Слабость Люцифера

      Вокруг кружит сладкий цветочный запах. Вошедший в комнату своего сына папа приоткрывает окна, чтобы проветрить её. Старший нежно проводит ладонью по мягким волосам сына, а после целует в макушку. Его счастье, его малыш самый красивый из всех. Жаль, что сам он так не считает…       — Вставай, соня, — несильно трясёт он по хрупким плечам. — Уже утро.       — Ну, пап, ещё пять минуточек, — еле разлепив сонные глаза, просит он.       — Никаких минуточек, бегом! — уже строже, но всё же с ноткой нежности говорит Сонгын.       Чонгук, сдавшись, встаёт и, ещё не до конца разлепив глаза, умывается холодной водой. На столе уже стоит завтрак: малиновое варенье, яичница и чай. Не слишком большой, но зато приготовленный с любовью.       — Приятного аппетита. Ешь, родной, а я уже опаздываю на работу, — поцеловав на прощание, говорит омега.       — Спасибо, удачи, — с улыбкой прощается Чон младший.       — И ещё. Не забудь, что сегодня к нам на ужин придёт мой начальник.       Выражение лица Чонгука сразу меняется, мрачнеет.       — Хорошо, — пытаясь скрыть разочарование, отвечает он, смотря, как дверь за родителем закрывается.       Он искренне надеялся, что его подозрения неверны и то, что он видел из окна, как папа целуется со своим начальником — это всё просто сон. Но сейчас Сонгын сам подтвердил его подозрения и доказал, что это ему не приснилось. И нет, он очень хочет, чтобы его любимый папа был счастлив, ведь он ещё молодой, ему всего тридцать один. Родил он Чонгука в шестнадцать, по случайности залетев от кого-то в клубе. Своего отца он знать не знает, да и не нужно ему это, он счастлив, что у него один родитель, который не обделяет его лаской и любовью. Но в этом-то и дело. Эгоист внутри Чонгука негодует. Если папа выйдет за своего начальника, то у них могут появиться ещё дети, и тогда у него уже не будет времени на своего Чонгука, он забудет про него. Глупо! Но что поделать, в подростковом возрасте и не такое в голову взбредёт.       Он быстро доедает свой завтрак и собирается в школу. Парень надевает свои почти потерявшие цвет джинсы, белую футболку и потёртые временем кеды.       Он доезжает до школы на автобусе, благо сегодня в нём было меньше людей, и на него не так уж и пялились.       На первый урок он, слава Богу, не опаздывает, что было редкостью, ведь он так любит поспать по утрам. Учитель хвалит его за то, что он пришёл вовремя, и начинает урок по теме «Многочлены». Блин, его так бесит, когда одноклассники смеются, прерывая урок. Учитель математики очень добрый омега, и из-за этого злые подростки часто издеваются над ним, но, чёрт, уже в девятом классе могли бы образумиться.       Он обедает на скамейке около чёрного входа бутербродами, которые для него приготовил папа. В столовую он не ходит, потому что стыдно есть принесённую еду, когда все покупают. Да и больше всего над ним издевались за бедность именно там, перед всей школой, где парня не раз обливали соком и разбрасывали его еду. Он всё стойко терпел и никогда не жаловался папе. Ему и так нелегко содержать их, а он ещё и будет чувствовать вину. Из-за того, что он рано забеременел, ему пришлось отказаться от университета, о мечте встретить хорошего любящего альфу и полностью отдаться заботе о ребёнке. Чонгук не раз корил себя за это. Если бы не он, то папе наверняка не пришлось бы впахивать на трёх работах: одной главной и двух подработках. Чонгук и сам вызывался подрабатывать, но папа строго отрезал, сказав, что он слишком мал для этого и пусть лучше наслаждается беззаботной жизнью, пока может.       Чонгук не любит без надобности выходить из класса. Хоть он и слышит все эти сплетни про себя на протяжении девяти лет, но привыкнуть никак не может. Это напрягает, это раздражает, это больно.       «Бедняга, как он с этим живёт…», «Эй, смотри, это тот омега, о котором я рассказывал…», «Господи! Фу!», «Это ненормально, он что, больной?». Ему осточертело всё это слышать раз за разом.       Друзей, которые могли бы его поддержать и защитить, не было с самого детства. На него нацепили клеймо изгоя и бедняка.       Он добирается до дома ближе к трём, снова на автобусе, ужинает сэндвичами, ибо готовить лень. Сонгын возвращается через два часа с готовой едой, купленной в ресторане.       Нарушившая тишину в квартире трель дверного звонка заставляет Чонгука встрепенуться и напрячься всем телом.       — Иду, — произносит старший омега и идёт открывать дверь, а за ним следует и Чонгук.       — Добрый вечер, — целуя тыльную сторону руки Сонгына, пока тот хихикает и принимает большой букет кровавых роз, приветствует высокий альфа.       — Здравствуйте, — Чонгук хочет поклониться, но его останавливает сильная рука альфы напротив.       — Привет, меня зовут Лим Юнгок. Не стоит официальностей, — протянув руку для приветствия, с улыбкой говорит Юнгок.       — Чон Чонгук, — немного смущённо отвечает на рукопожатие омега.       — У тебя замечательный сын, — с приветливой улыбкой заявляет Лим, снимая пальто.       — Спасибо, он самый лучший. Солнышко, поставишь цветы в вазу?       — Да, конечно, — забирая большой букет и восхищаясь красотой роз, отвечает Чонгук.       Юнгок — тридцатидевятилетний альфа, высокий и статный мужчина. От него веет такой властной аурой, что хоть поклоняйся. Смоляные волосы зализаны назад, острые черты лица и глубокие глаза. Он создаёт впечатление умного и успешного мужчины, кем он, собственно, и является.       На ужине он был очень интересным и внимательным. Мужчина не был похож на зажравшегося богача, мог смешно шутить, говорил с Чонгуком на одном уровне, понимая все подростковые штучки. Даже дал парочку советов и наказал обращаться, если к нему будут приставать. После ужина Сонгын долго прощался с ним, а Чонгук оставил их наедине, совсем не желая знать, как именно они прощались. В общем, этот Юнгок ему очень понравился. И парню больше не кажется, что он украдёт всё внимание папы. Может быть, он и вправду сможет заменить ему отца? Он кажется очень добрым и заботливым.

***

      Со дня знакомства с Лим Юнгоком прошло почти шесть месяцев. За эти месяцы они довольно часто виделись, и каждая встреча проходила очень весело, уютно и комфортно. Они втроём ходили в парки, в кино. Ходили в дорогие рестораны и в обычный КФС, а иногда просто ужинали дома у Чонов. Юнгок, как всегда, был весёлым и интересным. Они общались на разнообразные темы, начиная с историй про школьные годы взрослых, заканчивая обсуждением фильмов. Он часто дарил ему с папой омежьи подарки: цветы, дорогие украшения, а иногда просто коробки со сладостями. В день их знакомства он не поднимал тему про волосы и ресницы Чонгука, а когда Сонгын сам рассказал, то он заявил, что то, что Чон комплексует из-за этого — просто глупо, ведь он с Сонгыном самые красивые омеги, которых он когда-либо видел, а его особенность делает его уникальным по сравнению с другими людьми.       Его слова приятно грели сердце. Он впервые слышит такое от альфы. Тогда он сильно растрогался и смущённо благодарил его, а альфа в свою очередь обнял его. Сонгын был очень рад, что эти двое нашли общий язык. Они выглядели как настоящие отец с сыном.       Месяц назад Юнгок сделал Сонгыну предложение, и всё это время шли приготовления к свадьбе: они вместе выбирали кольца, костюмы, цветы, меню. Чонгук был очень рад за них, он даже приготовил им подарок, недорогой, но сделанный с душой. Самодельный браслет, посередине которого нацепил маленькие розовые ракушки — их семейный знак, собранные на пляже на Мальдивах, когда Юнгок купил им билеты. Тогда он был так счастлив! Это были лучшие каникулы в жизни. Он безмерно рад, что в их жизни появился такой хороший альфа.       И вот настал долгожданный день, самый счастливый для Сонгына, как он сказал. Он в белоснежном костюме подошёл к алтарю, где его ждал Юнгок, широко улыбаясь и немного помахав Чонгуку, когда столкнулся с ним взглядом. Тот тоже, вскинув руку, радостно шевелит ей в воздухе в ответ.       После они обмениваются кольцами.       Чонгук и Сонгын переехали в особняк Юнгока, где для младшего была выделена большая комната, а папа поселился в комнате мужа. Старший омега взял себе фамилию «Лим», но Чонгук отказался, ибо считал, что недостоин её, за что Юнгок, обиженный таким заявлением, ругал его, но отговорить всё же не смог.       Жизнь стала такой желанной, хотелось кричать, плакать от счастья. Всё стало налаживаться с появлением Юнгока. И он так боится спугнуть это счастье. Этот мужчина стал ему как отец. Он и мечтать о таком не смел.       Юнгок тут же перевёл его в элитную школу Сеула, одевал его в брендовые одежды, покупал последние модели айфонов. В новой школе он завёл много друзей. Уже никто не притеснял его за бедность, ведь теперь он законный наследник господина Лима, а эта фамилия о многом говорила. Хоть он и не взял фамилию мужчины, во всех новостях крутилась весть о том, что у известного предпринимателя появился муж и сын. Юнгок устроил мужа вторым руководителем компании, сделав акционером, а Чонгук, который ранее совершенно не знал, какого это — жить, ни в чём не нуждаясь, буквально купался в деньгах и дорогих камнях. Новый родитель оставался всё тем же любящим отцом и мужем, а Чонгук полюбил его всем сердцем и благодарил небеса за то, что послал его им, как и Сонгын.

*** 3 года спустя.

      Чонгук радостный выходит из автомобиля, поблагодарив Донхо за то, что приоткрыл дверь.       — Добро пожаловать, господин Чон, — кланяясь, помогает открыть входную дверь служанка.       — Спасибо, Нора. Отец дома?       — Да, господин Лим сидит в гостиной.       Ещё раз поблагодарив, Чонгук бежит в гостиную, по дороге скидывая с себя рюкзак.       — Что заставило мой лучик сиять ярче, чем обычно? — нежно улыбаясь, спрашивает Юнгок, который сидит в гостиной и читает книгу.       — Ты не поверишь… — как будто общаясь с подружкой, начинает омега.       А Юнгок коротко смеётся с этого и указывает на свою щёку, которую Чонгук громко целует.       — Рассказывай. Хотя, стой, дай угадаю, это про твоего Джухёка?       — Как ты угадал?! — поражённо спрашивает Чон.       На это альфа, смеясь, пожимает плечами.       — Помнишь, я говорил, что иду на вечеринку Луи? Так вот. Оказалось, что он тоже был там. Мы напились, и он поцеловал меня!       Юнгок немного хмурится, но продолжает внимательно слушать, временами кивая.       — А сегодня он признался, что любит меня! Хорошо, что я не признался первым, — выдохнув, радостно рассказывает он.       Джухёк — это парень из школы. Чонгук влюблён в него с первых дней обучения на новом месте. О нём знает только Юнгок, потому что папа постоянно в отъездах. Отец, конечно, тоже, но меньше. Он доверяет ему и рассказывает абсолютно всё в подробностях о школьной жизни, а альфа, в свою очередь, проявляет заинтересованность, являясь хорошим слушателем.       — Так вы начали встречаться? — с улыбкой спрашивает Юнгок. Желваки на его лице начинают играть, и он стискивает зубы. Кулаки чешутся, но он хорошо умеет контролировать свои эмоции, поэтому показывает свою доброжелательную улыбку.       — Да! — радостно отвечает Чонгук, кидаясь отцу на шею. Юнгок обнимает в ответ, говоря поздравления.       В последнее время Чонгук стал очень тактильным с родителями. Он был окружён максимальной любовью. Ему ни в чём не отказывали, пытаясь больше проводить время с сыном, чтобы компенсировать время, когда они оба в командировках.       — И ещё, может, уволим этого Хосока? Он мне надоел. Он точно меня недолюбливает и постоянно косо смотрит.       — Прости, малыш, но не получится. Он многие годы работает в особняке, и заменить его будет трудно.       Чонгук огорчённо соглашается.

*** 3 месяца спустя.

      Пожелав друг другу приятного аппетита, семья принялась за ужин.       — Папочка, я так рад, что ты теперь постоянно дома и не уезжаешь по командировкам, — отправляя в рот кусок огурца, радостно говорит Чон.       — Да, эти месяцы прошли чудесно, — соглашается Юнгок.       — Но есть ещё кое-что, малыш, — немного огорчённо начинает Сонгын, кинув короткий взгляд на мужа.       — В чём дело? — поставив стакан на место, спрашивает Чонгук.       — Понимаешь, солнышко, нам с папой придётся перебраться в Америку по работе… — осторожно начинает Юнгок, наблюдая, как лицо сына мрачнеет.       — У нас появился новый компаньон. Он очень важен, и он хочет, чтобы мы полностью главенствовали в нашей компании в Америке… — продолжает Сонгын.       — Но как же я? Моя учёба? Мои друзья? — от безысходности повысив голос, почти плача, задаёт вопросы младший.       — Всё зависит от твоего решения, переезжай с нами в Америку… — не предлагает, а просит папа.       Глаза Чонгука расширяются и наполняются слезами. У него наконец-то появились друзья, он наконец-то смог встречаться с любимым парнем, его наконец-то приняли. И они сейчас просят уйти, бросив всё здесь? Бросив друзей, родную страну, бросив Джухёка!       — Нет! Ни за что! — в слезах убегает тот.       — Нет, стой…       — Оставь его, Сонгын, ему нужно побыть одному, — останавливает его Юнгок.       Чонгук проплакал до утра, а когда папа пытался войти, то выгнал, отказываясь контактировать с кем-либо.

***

      Джухёк позвонил ему через два дня из-за его отсутствия в школе.       — Почему у тебя такой хриплый голос, ты что, спал?       — У меня есть плохие новости… — глаза снова наполняются слезами. — Мои родители переезжают в Америку и просят меня тоже поехать…       — И что ты ответил? — мрачно интересуется парень.       — Конечно же, я отказался! — он слышит, как альфа по ту сторону облегчённо выдыхает. — Папа вчера уехал. Хотя бы отец пробудет тут ещё неделю или две…       — Ты звучишь так грустно, хочешь, я приеду? Или заберу к себе?       Чонгук немного задумывается, но всё же соглашается. Ему сейчас не хватает поддержки любимого человека, а на отца он всё ещё дуется.       Джухёк приезжает к железным воротам. Коротко предупредив отца: «Я переночую сегодня у Луи», Чонгук выходит с вещами.       — Привет, пирожок, — сладко целуя в медовые губы, приветствует альфа.       — Я скучал, любимый, — прижимаясь раненым котёнком, обнимает Чонгук, наслаждаясь теплом, которое ему дарит парень.       Он так сильно любит его. То, что он остаётся с ним — единственное утешение. Джухёк всегда нежен, оберегает от всего и заботится. Он — физическое олицетворение слов «комфорт» и «тепло».       «Значит, у Луи переночует?», — зло усмехается про себя Юнгок, смотревший на сладкую парочку через камеру. В нём вспыхивает такая ярость, что он сейчас был способен весь мир в порошок стереть. Он хочет крушить и ломать всё на своем пути, и в первую очередь этого Джухёка, которого Чонгук так боготворит.

***

      Чонгук возвращается через день, ближе к десяти вечера. На сообщения и звонки отца он не отвечал, поставив телефон в режим полёта. Он отлично провёл выходной с Джухёком, да настолько, что в этот раз они зашли дальше, чем поцелуи и обычные ласки. Он отдал Джухёку свой первый поцелуй, а теперь и первый раз. Он хотел ещё один день остаться, но после того, как он увидел пятьдесят семь пропущенных от отца, у него проснулась совесть, и он решил поехать домой.       Прислуга уже вернулась по домам, и, похоже, отец тоже спит. Поэтому он на цыпочках поднимается на второй этаж в свою комнату. И как только он собирается нажать на ручку двери, то замечает чей-то тёмный силуэт. Затем он же включает свет в коридоре.       — Где ты был? — звучит грубый вопрос, от которого омеге становится не по себе. Отец никогда не позволял себе так говорить с ним.       — Прости, что заставил волноваться, отец. Телефон был в полёт… — закончить ему не дала сильная пощёчина. От силы удара Чонгук не смог удержаться на ногах и упал на пол. Глаза тут же наполнились слезами, а из носа потекла брусничная кровь.       — От тебя больше прежнего воняет той собакой! — зло цедит Юнгок, пока Чонгук плачет в голос, хватаясь за место удара. Мужчина не дурак, не трудно распознать по его смешавшемуся запаху, что конкретно они делали.       Ярость берёт верх над альфой, а выпитый алкоголь ещё больше провоцирует мозг. Цепи разорвались, его не удержать.       Он грубо хватает Чона за волосы и притягивает к себе силой.       — Говори, сука! Ты трахался с ним?! — злобно, буквально рычит альфа, пока Чонгук испуганно качает головой в стороны.       Он не понимает, не может осознать происходящее, что мужчина, которого он любил как родного отца, который буквально на руках его носил, всегда был нежен с ним и никогда не повышал голоса, даже не упрекал ни в чём, сейчас делает всё это. Голова жутко кружится, а рвотный рефлекс от слёз порывается наружу.       — О-отпусти, я-я ничего не делал, — дрожа, как осиновый лист, оправдывается омега.       Юнгок с отвращением кидает его обратно на пол. Упав, Чонгук громко кашляет и не перестаёт плакать, обнимая себя руками, как беззащитный зверёк.       Лим громко матерится, держа себя за голову, словно она разрывается. А затем садится на корточки перед дрогнувшим от такого действия Чонгуком.       — Знаешь, что я ненавижу больше всего? — спокойный голосом спрашивает Лим, а когда не слышит ответа, то кричит пуще прежнего: — Я задал вопрос!       — Я-я н-не знаю…       — Я ненавижу ложь. А знаешь, как я наказываю за такое? — когда видит отрицательное качание, то продолжает: — Я своими руками вырезаю их языки.       — Н-нет! Я не вру, — отчаянно рыдая, уверяет омега, отползая как можно дальше назад, но сталкивается со стеной.       — Никто не останется безнаказанным, но я люблю тебя и не могу с тобой быть настолько жестоким, верно? — Чонгук судорожно кивает, чувствуя, как сердце ломает ему рёбра, а по груди ползает неприятная колкость. Животный страх к этому мужчине овладевает им, не пропуская кислород в лёгкие.       — Верно, — сам себе кивает он, а затем грубо, до хруста хватает Чона за правое запястье. Омега встревоженно смотрит на то, как альфа тащит его в сторону своей комнаты. На острую боль в запястье он не обращает внимания. Бушующее сердце и убийственная боль в голове от пережитого стресса сбивают его с ног, но мужчина силой запихивает парня в комнату.       — Господин, что Вы делаете?! — проснувшийся от шума Хосок подбегает к Чонгуку. Юнгок выводит дворецкого за дверь своей комнаты.       — Не мешайся, Хосок, и иди спать! — грубо бросает ему Лим и захлопывает перед его носом дверь.       Хосок с силой прикусывает язык, но, преодолев себя, слушается. Он знает, на что способен это монстр, сколько душ он погубил. Хосок был свидетелем каждой из них, но поделать ничего не мог, на кону его семья.       — Ч-что т-ты собираешься сделать? — ногами отталкивается назад омега, пока Юнгок, плотоядно облизываясь, снимает с себя ремень. Чонгуку начинает казаться, что его собрались бить, и жаль, что просто кажется. Лучше бы избили…       Им овладевает ужас, когда его с силой кидают на кровать.       Нет. Нет. Нет. Это не его любимый отец, который отдавал свою куртку, когда он промок, который ехал за обезболивающими и вкусняшками в три часа ночи, когда у него была течка. Это не тот отец, который как зеницу ока хранит подаренные им на свадьбу браслеты с розовой ракушкой.       Это! Не! Может! Быть! Правдой! Это просто сон, ужасный кошмар. Скоро он проснётся в своей комнате.       Но почему-то это «скоро» не происходит, и его начинают раздевать.       — Нет! Прошу, перестань! — уже задыхается от слёз омега.       — Ну, раз ты не против на члене Джухёка поскакать, то не будешь и на моём, — скалясь словно истинное чудовище, говорит он, стянув с него уже трусы, оставляя омегу полностью обнажённым.       Это и есть чудовище, что скрывалось за маской доброго человека, которого полюбил Сонгын и Чонгук.       Он ставит его в коленно-локтевую, и, сколько бы омега не сопротивлялся, у него попросту не хватает сил противостоять этому монстру.       Юнгок восхищённо любуется стройным и столь желанным телом. Сколько ночей он мечтал о нём, сколько раз его передёргивало в ванной из-за сладкого цветочного запаха, и как сильно он ненавидел всех, кто прикасался к этому произведению искусства, восьмому чуду света, божеству!       Он только ему одному принадлежит и больше никому другому. Всем остальным руки переломает, глаза выколет.       Юнгок кусает его за шею, слыша, как омега громко кричит от боли. Альфа оставляет после себя яркий след, который вскоре станет багровым.       Он искусывает всю его спину, оставляя после себя глубокие и болезненные следы. Старший кусает, оставляет светлые засосы и руками скользит по телу. Он мнёт аппетитные половинки, а затем громко шлёпает, также оставляя следы от своих рук.       Только его. Только ему одному принадлежит целиком и полностью.       Перестав, наконец, терзать хрупкое тело, он снимает с себя брюки, со вздохом облегчения выпуская наружу колом стоящий член.       Чонгук продолжает рыдать уже в голос, невнятно умоляя отпустить и перестать всё это безумие, но его не слышат. Юнгок ослеплён плотским голодом, ему необходим этот мальчик, и он его получит.       Омега кричит в голос, когда чувствует, как к его дырочке приставляют головку:       — Нет! Перестань! Ты мой отец, ты не можешь так поступать!       — Мы оба знаем, что я никогда не видел тебя в качестве своего сына, — он грубо вгрызается в его губы, терзая их зубами, пока крупные слёзы смешиваются в поцелуе, делая его солёным и в то же время невероятно сладким для альфы. Он так мечтал об этих губах, что хочется рычать от их сладости и мягкости.       Не отрываясь от медовых губ, он без растяжки резко врывается в горячее нутро, глотая крик Чонгука. По бёдрам Чона течёт тёплая кровь. Её неприлично много, но Юнгоку плевать на это. Он начинает грубо и быстро двигаться в нём, постанывая от узости горячего прохода.       — Отпусти, мне больно! — кричит юноша, чувствуя, как кровь не перестаёт течь.       Омега отчётливо слышит, как ломаются его кости, как его мир рушится перед его же глазами. Всё, включая Чон Чонгука, навсегда умирает сейчас, здесь и сегодня. Мир уже никогда больше не будет прежним. Он никогда не будет прежним.       Лёгкие сковывает толстыми железными цепями, по краям которых острые лезвия. Каждый вынужденный вдох режет его живьём. Ощущение, будто его органы пропустили через мясорубку, а душу испили до дна, ничего после себя не оставив.       Чувствуя, что альфа выходит из него и изливается на простыни, Чонгук уже не кричит. Он неотрывно, безжизненно смотрит в стену. Его больше нет. Он не чувствует своего существования.       — Ну ты чего замолчал?       От этого заботливого голоса хочется вопить в голос и блевать от того, насколько он мерзкий. Больше не родной. И никогда им не был.       Альфа заботливо и нежно перекладывает его на спину и уходит за полотенцем, чтобы протереть высохшую кровь. Но его останавливает тихий смешок.       Он оборачивается, когда слышит, что смешок постепенно перерастает в смех и становится всё громче и громче. Чонгук смеётся громко и от души. Он смеётся, как в последний раз, как над самой смешной шуткой, так громко, как позволяют его силы. Это не просто смешно, это уморительно! Как он мог поверить в то, что ему могло так повезти? Что всё это везение? Что его и вправду полюбили и приняли как сына?!       Смех растягивается, и Юнгок уже начинает немного волноваться, не сломал ли он его ненароком.       О, дорогой! Ты не просто меня сломал! Ты уничтожил, измельчил. В пух и прах меня превратил!       Он заходит в комнату Хосока, который, как он и предполагал, не спит. Приказывает помочь Чонгуку умыться и уложить его спать.       Хосок, ничем не комментируя, молча идёт выполнять. Он поднимает израненное тело и уводит в его комнату.       Тот не перестает смеяться. Всё тело болит. У него нет сил даже дышать, но смех не прекращается. Чонгук не в силах его контролировать. Психика просто не может выдержать сей ужас, что он пережил, тот шок, что испытал, когда некогда считавшийся любимым отец только что изнасиловал его.       — Не надо, Чонгук, успокойся, — аккуратно положив его на кровать, просит Хосок. У него сердце разрывается от такого сломанного вида когда-то ярко сиявшего парня, что не уступал самому Солнцу, как всего за пару часов он словно постарел ментально лет на двадцать, а взгляд его стал стеклянным.       Медленно, но верно смех переходит в плач. Крупные слёзы безостановочно льются из опухших глаз.       — Тише, мальчик, тише. Я с тобой, — прижав к себе парня, утешает Хосок, хотя сам не может сдержаться от слёз, представляя, какого ему сейчас. Он помнит, как сильно тот был привязан к Лиму, как всегда загорался, когда слышал положительный ответ на вопросы о том, дома ли отец. Он ненавидит этого монстра. Чонгук же по сути ребёнок, самый невинный и добрый.       Обычно именно таких и стремятся все сломать.       Просидев полчаса в объятьях Хосока, Чонгук уже меньше плачет. Дворецкий помогает ему встать, точнее, снова поднимает и на этот раз кладёт его внутрь ванны, включив тёплую воду, и по просьбе Чона удаляется.       Парень сидит в ванне, пока вода уже за бортик выливаться начинает. Он устраивается полубоком и кладёт голову на край ванны. Вода больно щиплет места, где его терзало это чудовище зубами. Не меньше болит заднее отверстие: он точно порвал его. Но больнее всего сейчас в груди. Ужасное чувство. Внутри так сильно сжимается, что кажется, будто стирает рёбра в порошок.       «Привет, меня зовут Лим Юнгок».       Чонгук со всей силы кусает не так давно целованные зверем губы, доводя их до крови.       «Что заставило мой лучик сиять ярче, чем обычно?»       Мерзкий. Отвратительный. Противно до рвоты.       «Мы оба знаем, что я никогда не видел тебя в качестве своего сына».       Он такой идиот. Между отчимом и пасынком никогда не бывает чего-то родного. Это было слишком наивно. Он убирает голову с края ванны и погружается под воду.       «Я не достоин жить».       Он чувствует, как водой медленно наполняются его лёгкие, ощущает острую боль в носу, но его ничего не останавливает. Он твёрдо настроен.       Перед глазами появляется светлый образ папы, который протягивает к нему руки.       «Вставай, соня».       Он с резким рывком поднимается и вдыхает кислород, затем им же давится. На звук прибегает Хосок. Он ругает его за эту неудавшуюся попытку суицида, призывая включить мозги и подумать о папе, который не переживёт его смерти.       Он помогает ему высушиться, затем аккуратно обрабатывает раны и укладывает в тёплую постель. Оставив лёгкий поцелуй на макушке, он напоследок желает спокойной ночи и удаляется, оставив после себя мрак.

***

      Чонгук просыпается ближе к двенадцати. Он две минуты лежит, стеклянными глазами смотря в потолок. Ночью поспать практически не удалось, адские черти не давали ему заснуть. Он видел во сне, как его жгли заживо и перерождали заново, чтобы повторить все эти мучения, точно грешника в аду наказывали.       Он на ватных ногах и со звенящей болью в пояснице плетётся в душ.       Чуть ли не сдирая кожу, он трёт своё тело мочалкой, пытаясь смыть с себя следы Юнгока, его прикосновения. В идеале он бы хотел искупаться в лаве, чтоб наверняка, но приходится довольствоваться тем, что есть.       «Отвратительный», — повторяет он про себя, как молитву. Как теперь в зеркало смотреться? Как перестать ненавидеть себя больше прежнего?! Как в глаза Джухёку смотреть?! Он плачет в голос, кричит, разрывая голосовые связки, но это не помогает. Ничто не поможет.       Он запирается в комнате всеми возможными способами. Забаррикадировав дверь тумбами, выключив свет и опустив все шторы, он остаётся в полной тьме. Волосы на голове рвёт, плачет так, что кажется, будто глаза скоро выпадут.       Господи, подскажи, как теперь жить?

***

      Он не выходит из комнаты ровно семь дней. Ничего не пьёт и не ест. Его никто не беспокоит, кроме Хосока, который каждое утро спрашивает, принести ли ему поесть и жив ли тот вообще. Кажется, все эти дни Юнгок не был дома, точнее, по словам дворецкого, это так. Чонгук слышал, как он уехал, но не слышал, как вернулся, так что, скорее всего, это правда.       Все эти дни он проклинает весь мир, папу за то, что родил его, себя за свою же глупость и наивность. Только и делает, что рыдает. Пару раз даже в обморок падал от голода. На четвёртый и пятый день у него не было сил даже двигаться. Он просто лежал, свернувшись комочком, полностью обёрнутый в одеяло и мечтавший потеряться и никогда не находиться. Он знает, как волнуется Джухёк, когда он уже в сотый раз звонит и присылает тысячи сообщений. От этого он плачет ещё сильнее, ему ещё больнее, ему стыдно перед любимым. Стыдно перед папой, его муж изменил ему, изнасиловав его же сына, лучше и не придумать!       Но на пятый день он перестал звонить и писать.       Теперь это заставило волноваться Чонгука. Неужели забыл? Неужели больше не нужен?       И этих «неужели» было бы ещё больше, если бы он не услышал громкий грохот выломанной двери. Он даже не шевелится от этого: сил нет.       — Долго собираешься изображать мёртвого?       Сердце уходит в пятки, а дыхание замирает от до боли знакомого голоса.       Ну почему? Он ещё не успел оправиться.       — Или тебе в кайф нервировать меня…       Ноль реакции.       Он срывает с него одеяло, его единственную защиту.       — Вставай, — приказывает властный голос, от которого веет лишь одним: «Либо подчинись, либо сдохни, захлебнувшись в своих же слезах».       Чонгук медленно поднимается с места, обнимая себя обеими руками, словно пытается защититься. Он еле держится от того, чтобы не зарыдать в голос от этого проезжающегося по нему танком взгляда. От присутствия этого мужчины волосы на затылке дыбом встают, а руки предательски дрожат.       — Сейчас ты пойдёшь есть. И, если я узнаю, что ты ослушался, пеняй на себя, всё понял? — его голос звучит ещё грубее. Юнгок с отвращением осматривает исхудавшего полуживого омегу, который еле на ногах стоит.       Чонгук до боли кусает нижнюю губу. Он не может быть ещё более жалким перед ним, хотя куда больше. Он еле заметно кивает, а затем сильно вздрагивает, когда альфа делает попытку погладить по голове, как делал когда-то очень часто. Но, когда маски разорвались, это действие больше не носит в себе ничего, кроме отвращения.       — Я буду ждать тебя в машине, — он уходит.       Чонгук не чувствует своё тело, поэтому, дабы не упасть с лестницы, он просит прислугу помочь дойти до кухни.       Хосок распорядился, чтобы стол накрыли любимой едой Чонгука. Он сочувствующее обнимает его, жалостно осмотрев парня. Омега и так был худым, а теперь остались только кожа да кости, смотреть больно.       Аппетит у Чона испарился ещё после четвёртого дня, а сейчас и вовсе не тянет к еде. Лишь страх к Лиму заставляет его есть. Он выпил два стакана воды, поел фруктов и горячий овощной суп. Руки тряслись, он не мог даже ничего держать, поэтому Хосок лично помогал ему есть, поя с ложки. Еда и вправду придала ему хоть немного сил.       Юнгок, как и сказал, терпеливо ждал, пока омега поест. А когда увидел более-менее здоровый цвет лица, то мягко улыбнулся. Чонгук не смотрел на его лицо — слишком больно, поэтому улыбки не видел. Он садится на пассажирское место.       — Дорога займёт два часа, можешь поспать, малыш, — звучит ласковый голос.       Его сейчас вырвет съеденным супом. Он только-только начинает осознавать, что все эти «малыш», «мой мальчик» и так далее вовсе не были невинными: Юнгок никогда не видел в нём сына.       Он и вправду засыпает, лучше уж так, чем ощущать этот тошнотворный запах альфы.       Его будят, несильно тряся за плечи. Опять эта неприятная забота.       Чонгук просыпается моментально. Он уже не тот омега, который любил поспать и кого трудно разбудить, даже если сирена заорёт. За эти дни он всё время спал неспокойно, можно сказать, вообще не спал. Ему всё время казалось, что вот-вот Юнгок ворвётся и повторит все те кошмары, что творил с ним.       Он оглядывается по сторонам и замечает, что они в лесу. Он не знал, что в Сеуле есть лес. А возможно, они даже и не в Сеуле.       Он даже не спрашивает, где они и куда идут, лишь послушно плетётся за старшим. Они ступают добрые пятнадцать минут, а после в поле зрения виднеется небольшой склад. Они входят в помещение, в котором кроме них никого нет.       Чонгук на минуту выпадает из реальности.       Это склад с многочисленным оружием, таким как: пистолеты, автоматы, разнообразные ножи и тому подобное.       Юнгок направляется к столу, на котором лежит пистолет, который, Чонгук должен признать, очень красивый. Он, конечно же, не разбирается в них, да что там говорить, видит их в первый раз, но то, как искусно альфа заряжает его и как правильно держит, на секунду вызывает восхищение.       — Ты когда-нибудь держал в руках оружие? — отрицательный кивок, и в руках Чона уже оказывается тот самый заряженный красивый пистолет. — Убивал когда-нибудь? — после этого холодного вопроса Чонгук обеспокоено смотрит на пистолет в руках. А ведь он даже не подумал, откуда у обычного предпринимателя, как Юнгок, целый склад с оружием, а от своих предположений похолодел от ужаса.       Голова болит просто адски. Он медленно качает ею из стороны в сторону. Что-то неспокойно ему. Ощущение, будто скоро нагрянет буря.       — Идём, — забрав из его руки пистолет, твёрдо произносит тот.       Они ступают к заднему выходу в конце склада, а, выйдя за дверь, Чонгука сковывает ужас и шок. Перед его глазами находится его молодой человек, подвешенный на крюке, воткнутым прямо в мясо.       — О Господи! Джухёк! — делает попытку бежать к нему Чонгук, но его останавливает стальная хватка Лима. — Отпусти! — кричит он не своим голосом, чем пугает людей Юнгока, но испугались они вовсе не Чона, а того, что с ним может сделать их главарь за такое.       Звук звонкой пощёчины проносится эхом в голове омеги, такая же сильная, как неделю назад, и опять же он падает, не выдержав напора. Он со слезами на глазах хватается за горящую щёку. Больно.       — Видишь, до чего ты меня довёл! — кричит уже Юнгок.       Чонгук, шатаясь, встаёт снова, с болью смотря в сторону Джухёка, на которого льют воду, чтобы пробудить. Он смотрит безжизненным взглядом: похоже, его пытали все эти два дня. Но, как только его взгляд цепляется за омегу, он сквозь боль улыбается такой измученной улыбкой, что лучше бы Чон этого не видел. Она навсегда отпечаталась в его голове.       — Привет, пирожок, — как всегда ласково произносит он.       Чонгук, не выдержав, плачет, больше всего мечтая, чтобы всё это было сном. Что сейчас он окажется в тёплых и надёжных руках Джухёка.       — Прости, любимый, — с болью просит омега.       На лице Юнгока заигрывают желваки. Этот омега просто не понимает, что творит с ним, не осознаёт последствий своих действий.       Лим грубо впихивает ему в руку оружие.       — У тебя есть выбор: либо он, либо твой папа. Выбирай, солнышко, — прямо в ухо цедит он.       Чонгук шокировано смотрит на оружие в своих руках. Грёбаный урод. Он же прекрасно знает, кого Чонгук выберет.       — Слишком много думаешь, — до синяков сжимает Лим его локоть. Чонгук шипит от боли. По щекам уже в бесконечный раз текут слёзы. Неужели ему и вправду придётся сделать это? Это просто не может быть реальностью. Он думал, что хуже уже быть не может.       Может.       — Умоляю, прости, — уже в голос рыдает он. А от того, что Джухёк всё ещё продолжает смотреть на него с бесконечной любовью и нежностью, становится ещё хуже.       — Я прощаю тебя. Я люблю тебя, Чонгук. Спасибо за всё, — по щекам альфы тоже текут обжигающие слёзы, он плачет первый раз в жизни. И нет, не из-за того, что она скоро прекратится, а от того, что больше не сможет любоваться своим омегой, больше не ощутит сладость его губ и теплоты его тела.       — Я тоже… тебя люблю, — он дрожит всем телом и конечностями, рука никак не поднимается, чтобы направить дуло на любимого, по чьим тёплым рукам и нежным губам тоскует.       — Я помогу тебе, а то вдруг промахнешься. Вот будет огорчение, не так ли? — откровенно издевается Юнгок.       — Гори в аду, псих, — со всей ненавистью выплёвывает Чонгук.       На его слова Лим, подобно сумасшедшему, хохочет, а затем поднимает пистолет, направляя прямо в голову израненного альфы. Руки омеги страшно трясутся, но Лима это не останавливает.       — Нажимай, — приказывает тот, но омега не реагирует, не переставая смотреть в глаза любимого. — Езжайте в Америку и принесите мне голову Сонгына, — распоряжается Юнгок, а Чонгук от ужаса из-за услышанного на рефлексе случайно нажимает на курок.       Один выстрел — и человека больше нет, а вместе с ним и прежнего Чонгука. Он не промахнулся, он собственными руками загубил любимого. Своими глазами наблюдал, как жизнь стремительно покидает тело. Когда-то сияющие глаза навсегда потухли.       Крупные вороны улетают прочь, испугавшись истошного вопля омеги. Он кричит, как никогда, разрывая связки. В ушах стоит звон, собственных криков не слышит. Не чувствует, как его прижимают к себе, не ощущает своё сердце.       В глазах темнота, как и во всей его жизни. Мир словно остановился.       Он падает в обморок.