Help me

             Как и ожидалось, Минхо отстранился от Чонина. Не то чтобы старший избегал его, однако сторониться стал точно. Тем не менее нельзя сказать, что Ян прибегнул к чему-то радикальному. Вовсе нет. Он не вешался на Ли, не настаивал на общении, не пытался сократить километры расстояния между ними. Не тяготил своим присутствием и не досаждал. Принял, как данность, одним словом. Не хочет — не надо.       Чонин мальчик скромный, робкий — не в его стиле навязываться и, тем более, идти в наступление. Их общение и раньше на ниточке держалось, а сейчас так и вовсе рвется этот связующий локон. Ян не грустит. Нет. Он ударился в работу — репетирует, тренируется. Всё как всегда.       Хотя не всё. Сейчас Чонин стал изводить себя на износ. Может, старается заглушить внутренние тревоги, а, может, просто устал лажать. Он не признается в настоящих причинах даже себе, что уж там говорить о других.       Джисон, к слову, заметил изменения в поведении макнэ и даже пытался вывести того на разговор, однако Ян упорствует. Не хочет он даже думать об этом, не то что в слух произносить. Хан относится с пониманием и старается не лезть, однако каждый раз, когда видит его максимально подавленным, напоминает, что младший может прийти к нему со всем, что тяготит. Чонин лишь несмело кивает и робко благодарит, но никогда не приходит. Не нужно ему это. Не хочется. Не сейчас.       Час за часом, день за днем, неделя за неделей. Всё налаживается. Чонин не накручивает себя, а Минхо, кажется, отпускает то, что произошло.       — Всё нормально? — однажды неуверенно спрашивает Ян.       — Всё нормально, — твердо отвечает Минхо.       Они снова общаются, снова шутят, снова ужинают вместе. Никакого напряжения, но что-то не так. Непонятное чувство гложет Чонина изнутри, но он его помещает в дальний угол сознания, обещая вернуться к этому позже, но не возвращается. До одного конкретного момента.       После очередной тренировки Ян запирается в душе и просто стоит под теплыми струями воды, что падают прям на его лицо. Тревога опять бьет под дых, вынуждая сломиться. Тяжело. Несносно тяжело. Ощущение, что ты один в этом мире, и никому нет до тебя дела. Ясное дело, что это не так — у него есть семья, родные, близкие и целых семь мемберов, что через огонь, воду и медные трубы с ним пройдут. Однако это не тешит. Неприятное чувство не покидает.       Чонин стоит еще какое-то время без единого движения, а потом трет глаза и опускает одну руку вниз, медленно проводя ею по всему телу от шеи до низа живота. Он делает судорожный вдох, решая, что разрядка ему поможет снять напряжение хотя бы частично — хотя бы ненадолго — и обхватывает наполовину стоящий член в кольцо из пальцев. Делает пару поступательных движений вверх-вниз и медленно выдыхает.       Ян пытается сфокусироваться и нарисовать перед глазами какую-нибудь горячую картину из порно, что не так давно смотрел, но не получается вспомнить ни одной жаркой сцены. Он отчаянно старается запустить мыслительный процесс, воссоздавая образы симпатичных девочек перед глазами, и даже улавливает пару торкающих моментов. Еще пару мгновений и лица миловидных девчонок заменяют чарующие черты Минхо.       В испуге Чонин резко распахивает глаза, уставляясь на стену перед собой, и нервно сглатывает. Так же нельзя, верно? Нельзя. Почему он вообще думает про старшего? Не тот момент, не то место, не та ситуация, когда стоило бы. Изнывающий член, что мгновенно твердеет, не согласен.       — Какой кошмар, — шипит Ян.       Он осуждает себя, но снова прикрывает глаза и позволяет подумать о хёне. Один раз. Всего лишь один. Что случится от одного раза? Верно — ничего. Никто не узнает. В следующий раз Чонин найдет какое-нибудь порно и сам не вспомнит про сегодня. Но сейчас...       В голове отчетливо вырисовывается картинка, воссоздавая, как мягкие влажные губы Минхо так нежно и в то же время развязно теснили его собственные, а ладони, расположившиеся на его ягодицах, так властно и приятно сминали округлые половинки, и Чонин млеет от воспоминаний.       Свободная рука невольно проходится по бедру, едва ли касаясь нежной кожи подушечками пальцев, и Ян вздрагивает. Как бы ему хотелось, чтобы хён был сейчас здесь. Здесь, черт возьми, и сейчас. Он заводит руку за спину — дрожащими пальцами притрагивается к ложбинке, ведет ими вниз и резко одёргивает себя.       — Чёрт, так нельзя, — рюмит он, — нельзя, — вторит и кладет обе ладони на лицо, закрываясь, словно от всего мира. — Это же так неправильно.       Чонин делает судорожный вдох и медленно опускается вниз, соприкасаясь коленями с холодной поверхностью. Он сгибается пополам от бессилия, но перед глазами в кромешной темноте всё еще красуется образ Минхо. Такой нежный, ласковый и в то же время дерзкий, грубый.       — Как же хочется... — шепчет Ян, но снова осаждается. — Нет, не хочется. Нет. Не-е-ет! — пытается он убедить самого себя.       Дрочить и плакать — что может быть лучше? Вот и Чонин не знает. Рука сама собой снова ложится на член, наращивая темп, а вторую едва ли он сдерживает, сжимая ладонь в кулак. В голове самые смелые фантазии того, как Минхо грубо вторгается в его тельце, и непослушные пальцы касаются сжатого колечка мышц, проникая внутрь.       — Пиздец, — шипит Чонин, предполагая, что фраза "дрочить и плакать" будет теперь его девизом по жизни.       Осмыслить всё не получается — блеклые пятна перед глазами с мелькающим там Ли и предательски содрогающееся тело буквально не дают погрязнуть в жалости к себе. По всем внутренним органам словно разряд тока проходится, вынуждая громко заскулить и резко выставить руки перед собой, чтобы лицом не впечататься в плитку.       Ян ненадолго застывает в позе эмбриона, а после всё же берет себя в руки — немного иначе, чем пять минут назад, конечно — удаляет все следы своих грёз и бредёт в свою комнату.       — Чего такой понурый? — вопрошает Джисон, как только младший переступает порог комнаты.       — Устал, — врёт Чонин.       Он быстро, чтобы поскорее сбежать от пристального обеспокоенного взгляда, переодевается, берет зарядку для телефона и делает шаг на выход.       — Устал и при этом опять куда-то уходишь? — приподнимает бровь Хан и смотрит с недоверием.       — Есть хочется больше, чем отдыхать, — пожимает он плечами, хватаясь за ручку и приоткрывая дверь.       — Отличная идея, — восторженно произносит из неоткуда появившийся Минхо. — Буду считать, что ты пригласил меня на ужин, — добавляет он и, взяв младшего за предплечье, тянет на себя.       — А я... Погоди, — протестует Чонин, с трудом набираясь решимости взглянуть в глаза Ли, — давай Джи позовем?       — О, нет, — отвечает Хан, не дожидаясь реакции Минхо, — я уже поел, так что дерзайте вдвоем.       Яна обнадёживает этот ответ и он тоскливо вздыхает, на что Ли даже внимания не обращает, кажется. Вёдет младшего за собой в ближайшее кафе и ни на что не смотрит. Чонин же на ватных ногах шагает следом, едва ли поспевая за Минхо.       В ресторанчике Ян всё еще не может расслабиться — сидит, как на иголках, и сверлит тарелку взглядом, страшась поднять его на Ли. Чонин стыдится собственных мыслей и так чертовски неловко ему становится. Обычно все общение с Минхо сводится к непринужденному юмору, колким шуткам, да и в целом только весельем отдаёт. А сейчас... Сейчас младший терзает себя и не может успокоиться, хотя стоит отдать должное Ли, потому что он что-то там говорит и, судя по смеху, доносящемуся до ушей Яна, говорит что-то уморительное. Однако Чонин не слышит — погряз в себе, закрылся, как черепаха в своем панцире со звукоизоляцией, и не замечает ничего вокруг.       — Чонин~а, — достаточно громко произносит старший, но Ян не реагирует.       Не реагирует до тех пор, пока его не пихают в плечо, привлекая внимание. Он всё же поднимает растерянный взгляд и мечет им из угла в угол.       — Да-а-а, я тут, — тихо отзывается Чонин наконец.       — Уверен? — усмехается Минхо.       — Я просто задумался, — переходя на шепот, отвечает младший.       — Что с тобой? — Ли откладывает приборы, ставит локти на стол и складывает руки в замок, упираясь на них подбородком. — Рассказывай.       — Нечего рассказывать, — неуверенно пожимает плечами Ян.       — Неужели? — поджимает губы старший и медленно хлопает ресницами.       — Честно, хён, — пытается заверить его Чонин.       Минхо устало вздыхает, закатывает глаза и снова принимается за еду. Младшему же кусок в горло не лезет — сидит и прожигает взглядом свою тарелку. До конца трапезы он так и не притронулся к блюду. В голове пустошь, а тело бьет озноб. Провалиться хочется.       — Я думал, ты голоден, — уже на полпути домой говорит Минхо.       — Я тоже так думал, — качает головой младший.       — Хватит, — шипит Ли и останавливается. — Просто скажи, что не так.       — Хён...       — Нет, серьёзно, говори, — пылит старший, — без твоих этих "всё хорошо".       — Просто устал. Так устал, что даже есть не могу, — склонив голову, в который раз за день врет Чонин — бьет рекорды.       — Тогда зачем сказал обратное в общаге? — злится Минхо, вызывая приступ паники у младшего своим оскалом.       Ян молчит, не зная, что и сказать, и лишь нервно сглатывает. "Дурак! Ой, дурак! Мало того, что творишь всякое, так еще и скрыть это не можешь. Какой позор" — ругает себя мысленно он, но вот что ответить всё еще не знает.       — Знаешь, это утомляет, — выдохнув, спокойно, насколько это возможно, конечно, говорит Ли спустя недолгую паузу.       — Ты о чём? — робко интересуется младший.       — О твоём поведении, — шипит Минхо, — давай разберемся, — он замолкает ненадолго, подбирая слова, а Чонин терпеливо ждёт. — Между нами есть что-то, что стоит выяснить?       Ян задумывается — а есть ли? Он не знает. Он гнал от себя все навязчивые мысли всё это время и сейчас он не понимает даже себя. Да, ему бы, может, и хотелось чего-то, но вдруг это сбои организма? На крайний случай, затянувшийся пубертатный период? Если так, то всё это просто не имеет смысла.       Он думает, что надо было всё-таки поразмышлять об этом раньше, но тут вина и Ли присутствует — если бы старший его не избегал, то, возможно, картина бы прояснилась. Хотя он и не избегал вовсе, однако и сам не шел на контакт.       Бог со всем этим — что Чонину сейчас делать? Что думать вообще? А что думает Минхо? Как тяжело всё это. Бесит до дрожи. Скажи он сейчас что-то не то и сделает только хуже, а если не сказать...       — Окей, я понял, — подает голос Ли, прерывая мысли Яна, и вполне отвечает на то, о чем тот собрался подумать.       — Что ты понял? — уточняет он.       — Что месяца тебе было мало, — легко бросает старший, — не вопрос — подумай еще, — он усмехается и поворачивается в сторону общаги, оглядываясь, — авось к старости определишься.       Эти слова заставляют Чонина опешить, а Минхо лишь улыбается. По-доброму улыбается и совсем без коварства, как обычно бывает. Он хлопает младшего по плечу и уходит. Снова уходит. А Ян понимает, что сам виноват.       Значит ли сказанное старшим, что он уже как раз всё обдумал? Значит ли, что принимает? А принимает ли сам Чонин? Так много вопросов, а ответа ни одного. Зато ему не будет скучно перед сном, обдумывая и проецируя в своей голове идеологии сего события. Или не будет, потому что он снова спрячется в своем домике, как улитка, решая отречься?