Под небом, под звездами

Море было гладенькое, как стекло. Сине-зеленое. Белоснежная яхта отражалась в нем, как в зеркале. – Дядя Энцо, дядя Энцо! Можно нам поплавать? – Снаряжение? – Есть! – Кислородные регенераторы? – Есть! – Плавательные жилеты… – Дядя Энцо, – капризно сказала старшая, более дотошная Марин, – ты ныряешь без плавательных жилетов и кислородных регенераторов. Почему нам так нельзя? – Потому что дядя Энцо – большой и сильный, – сказала подкравшаяся сзади Таллула, обхватив дочку за плечи. – А вы – две мелкие засранки, которые должны радоваться, что им вообще позволяют ноги в океане помочить! Марин и Блю разбежались с визгом – мазаться кремом, отпугивающим медуз, и напяливать плавательные жилеты. Энцо, сочтя разговор завершенным, раскинулся на шезлонге и опустил на лицо развернутый бумажный журнал. На обложке были красивые девушки в красивых купальниках. Еще одна красивая девушка в красивом купальнике какое-то время стояла над ним, подбоченившись, а потом спросила: – Так и будешь готовиться к своему самоубийству? Прямо у меня на глазах? Энцо застонал. Убрал журнал и сел; солнце облило золотом его гладкую, дочерна загорелую кожу. Он почти сравнялся по цвету с Таллулой и девчонками, хотя особо к этому не стремился. Вот их папаша, сколько бы ни загорал, только становился красным как рак… Сейчас Гая не было на яхте. Пришлось остаться в душном Иплоке на переговорах. – Это не самоубийство, – в тысячный раз сказал Энцо. Мимо с визгом пронеслись две смуглые, длинноногие, худенькие девчонки. Волосы у Марин были темные, послушные и легко собирались в косички. Сегодня их завязывал лично дядя Энцо. Кудрявая грива Блю расческе не поддавалась, потому мама собрала ей хвост на макушке. А может, соврала, и на самом деле просто не захотела возиться. Все равно намокнут через полчаса… опять все спутается… – Ты хочешь устроить «честный подводный бой» с рыбнем без акваланга, – сказала Таллула, уперев руки в бока. Купальник ее (золотая, похожая на фольгу ткань) слегка сборил, и тем сильнее хотелось бросить взгляд в обрамленную складками ложбинку груди. – Если это не самоубийство, то я – королева допотопной Англии. – Тебе пошло бы, – сказал Энцо, укладываясь обратно и закрывая лицо журналом. Он был изнурен. Все утро до того, как поднялось солнце, он занимался тренировочными погружениями. Под контролем Таллулы, разумеется; только безумец тренируется без напарника. А Энцо, несмотря на обвинения друзей, безумцем не являлся. Будь он самоубийцей, он с удовольствием остался бы посреди моря сам, один-одинешенек, без суровой подруги и её визжащих детей. Наедине с журналом и своими мыслями. – Энцо, пожалуйста! Хотя бы кислородный регенератор!.. Ох уж эти новомодные придумки! Энцо занимался фридайвингом с детства – и получал от него настоящее, садомазохистское, понятное только ныряльщикам удовольствие. Утром, до восхода солнца, он десять минут провел с влажным холодным полотенцем на лице. Включал те резервы, которые в млекопитающих не отбило даже перемещение сквозь Врата. Под действием влаги и холода дыхательный цикл упорядочивался, а пульс – замедлялся более чем в два раза. Личным рекордом Энцо было пятнадцать ударов в минуту, но в этот раз он так далеко не заходил. Довел число сердечных сокращений до тридцати, а число вдохов – до семи в минуту. – Это не будет «честный бой»! Ты видел, сколько весит здоровый половозрелый рыбень? А его зубы?.. – У меня будет ружье. – А запасная жизнь у тебя тоже будет?! Потому что лично мне такую никто не обещал! Мимо пронеслись девчонки – уже в другую сторону, разбрызгивая соленую морскую воду. Одна колотила другую поролоновой синей макарониной, обе визжали от удовольствия, наполненные светом, теплом, азартом яркого летнего дня. Энцо улыбнулся под журналом, не убирая его с лица. Он погружался до того, как девчонки проснулись. Как настоящий отличник – по тросу, умело продуваясь, ни на секунду не напрягая мышцы живота. Достиг «точки ломки». Привычно ее преодолел. Мозг вопил «ДАЙ ВДОХНУТЬ, ДАЙ ВДОХНУТЬ, ДАЙ ВДОХНУТЬ» не потому, что у него закончился кислород, а лишь потому, что в крови незначительно поднялась концентрация углекислого газа. Пара лишних процентов – и твой организм будет истерить, как будто ты умираешь. Главное – научиться подавлять эту истерику. – Дядя Энцо, а ты научишь нас так нырять? – На целый ча-а-а-а-ас! – Нет, на два! В глазах детей его шесть минут казались бесконечностью. Сам Энцо не обманывался. Он был осторожен и не доводил до крайностей; до метаболических сбоев, когда мышцы начинало жечь молочной кислотой, из-за коротких передышек развивалась гиперкапния, наваливалась ноющая головная боль, рот наполнялся слюной, а ноги сводило судорогой. Энцо не дожидался, когда чувствительность дыхательного центра снизится настолько, что однажды мозг просто не напомнит вовремя ЗАХОТЕТЬ вдохнуть. Он хорошо знал свои пределы и отлично с ними работал. – Нет, дядя Энцо не будет учить вас ничему подобному! – рявкнула Таллула. – Это опасно и абсолютно ненужно! Марин, где твой кислородный регенератор? – Внизу оставила! – Боже, скажи, что «внизу» – это на нижней палубе, а не на дне… Под водой Энцо чувствовал себя по-другому. Был новым человеком. Даже не так: он был новым живым существом. Это живое существо использовало девять кубических дюймов «мертвого пространства» в дыхательной системе, чтобы выжать оттуда каждую молекулу воздуха. Через полчаса погружений подключалась селезенка и, сокращаясь и уплотняясь, начинала отдавать связанный кровью драгоценный кислород. Все шло в дело: в работу мышц, в работу сердца, в работу мозга... С двадцати двух лет у Энцо не было ни одного блэкаута. Если подумать, Таллула все-таки была ему не особо нужна. Зачем страховать того, кто справляется и без страховки?.. – Энцо! Ты меня вообще слушаешь?! Он вздрогнул. Сел на шезлонге, сбросив волосатые, дочерна загорелые ноги и сняв с лица журнал. Внутри неприятно екнуло. Бесстрашие дайвера, его готовность нырять в одиночестве – тревожный звоночек, который нужно замечать и пресекать. Энцо поднял взгляд карих, с восточным разрезом глаз. Устало улыбнулся Таллуле. – Я обещаю не рисковать лишний раз, – сказал он. – Ты знаешь, я тренируюсь. Я очень осторожен. Но я не отступлюсь. Либо эта охота будет честной… в моем понимании. Либо ее не будет вообще. Солнце лилось им на головы бесконечным потоком. Позолотило кожу Таллулы, заставило пылать ее купальник и веснушки на щеках. Таллула обмякла, присела на шезлонг рядом с Энцо и обняла его нежными, мягкими руками, еще влажными после погружения в океан. – Милый, мы с Гаем за тебя волнуемся, – сказала она. – Иногда отказ от технологий – это не то же самое, что «честная охота». Ты помнишь нашу поездку в Турангвай? Энцо под ее руками окаменел. Таллула опустила ресницы, прижимаясь к нему грудью и горячим бедром. Наверное, – подумал он, слушая визги Марин и Блю, – одна из ее дочек могла бы принадлежать ему. Быть его ребенком. Если бы он захотел… – Вы тогда говорили, – сказала Таллула. – Предупреждали меня, что охотиться на подпрыг без джамперов – глупость и безумие. Но мне казалось, что это… – ее лицо скривилось, стало вдруг странно некрасивым, – … нечестно, понимаешь? Мне казалось, что гоняться на джамперах за ними – все равно что охотиться за милыми беспомощными пандочками на синхроптере, поливая их с воздуха перекрестными очередями. Подпрыги были одной из самых странных форм пост-потопной жизни. Они казались медлительными, пушистыми, низенькими как тумбочки… вот только их скелеты состояли из миллионов растягивающихся, гнущихся во все стороны костей, переплетенных, словно пряжа в шарфе. Все их мышцы и органы были такой же «пряжей». Убегая, подпрыги походили на стаю оживших детских пружинок – они растягивались, приземляясь передними конечностями в десятках футов от задних, подтягивали заднюю половину тела – и забрасывали ее вперед, и снова, и снова, переворачиваясь, растягиваясь, сжимаясь, растягиваясь, сжимаясь. Они делали это вроде бы медленно – намного медленнее, чем бежал человек. Вот только, в отличие от человека, они могли двигаться так часами. Сутками. Течь, течь неудержимой волной, пока ты не устанешь. Или не споткнешься. Их жизненно важные органы плющились и тянулись, как игрушки-лизуны. Не поместив подпрыгу под рентген-аппарат, было невозможно найти в этом клубке биологической «пряжи» уязвимые места. Все в них перемещалось, перемешивалось, и подстрелить одну «пружинку» из стаи было почти нереально. – … вы поймали того детеныша, помнишь? – продолжала Таллула, и лицо ее стало безжалостным. – Поймали его. Потому что не хотели возвращаться без трофея. И он так визжал… Природа звука, который издавали напуганные подпрыги, оставалась не до конца изученной. Все, что мистер Слинг знал о ней – от этого звука хотелось вырвать себе ушную улитку вплоть до мозга. – Он так визжал, – повторила Таллула. Взгляд ее был обращен внутрь – в день их не самой удачной охоты. Да что там, возможно, самой неудачной охоты. – За нами гналась вся стая. А мы не могли убежать, потому что я, такая гордая, такая благородная, отказалась надевать джамперы. Тогда я сломала ногу… Стая пасущихся подпрыг выглядит идиллически. Маленькие квадратные тумбочки, покрытые разноцветной пряжей. Но попробуйте отобрать у них детеныша… – Если бы они нас догнали… а они догнали бы нас, потому что он визжал и указывал путь… Энцо встал с шезлонга, отстраняясь от полуголого, шоколадного тела Таллулы. Раскрыл плечи и грудь навстречу солнцу. Запрокинул круглое свое, некрасивое лицо с близко посаженными глазами-щелочками. Веки набухли, как от недосыпа. Хотя, пожалуй, стоило винить слишком частые погружения. – Но они нас не догнали, – отрезал он. – Я убил детеныша, он перестал визжать, мы затаились и стая прошла мимо. Конец истории. Почти невозможно убить подпрыгу. Он тянется во все стороны, как его не держи. Все его кости, все его органы тянутся… Мистеру Слингу и мистеру Страшиле пришлось растянуть детеныша, придавив коленями, а затем мистер Слинг методично, на протяжении шести минут, преодолевая животное желание проткнуть себе барабанные перепонки и больше не слышать этот визг, тактическим томагавком разрубал его пополам. Даже если жизненно важные органы ускользнули из-под лезвия – невозможно выжить, если тебя разделили на две половинки. Крови было столько, словно он бензопилой расчленил дюжину девственниц. Это была позорная охота, которую никто из них не любил вспоминать. Таллула встала за его спиной. Обхватила горячими – раскаленными! – руками, словно желая оставить на теле Энцо ожоги-отпечатки. – Попытки быть «благородным охотником» плохо заканчиваются, – быстро сказала она. – И для охотника, и для его жертвы! Не забывай об этом! Энцо молчал. Море перестало быть зеркалом; подернулось тонкой сеткой волн, словно на идеально гладком стекле отпечатали рыбью чешую. – Есть разница между благородством и глупостью, – сказала Таллула. – Мы часто рисковали собой, но никогда – так абсурдно. Если ты хочешь умереть… Энцо засмеялся и обернулся к ней. Если бы вокруг не носились дети – не устоял бы перед ее распахнутыми глазами, собранными в косу влажными волосами и золотыми веснушками. Наклонился бы и поцеловал в губы. – А я не умру, – сказал он, развеселившись. – Скоро будут снимать отпечатки для Врат, забыла? Я не умру… и ты не умрешь… даже если случится новый апокалипсис. Это был удар ниже пояса. Да что там, откровенное вранье! Если цикл его жизни закончится до того, как начнется апокалипсис (а пока на его близость ничто не указывало), цифровые слепки Лоренцо Талля, балованного богача и сынка ТОГО САМОГО Талля, будут удалены из общей базы. В случае армагеддона Врата восстановят только тех, кто будет жив в момент его наступления. Но это было неважно. Этой софистикой, этим хитрым словесным апперкотом Энцо подломил уверенность Таллулы. И та, поморщившись, отвернулась и ушла проверять, купаются ли ее дети в океане с соблюдением всех предосторожностей.

* * *

Роптер гудел, как будто ему было лет тридцать, и его наклонные винты вот-вот забарахлят, лопасти столкнутся и с душераздирающим скрежетом сломаются, и вся эта конструкция, нелепая, дребезжащая, рухнет вниз. В непролазные сосновые леса Вульборга. – Высадка через три… два… один… Мистер Слинг, мистер Страшила, мисс Базука и еще с десяток таких же мистеров, мисс и миссис сбросили тросы и начали спускаться. Мистер Слинг приземлился одним из первых. Оттолкнулся ногами, словно от заросшей мхом скалы. Заскользил. Потом развернулся и побежал вниз по почти отвесному склону, разматывая трос, ощущая натяжение страховки на плечах, груди и бедрах. Наконец, спрыгнул на землю. Можно было приехать с другими экскурсионными группами – просто на автобусе, – но душа просила спецэффектов. Они решили высадиться с воздуха на гигантскую, многотонную створку Травня, пробежаться по ней, как по скале, ощущая под ногами бесконечно старого, бесконечно живучего монстра. Случится еще тридцать апокалипсисов, а Травень и дальше будет ползать по земле, жрать и расти. Он был похож на гигантскую двухстворчатую ракушку, лежащую на боку. Открытую. С внутренностями, заросшими молодым леском. В эру после потопа, когда общество откатилось до первобытно-общинного строя, Травню поклонялись, как и другим Богомонстрам. Когда-то он был маленьким зародышем радиусом в шестьдясят футов, с подвижными сосочками-щупами, отлавливающими добычу. Ходили слухи, что он удерживал в плену людей, используя вещества из их организма для стабилизации своих ганглиев… Позже Травень окреп. Заматерел. Из маленькой горы превратился в гору большую, радиусом в две сотни футов. Теперь Травень не ловил себе добычу. Он выбирал подходящее место, ложился там, распахнув створки, и ждал, когда добыча сама к нему придет. Между необъятными его челюстями нарастал лесок. Заводилась живность, обустраивали норы барсуки, селились олени и лисы. В один непредсказуемый, математически непрогнозируемый момент створки Травня захлопывались, и он переваривал всю пойманную биомассу. Затем, полураскрывшись, выпустив наружу свои щупы, похожие на ложноножки огромной амебы, переползал на новое место, неся верхнюю створку и подволакивая по земле нижнюю. Укладывался там, распахивался… И снова ждал. Древние племена после потопа поклонялись Травню, как божеству. Приносили ему подношения в виде коровьих туш, которые успевали сгнить, прежде чем Травень захлопывал створки. Иногда Травень, раздраженный молебнами и ажиотажем, вставал и уходил на новое место. Иногда Травнем казнили людей. Оставляли под сенью его створок самых отъявленных мерзавцев, подавая им еду и питье… и ждали. Иногда – месяцами. До тех пор, пока створки не захлопнутся, и осужденный не превратится в кровавую питательную кашу под аккомпанемент своих воплей. Теперь мистер Слинг стоял, сложив ладони козырьком, и смотрел на колоссальную громаду Травня. Лет сто назад тот перестал быть объектом поклонения и вновь стал объектом исследований. И, надо сказать, объектом весьма скучным. Пока Травень не приближался к городам, ему позволяли бродить, где вздумается, и даже водили к нему экскурсии. Когда подходил к мегаполисам – его бока могли пощекотать парой залпов из РСЗО. Хотя створки Травня были непрошибаемыми, он понимал намек и уползал подальше от городов. Сейчас над ним кружили несколько роптеров. Из них на тросах высаживались люди; улюлюкали, свистели, перекрикивались, снимали свой спуск на экшн-камеры. Вокруг бибикали и выстраивались ровными рядами автобусы. Сновали люди и торговцы сувенирами. Голосистый экскурсовод за спиной мистера Слинга вещал: – … нет, Роксана, змеевицы – не результат эволюции, а генетический сбой после потопа. Работа Врат не была отлажена, они сработали стихийно, а не планово, потому создали множество ксеноаномалий. В остальном допотопная флора и фауна, включая человеческий род, были восстановлены с высокой точностью сразу после катаклизма. Да, я вас слушаю! Да, вы абсолютно правы! Богомонстры уникальны, потому что пережили апокалипсис без помощи Врат. Не каждый из них изучен так хорошо, как Травень или Теплынь. О происхождении, биологии и защитных механизмах Блудня и Вышня мы можем только догадываться! Но понятно одно: никто из четверых Богомонстров не проходил Врата. Они существовали до Второго Потопа, существуют после, и, возможно, просуществуют еще много тысяч лет… Краем глаза мистер Слинг заметил, что мисс Базука прижалась к мистеру Страшиле. Она, обряженная в тактический костюм, альпинистскую обвязку и армейские сапоги, обвешанная рюкзаком, спальником и карематом, все равно казалась крохотной в его медвежьих объятиях. Мистер Слинг сам не заметил, как его отношения с друзьями охладели. Возможно, виной тому была его самоубийственная затея с рыбнем. Он никого не хотел слушать… а близкие люди устали что-то ему доказывать. – Да, Сирша? О, нет. Короля Медоноса не относят к числу Богомонстров. Богомонстры – реальные существа, чье физическое существование доказано. В то время как Король Медонос – не более чем персонификация природы. Это цветы, раскрывающиеся, чтобы пчелы могли приносить мед. Это зелень, чтобы травоядные могли добывать пищу. Это кусты, в которых могут затаиться хищники. Король Медонос стал божеством Долицы в пост-потопные времена, как Перун был богом грома у древних славян. Но вы же не утверждаете, что Перун тоже существовал взаправду? В группе раздались тихие смешки. Экскурсовод вышел из перепалки безоговорочным победителем. – Нет никаких поводов считать, – продолжил он, – что все растения Долицы – единый живой организм. И тем более – организм разумный. Да, генетические тесты показывают полное совпадение, проанализируй мы хоть цветок, хоть дерево, хоть мох, хоть гриб из той зоны. Но вряд ли это намекает на божественную природу Короля Медоноса. Скорее, на то, что в Долице случился масштабный сбой во время потопа, и Врата выпустили из себя одно растение под видом тысячи разных. Но вернёмся к Богомонстрам. Перед вами – великолепный образец... Мистер Слинг устал. Хотелось пить. И еще – чтобы горластый балабол за его спиной заткнулся. Пришлось ждать почти два часа, пока рассосалась большая часть экскурсионной группы, и семьи с детьми отправились на ближайшее озеро – поплавать и позагорать. Считалось, что земля и вода, благословленные Травнем, целебны. Ученые это опровергли, но что за дело обывателям до рассуждений ксенобиологов? Самые отчаянные (и самые богатые, потому что экстремальные туры были не каждому по карману) собрались в тени верхней створки. Мистер Слинг запрокинул голову. Над ним словно нависла скала – чуть рыхлая, по фактуре напоминающая бесконечно большой черепаший панцирь. Сверху свисали лианы, бугрился мох, а кое-где вертикально, цепляясь корнями за бока Травня, проросли молодые деревца. Он так и носил их на себе, как мифические слоны носили плоскую Землю. – Итак, с нами остались смельчаки! Самые отвязные, самые экстремальные, самые… погодите! Не расходитесь! Сперва инструктаж! – Это Талль, – вяло сказала помощница экскурсовода, оторвав глаза от бумаг. – Оставьте его… «Талль» – как клеймо. Все знали, что сынок Рефаима Талля и его друзья – отбитые на всю башку. Не дожидаясь окончания инструктажа, мистер Слинг двинулся под сень необъятных створок. В его жизни случались вещи пострашнее, чем продырявленный степлером палец… или что там могло случиться с офисными «экстремалами», пожелавшими ощутить древнюю мощь Богомонстра. Для них каждая секунда в его пасти – риск! А вдруг Травень схлопнется? А вдруг это случится прямо сейчас?! Кровь актеров и трейдеров, фитнес-гуру и инженеров, врачей и инфлюэнсеров кипела от адреналина. Мистер Слинг, напротив, был абсолютно спокоен. У него даже пульс не участился. – Красиво… – пробормотала Таллула. Назвать внутренности Травня красивыми мог только психически нездоровый человек. Больше подходило слово – «внушительно». Заросли и бурелом. Выскакивающие из-под ног кролики. Необъятное, темное пространство, пахнущее сыростью и немного – гнилым мясом. Мистер Слинг прикинул: хватит ли скорости его ног, чтобы добежать наружу, если створки Травня сейчас придут в движение? По всему выходило, что да. И потому он бестрепетно двинулся в глубину – туда, где было темно. Где наросший подлесок сменялся странными, бугристыми выступами – «сосочками», ложноножками амебы, при помощи которых Травень передвигался в моменты активности. Под ботинками похрустывали ветки и обломки костей. Стало холодно; так холодно, что сначала мистер Слинг решил, что его морозит. А потом заметил, как мисс Базука потирает руки в термоперчатках, а мистер Страшила набрасывает на коротко стриженую голову капюшон. Потом им открылось нутро Травня. То место, где сходятся створки. Оно было рыхлым, мясистым, если бы мясо могло быть такого цвета. Мускулы Травня были покрыты пленкой слизи, мха и грибов. На высоте двадцати футов из створки прорастала толстая, слоистая, похожая на стебель ложноножка, несущая на себе нечто вроде цветка. Темнота сгустилась, стала такой липкой, что мистер Слинг, мистер Страшила и мисс Базука включили налобные фонарики. Инструкции (с которыми они, конечно же, ознакомились еще дома, не дожидаясь горлопанящих экскурсоводов) этого не запрещали. Прямо над их головами висело уродливое подобие бутона. Мясистые лепестки раскрывались наружу, каждый – словно лишенная костей, шкуры и органов коровья туша. С некоторых свисали нити толщиной с руку, напоминающие коровьи хвосты. В центре бутона виднелись три человеческие руки, словно растущие из одного плеча. Мужская, смуглая и длинная, очень жилистая. Женская, гладенькая и пухлая, усыпанная родинками, словно брызгами краски. Еще одна мужская, белая, с крупным бицепсом, обвитым толстой, пульсирующей веной. Смуглая рука иногда подергивалась. Мисс Базука зажмурилась и отвернулась – очевидно, подавляя тошноту. Мистер Слинг и мистер Страшила какое-то время стояли, запрокинув головы, глядя на чудовищное порождение Травня (что это было, его мозг? его сердце? его подарок незваным гостям?), а потом развернулись и, хрустя ветками и костями, быстро пошли в ту сторону, где между створками виднелся свет. Где было тепло, солнечно и не пахло гнилым мясом. Они молча прошли мимо экскурсионной группы. «Настоящих экстремалов» набралось всего шестеро. Судя по странным гримасам актеров и инфлюэнсеров, походка и выражение лиц мистера Слинга, мистера Страшилы и мисс Базуки подействовали на них деморализующе. Энцо задержал дыхание, и разрешил себе вдохнуть только тогда, когда они отошли от створок Травня почти на сто метров. Воздух был поразительно сладок.