше величество, - к Алессио подъехал Арман Дорак, - нам нужно спросить, как доехать до Олдсбриджа. Давайте завернем к крайнему дому и спросим у жителей. - Делайте, как считаете нужным, - ответил король. Дорак кивнул и обратился к свите: - Господа, подождите нас здесь. Его величество и я скоро вернемся. - Жиром, - Алессио приподнял руку, - вы тоже поедете с нами. Дом, стоявший на окраине деревни, казался гораздо новее, чем его соседи. Солома, забивавшая щели между добротными бревнами и утеплявшая крышу под дощатым покрытием, еще не успела потемнеть, как и резные украшения, видневшиеся на наличниках. Некоторые из них, казалось, были вырезаны только вчера, и пылящаяся стружка еще осыпалась с них вниз. Плетень, гордо возвышавшийся вокруг дома, казалось, еще ни разу не испытал губительного натеска зимы, под плотным слоем снега которой трескались доски. Иными словами, дому было всего несколько лет. Из-под копыт коней порхнуло несколько пёстрых куриц, надрывно и зло залаяла большая грязно-черная собака, задергавшая массивную цепь. На крыльце поднял уши дородный, упитанный кот и, открыв розовый рот, показал острые иглы зубов. Арман Дорак по-мальчишески легко соскочил с седла – ему навстречу, обогнув стену дома, вышел крестьянин. Молодой, крепкий парень, с непослушной каштановой шевелюрой и крупным носом с толстыми крыльями, он исподлобья оглядывал троих господ, чьи лошади могли потоптать его кур или сломать плетень. В ответ на преувеличенно дружелюбную улыбку Дорака эти складки лишь слегка разгладились. - Скажи, милейший, как найти дорогу на Олдсбридж? Мы здесь проездом и, похоже, потерялись. Просительный тон как будто расположил хозяина к приезжим: - Тык Олдсбридж, он совсем в другой стороне. Вам, господа, тык, не здесь совсем ехать-то нужно было, - он с сожалением покачал головой. – Ошиблись вы дорогой-то, позднехонько свернули. - Значит, - Дорак явно притворялся озадаченным, - мы никак не доберемся до Олдсбриджа засветло? - Никак нет, не получится у вас, - развел руками парень. – До Олдсбриджа, поди, полдня да еще четверть пути. Не поспеете. - Очень жаль, очень жаль, - на лице графа было написано такое сожаление, что у Алессио не осталось сомнений в его притворстве. – Скажи, а есть между деревней и Олдсбриджем какой-нибудь трактир, где мы могли бы переночевать? - Отчего ж нет? Есть. Только боюсь я, господам не понравится там. - Мы не будем проявлять излишней взыскательности, - заверил его Дорак. – Скажи еще, добрый хозяин, не откажешь ли ты путникам в глотке воды? - Отчего ж нет? – повторил парень, польщенный таким вниманием. – Милости просим. День жаркий. Только, тык, вода-то господам не по вкусу будет. Скажу Жоржете, она молока вынесет. Молодой хозяин скрылся за тяжелой дверью, и Алессио подъехал к графу: - Что вы делаете? - быстро шепнул он. – Зачем нам молоко этого крестьянина? Зачем нам было узнавать дорогу на Олдсбридж, если мы туда не собираемся? - Терпение, ваше величество, - сквозь зубы пробормотал Дорак. – Сейчас вы все увидите. Недоверчиво тряхнув распущенными, как у кэналлийца, волосами, Алессио поднял голову. И действительно увидел. И понял всё. Мгновенно и беспощадно, как лезвие отточенной бритвы ночного убийцы. Молодая женщина, которая, спускаясь с невысоких ступеней крыльца, несла в руках коричневую, прикрытую лепешкой, крынку, была копией своего брата Адольфа, последнего, некоронованного короля Каданы. Те же серые широко расставленные глаза, те же высокие, серовато-коричневые брови. Те же крупные руки и длинный, припухлый внизу нос. Из-под простого чепца выбилась прядка тусклых прямых коричневых волос. За темно-серую юбку знаменитого надорского сукна цеплялись пухлые ручки – два мальчика-погодка не старше трех лет следовали за матерью на нетвердых согнутых ножках. С их лиц настороженно смотрели широко расставленные глаза королей Каданы. Наверное, таким же был маленький будущий король Хайнрик, бегавший по извилистым коридорам сожженного теперь дворца в Хёгреде. Их мать гордо несла уже начавший опускаться живот. Она была на сносях. Алессио сквозь плотный, откуда-то возникший туман наблюдал за тем, как она приближалась. Вкуса молока из поднесенной крынки он даже не почувствовал. Молодая женщина, почувствовав на себе его взгляд, едва заметно покраснела. Опустив глаза вниз, она прикрыла лицо широким рукавом чистой белой рубахи. Создатель, как это было нелепо похоже и как одновременно несходно со смущением той, что жила в Шато-де-Сёриз… - Жоржета – хорошая жена, - голос парня доносился глухо, как из-за пределов огромного прозрачного купола. Видимо, хозяин был польщен вниманием, обращенным на его жену. – Работящая, с какой другой я бы так скоро смог поставить свое хозяйство? Сообразительная: только скажу, она поймет, а потом смотришь – и все готово. Послушная, вот что нужно от женщины. И руку мужнину понимает, и лишнего ничего не сделает. И плодовитая: всего пятое лето пошло, как мы свадьбу справили – а уж третий ребенок будет. И все мальчонки. А работники мне нужны, да. - Вам очень повезло, - Алессио с удивлением услышал свой голос. - Ваша правда, добрый господин, - расцвел хозяин. – Ваша правда. А уж как готовит! И всё всегда у ней справно. Всё поспевает. И главное, нету у ней дури всякой в голове-то, хотя могла бы, ой могла появиться. - Спасибо за молоко и за гостеприимство, - Дорак взял коня под уздцы. – Но нам пора отправляться. Покажи еще раз, куда нам ехать. Крестьянин пустился в разъяснения, щедро пересыпая речь многочисленными «тык». Алессио не слушал. Прекрасно понимая, что ведет себя, быть может, неприлично и даже настороживающе, он смотрел на “Жоржету”, в нерешительности теребившую смятый в руке фартук. Ее крупные руки были покрыты мозолями и покраснениями: эти руки привыкли стирать и готовить, а не держать перо или веер. Широкое лицо, опущенное вниз, не выражало почти ничего. Или совсем ничего.