Под небом, под звездами

Свадьбу сыграли в ноябре. В Иплоке к этому времени похолодало, и торжество перенесли в долину Мада-Хатт, где посреди стылой материковой осени цвел кусочек вечного лета. Теплынь с радостью принимала торжества. Более того – становилась их распорядительницей. Любой, кто еще придерживался допотопных религиозных обрядов, мог обратиться к ней. Теплынь с удовольствием венчала, крестила, проводила бар-мицвы и даже мусульманские ночи хны для невесты и ее подружек. Вряд ли это показалось бы нормой предкам брачующихся… но новому миру – новые правила. – Дядя Энцо, дядя Энцо! Смотри, какие тут цветы! О размерах Блудня можно было только догадываться, но в сравнении с другими Богомонстрами Теплынь, очевидно, была малышкой. Из каменной брылы она превратилась в каменную площадку диаметром в милю, и под собственным весом начала уходить в землю, накапливать воду и потихоньку превращаться в душное, полное жирной грязи болото. Сто четыре года назад Теплынью снова занялись. Вокруг нее сформировали целый институт, наставили датчиков, контролирующих температурные показатели, а разросшийся до полутора миль каменный диск подняли из болот и очистили. Теплынь легко пошла на контакт. Когда-то она была маленькой глупой богинюшкой, которой поклонялись древние культы. Теперь – закадычной подружкой дюжины лаборантов и одного профессора. Отчищенная до песочного золотистого блеска, гладенькая и веселая, Теплынь стала средоточием вечного лета. В честь свадьбы на ней установили белоснежные шатры, ряды лавочек и столов, расставили охапки белых, нежно пахнущих цветов, раскидали гирлянды круглых фонариков, мерцающих в полумраке, будто светлячки. Невесту вел к алтарю Рефаим Талль. Голова его была идеально гладкой и блестящей, подбородок – дочиста выбритым, а серые глаза смотрели цепко и пристально. Операция по смене хрусталиков прошла строго по графику. Невеста была в белом, почти целомудренном платье, закрывающем грудь, с пояском на талии и подолом до колен. Тот парил на волнах из множества кружевных подъюбников. По нижнему краю подола шла нежно-желтая, солнечная полоса. Таллула вся была как солнце: в золотых босоножках, с тоненькой цепочкой на шее и ярко сияющими веснушками на щеках. Ее дочки раскидывали из корзинок лепестки миндаля и туберозы. Гай Гаррота был весь в белом, и наряд его точь-в-точь повторял черное одеяние Энцо: однотонный смокинг, брюки со стрелками и жилет с шелковой спинкой. Рубашка с запонками. Шелковый франтоватый цилиндр. Словно это они тут сочетались браком – облаченные в белое и черное, громко смеющиеся, хлопающие друг друга по спинам и плечам. «Клянешься ли ты быть добрым, терпеливым, чтобы в вашем доме не было места обидам? Клянешься ли ты…» За неимением голосовых связок, Теплынь транслировала свою речь напрямую в мозг присутствующих. Сила ее телепатической связи росла по мере наращивания размеров. Из недавних исследований Энцо знал, что тысячелетие назад, будучи камушком, Теплынь едва могла внушить человеку свою эмоцию – транслировать испуг, радость или грусть. Но время шло, и теперь Теплынь радостно болтала сразу со всеми присутствующими, развлекая детей, скромно отчитываясь дежурным лаборантам, делая комплименты невесте и споря с женихом о кандидатурах в левый сектор парламента. Таллула сияла, и Энцо, глядя на нее, тоже не мог сдержать улыбку. – Дядя Энцо, дядя Энцо! Марин и Блю набегались с одногодками и прилипли к нему, забрались каждая на выбранное колено, оседлав дядю Энцо и болтая ногами в желтых босоножках. – А правда, что Теплынь – это на самом деле не камушек, а такие маленькие-маленькие штуки? «Микроорганизмы». – Да, – сказал Энцо, игнорируя подсказку Теплыни. Та немного обиделась. – Это колония крошечных созданий. Каждое выстроило себе из песчинок крохотный домик. Но если соединить миллиарды таких домиков… Малышка Блю растопырила руки. Её кудрявая грива взметнулась. – Получится большой-большой камень! – Да. – А правда, что Теплынь раньше была глупенькая, а теперь – не такая глупенькая? «Я теперь умная», – быстро вставила Теплынь. – «Я же повзрослела. Вы тоже взрослеете! Вы же не остаетесь тоже глупенькими?» – Нет, не остаемся, – уверенно ответила Марин. Она уже ходила в школу, и оставаться глупенькой точно не планировала. – А почему? – спросила Блю. Энцо покряхтел, переставляя ноги так, чтобы малявки, рассевшиеся на его бедрах, не отдавили коленками ничего важного. – Одноклеточное существо не может быть умным, так? – спросил он. – Но чем больше в нашем мозгу клеточек… – Блю растопырила пальчики, изображая ими аксоны и дендриты, – … да, вот таких, – тем наше сознание организованнее и логичнее. – Но ведь Теплынь – не одно существо! Она ко-ло-ни-я! «Ну, колония. Но все равно я умная!» – Это коллективный разум, – пояснил Энцо. – Все ее клеточки, объединяясь, могут взаимодействовать, принимать решения, создавать разные типы излучений… Например, то, которое влияет на мозг и формирует новые нейронные связи. Благодаря этому в головах людей звучит несуществующий голос. Или то, которое нагревает воздух, как гигантская, титаническая микроволновка… – А правда, что Теплынь может сделать жарко-жарко? «Могу. Но мои ученые друзья говорят, что нынешний уровень температуры оптимален. Вам же комфортно?» Блю поболтала ногами в желтых босоножках и забрала у дяди Энцо черный цилиндр. Натянула на пышную свою, кудрявую шевелюру. – Мне – да! Очень тепло, совсем не как у нас дома! – она скривила курносую мордочку. – Там дождь! Энцо, смеясь, пригладил сбившиеся в клубок, вспотевшие под цилиндром черные волосы. – А правда, что… – Мелкие! – крикнул Гай издалека. – Не мучайте своего дядюшку, а то он сбежит от вас на охоту и больше не вернется! Марин проигнорировала отца (вопрос был слишком животрепещущий!) и продолжила: – … что когда-то Теплынь убила целую страну? Повисло молчание. Вокруг с визгом носились дети, под приглушенную музыку танцевали пары, и отсветы матовых круглых фонариков скользили по гладким телам, шелковым платьям и завиткам волос. Энцо, раздумывая, придерживал малявок руками за спины, чтобы они не сверзились с его колен. «Это была случайность», – неуверенно, как-то очень стеснительно ответила Теплынь. И замолчала. В каком-то смысле это и впрямь была случайность. В те времена, сразу после армагеддона, от науки осталось одно слово. В большей мере оно означало способность читать и писать, а не понимать сложные атмосферные процессы. Население Долицы готовилось к страшной, возможно – последней зиме. Им не повезло с территорией. С одной стороны под боком была дремлющая, потихоньку погружающаяся в землю Теплынь. С другой – Замерзшее море. Течения, несущие тепло на материк, замедлялись, а потом и вовсе останавливались. Климат вошел в крутое пике, ждать тепла было неоткуда, и вот-вот должен был начаться ледниковый период. Но территория была густонаселенная, и дремучая средневековость умов родила ровно одну идею: разбудить дремлющую Теплынь. Ведь уже тогда все знали: Теплынь может влиять на погоду! Теплынь может греть! Вот пусть нагреет земли вокруг себя, и тогда все выживут! «Они так просили! Я подумала…» Была только одна ма-а-а-аленькая проблема. Атмосферные явления так не работали. Максимум, что могла сделать раскочегаренная Теплынь – обуглить землю и выжечь леса в непосредственной близости от себя. А заодно – создать мощный циклон, поднимающий вверх теплый воздух, и адской воронкой засосать холодный со всего материка. Тепло не пошло от Теплыни в сторону стынущих земель и Замерзшего моря. Это от Замерзшего моря холодные воздушные потоки начали активнее двигаться в сторону Теплыни, выстуживая Долицу еще быстрее. Климат и так был «сломан»… Теплынь, будучи наивной и доброй, желая людям только хорошего, окончательно его доломала. – Дядя Энцо! – Да, да. Ну, смотрите… – Энцо прикусил губу. Как говорить с детьми о смерти? А о смерти сотен тысяч людей? Но они знают, что такое апокалипсис… и скоро им предстоит делать свои первые слепки для Врат… Он набрался смелости и открыл рот. А потом через площадку для танцев, через маленькую группу столиков, за одним из которых сидели, соприкасаясь носами и руками, Гай и Таллула, он увидел белый смокинг, прельстивые ямочки на щеках и развевающиеся на теплом ветру темные, роскошные кудри.

* * *

– Какого черта он тут делает?! Энцо держался, кажется, ебаную бесконечность. Пока ссаживал с колен малышек, торопливо извиняясь перед ними и обещая в следующий раз все объяснить. Когда снимал с кудрявой макушки Блю свой шелковый цилиндр («ну дядя!!!»). Когда искал лаборантов… или секьюрити, или кем они тут числятся, такие одинаковые, в белых костюмах и темных очках. Впрочем, они сами его нашли. Энцо заметил, как танцующие пары начали останавливаться, целующиеся голубки – отрываться друг от друга, а самые маленькие дети – вдруг плакать без причины. Все ощутили озноб. Легкий отголосок его лютой, звериной ненависти, считанный и ретранслированный глупенькой Теплынью. Пока люди были исполнены позитивных эмоций (праздник! танцы! счастья молодым!..), такая «ретрансляция» шла всем на пользу. Самые капризные дети успокаивались, а унылые ворчуны расцветали и соглашались потанцевать. На них влиял общий телепатический настрой Теплыни. Но сейчас, зараженная ненавистью всего одного человека, она начала транслировать что-то не то. Словно по телевидению в час пик вместо семейной передачи включили ночную детективную программу, полную расчлененки и кишок. Секьюрити выскользнули словно из ниоткуда, вежливо улыбнулись и попросили Энцо «пройти за пределы Теплыни и успокоиться». – Я пройду, – сказал он. И через весь танцпол, не стесняясь, указал пальцем на флиртующего с незнакомкой Сесила Муртау. – И его выведите тоже. Если не хотите, чтобы Теплынь почерпнула что-нибудь новенькое из головы ублюдка и насильника. В общем-то, он слукавил. Сексуальное насилие над представителями пост-потопной фауны было не таким уж запретным деянием. Но люди в белом решили не рисковать и удалились; а спустя пятнадцать минут Энцо и Сесил оказались в бесконечно высоком, бесконечно белом шатре за пределами Теплыни. С такого расстояния она не могла «заразиться» ненужным эмоциональным фоном. Воздух тут был холодный, но Энцо бросило в пот. Черная рубашка прилипла к спине. Он стащил смокинг, но цилиндр не снял, и тень от узких полей падала на его глаза, как непрозрачная черная лента. – Какого черта он тут делает? – прорычал Энцо, склоняясь к носу одного из секьюрити. Оказалось, что Сесил Муртау приглашен официально. Как «плюс один». Его жена занимала важную руководящую позицию в юридической фирме Гая Гарроты. – Все вон! – заорал Энцо. Люди в белом послушались. Он – Лоренцо Талль. Ему все сойдет с рук. Он, наверное, мог бы устроить мордобой даже в центре Теплыни, пугая детей и становясь воплощением старой присказки («какая свадьба без драки?»), и даже тогда он бы не получил судебный иск от Института. Но Энцо не хотел прилюдных разборок. Он хотел остаться с Сесилом наедине. – Я все знаю, – сказал он. Расстегнул манжеты, принявшись медленно закатывать рукава черной, мокрой от пота рубашки. Сесил Муртау не видел его глаз, скрытых в тени шляпы. – Что в-вы себе… позволяете? – проблеял он, содрогнувшись. – Пока – ничего, – признался Энцо. Первая ярость улеглась, и он чувствовал себя, как во время погружения – собранным, сконцентрированным, и только на самом донышке, где-то под сердцем угольком теплилась злость. – Ты его трахал. – О, мон ами! – воскликнул Сесил Муртау, откидывая с воротника черную прядь. – Это же просто рыбень! Но я любил его… если бы ты знал, как я его любил, то ты бы… Энцо пробрало осенним холодом – тот вонзался в открытую кожу игла за иглой, и удивительно было, как от такого скачка температур губы не лопнули, как на морозе. Впрочем, не было никакого мороза. Он был только у Энцо в голове; а еще там была гулкая, как внутри колокола, пустота. Он ожидал, что Сесил Муртау хотя бы воспротивится. Хотя бы начнет отрицать… – Мон ами, эти чудесные создания дарят такие удовольствия, каких ты со своей темнокожей подружкой даже вообразить не можешь! – с чувством выдохнул Сесил Муртау. Энцо не испытал обиды за Гая. Придя на его свадьбу, ублюдок Муртау искренне считал, что невеста не только спит с Энцо, но и является его «подружкой». Что ж, концепцию их отношений понимали не все. С этим Энцо сейчас точно не хотел разбираться. – … и при этом можно в обе щели. Когда его член внутри и не возбужден, средний мужской пенис вполне помещается внутрь складок! Энцо ощутил, что кусок белоснежного свадебного торта может вот-вот оказаться на его лаковых туфлях. – … а минет? Боже, эта внутренняя глотка – просто что-то с чем-то! Мон шер, если ты правда используешь его для охоты – ты многое потеряешь. Рыбни ведь не умеют сосать… ну, знаешь, по-женски. А по-мужски? – отстраненно подумал Энцо. Я вот охуенно сосу. Никто не жаловался. – … он просто помещает твой член в рот целиком, а внутренние беззубые челюсти сжимаются и скользят по нему, словно утягивая внутрь. Потом разжимаются, снова обхватывают и снова тянут… Это такая стимуляция… я никогда в жизни, ни до, ни после… Энцо вспомнил, как бесконечно долгими ночами, целуясь с Вьюном, он изучал языком его зубы. Скользил от промежутка к промежутку, трогая их, острые, как рыболовные крючки… – Зубы, – сказал он отчетливо. Холодный осенний ветер колотил полог шатра, и Энцо очень захотелось опять оказаться в центре Теплыни. В ее летнем, горячем нутре, где пахнет туберозами и миндалем. – У него зубы как бритвы. Я знаю, что ты его насиловал, а не брал по доброй воле. Почему он не отгрыз тебе член? Сесил Муртау закатил глаза, выглядя устало и благолепно. Не будь с ним на свадьбе жены, подружки невесты кидались бы на такого красавца пачками. Жаль, у них нет подходящей глотки, чтобы радовать его ПРАВИЛЬНЫМИ минетами. – О, – сказал Сесил. – Любое живое существо можно правильно… ну, понимаешь… мотивировать. Энцо встал. Потом ухватил Сесила Муртау за его белый смокинг, стаскивая со стула и ставя коленями на земляной, ничем не застланный пол. Тот успел только распахнуть рот, а Энцо уже замахнулся – и с силой, со всей своей лихой дурью ударил кулаком в нос. В рот. В скулу. Губы Сесила лопнули, кровь брызнула на кипенно белую ткань смокинга. Он заорал – кажется, ругаясь на каком-то допотопном диалекте, – а потом завизжал, а Энцо продолжал раз за разом опускать кулак, ломая кости лица, смещая их, превращая красавчика Сесила в хнычущее, истекающее соплями месиво. В шатер ворвались люди в белом, и Энцо выглядел, как демон – забрызганный алым, с коркой крови под ногтями, с ровненькой короткой бородой и спокойной улыбкой. На правой щеке – несимметричная ямочка. Глаз не видно, потому что тень от цилиндра черной шелковой лентой легла на лицо. – Как будто ты безгрешен! – визжал Сесил Муртау, прижимая к лицу какие-то белые полотенца и с ненавистью глядя на Энцо заплывшим глазом. – Как будто хоть кто-то из мразей в этой элитной тусовке без грешка! Невеста-то вон… Если бы Энцо не вывели из шатра, он, пожалуй, успел бы вспомнить данное Вьюну обещание, спустил с Сесила Муртау штаны, засунул руку по локоть ему в задницу и вымотал из него все кишки. Даже если для этого пришлось бы положить пару-тройку людей в белом.

* * *

Свадьба, в целом, удалась. Таллула нашла Энцо сидящим на капоте тачки в полукилометре от Теплыни. Полиция приезжала, но разбирательство заняло от силы двадцать минут. Лоренцо Талль… С такой фамилией можно было уладить любые неприятности. Пожалуй, он мог бы убить человека, и присутствие Рефаима Талля на свадьбе само собой обнулило бы эту досадную оплошность. Таллула забралась рядом на капот, сложила ножки по-девичьи кокетливо – вместе, босоножка к босоножке, – и прижалась к Энцо, набросив на свои и его плечи теплую шаль. За пределами Теплыни царила глухая, дождливая осень. – Ну, чего ты взбеленился? – спросила Таллула. Энцо пощелкал зажигалкой. Он позволял огоньку расправиться, как маленькому алому цветку, раскрыть красно-желтые лепестки – а потом задувал его, словно пытаясь убить хоть кого-то. Если не Сесила Муртау, то хотя бы огонек. Курить не курил. Не хотелось. – Я знаю, что вы с Вьюном… – тихо сказала Таллула. И тут же добавила: – Я не осуждаю! Энцо молчал. Только защелкал зажигалкой с бóльшим ожесточением, но колесико проскальзывало, не добывая огонь. Теперь ему было некого убивать. – Сесил Муртау – ублюдок. Он делал плохие вещи, – мягко сказала Таллула, обнимая его за талию. Недавно прошел дождь, и с полей черного шелкового цилиндра стекла вода, закапала ей на обнаженное плечо. Таллула поморщилась. – Но он делал это не с твоим другом. Не с твоим близким человеком. Ты сам говорил: рыбень – это просто рыбень. Ты даже не хотел знать его имя. Ты – охотник. Это – твой будущий трофей. Ты забыл? Каждым словом она била под дых, как будто Энцо лежал, распластанный, перед тупым рылом своей сверкающей тачки, и Таллула топтала его глотку острыми каблучками. – Он сказал, – хрипло сказал Энцо, – что никто на этой свадьбе не безгрешен. Как будто это… – он поморщился. Смуглое до черноты лицо скривилось, выражая ту степень презрения, после которой уже нет ничего. Выжженная пустошь, как после водородной бомбы, – … как будто я, и ты, и Гай… и он, Сесил Муртау – все мы равны. Таллула опустила на его плечо темноволосую голову. Потом сказала: – В каком-то смысле он прав. Ты сидишь рука об руку с девчонкой, которая перетрахала половину миллиардеров из списка «Уайт». Такое у меня было хобби. А у него – другое… Энцо опустил ресницы, пряча глаза в непроницаемой тени шляпы. Когда они с Таллулой познакомились, у нее была самая однозначная репутация на свете. «Шлюха». Королевская. Роскошная. Бешеная сука, с которой можно переспать, а на утро узнать, что она выпотрошила твой законодательный проект, как ебучая пиранья, и ее лоббисты теперь сожрут тебя с потрохами. Гай Гаррота до их знакомства был чем-то средним между белым воротничком и чудовищем. Огромный и сильный, как бешеный слон, он сбрасывал пар после судебных процессов не по-людски – в казино, в компании шлюх, а может, ставясь по вене, чтобы сдохнуть к тридцати пяти и освободить дорогу новому амбициозному юристу. Гай Гаррота проламывал людям головы, орудуя битой или ломом для канализацонных люков. А иногда ему самому проламывали голову битой или ломом для канализационных люков; на память об этом у него в черепе имелась пара титановых пластин. Уставы закрытых клубов прописывались столь юридически тщательно, что ни единого раза Гай не попал из-за этого в переделку. Энцо просто вовремя появился в их жизни и «дал глотнуть». Как старший брат дает глотнуть младшим детям чистого самогона из припрятанной от родителей фляжки. Он довольно смеется, а они морщатся и плюются, а потом все равно хотят попробовать еще, «как взрослые». Сначала была подводная рыбалка. Потом охота. Потом первый совместный трофей. Потом Таллула отдалась Энцо на капоте его шикарной черной тачки, а спустя двадцать минут – натягивала презерватив на хуй Гая, бормоча, что у него большой, что она не будет в зад, нет, нет, даже не уговаривай… Спустя год, раскуривая тонкую дамскую сигаретку и закинув стройные ноги на плечо Гаю, устроившись с ним в пенной ванне лицом к лицу, Таллула призналась, что у нее «давненько не было других мужиков». Только он и Энцо. «Что-то не хочется», – сказала она. «Если ты так решишь, то я могу и с Энцо не спать…» В своем понимании, так Таллула предложила Гаю встречаться. Свой последний бой Гай Гаррота провел в подпольном клубе Юстина, оповестив о своей победе воем, слабо напоминающим человеческий, вскидывая окровавленные кулаки, размазывая чужие сопли и рвоту по кожаной байкерской жилетке. Это всегда было весело… но не так весело, как добытая ими в те же выходные синяя немочь. – Все мы не без грешка, – повторила Таллула. – Отпусти этого уебка. Забудь его. Думаешь, Вьюн вспоминает, что с ним там делали? Он вон… бесится с тобой, как нерестящийся лосось, смотреть противно! Она скривила носик, и Энцо, не выдержав, засмеялся и поцеловал ее в губы. – Ты только не заиграйся, – сказала Таллула чуть позже, соскользнув с тачки и расправив бело-желтый подол платья. Босоножки ее утонули в осенней грязи. В отдалении погас мерцающий, похожий на красного светлячка огонек. Энцо знал, что Гай тоже за него волнуется. Стоит, курит шестую сигарету подряд. Не подходит, чтобы не нарушить установленный Таллулой хрупкий баланс между спокойствием и ненавистью в его душе. – Эй, – крикнул Энцо в кромешную тьму. За его спиной складывались светлые шатры, теплым светом мерцали фонарики и разъезжались последние гости. – Прости, что сорвал вам свадьбу! – Ничего ты не сорвал, – фыркнула Таллула, кутаясь в шаль. – Было весело, особенно когда ты отделал этого придурка. Жена ему потом тоже наподдала. Знаешь, что он успел пофлиртовать с тремя бабами еще до того, как подали закуски?.. – А вот с дочками ты мне, конечно, подгадил, – крикнул из темноты Гай. – Пришлось потом объяснять, зачем Теплынь людей убивает…