Аберрация чувств

      Валейна Новак смотрела на него как на исчадие ада. В её невыносимо ярких фиолетовых глазах с цитриновыми искрами у тёмных зрачков не отражалось ничего, кроме пожелания провалиться ему до самого дна этого же ада.       Валейна Новак бросает ему в лицо безразличное «мне всё равно», когда её пухлые обветренные губы подрагивают от ужаса и отвращения.       Валейна Новак решительно заявляет, что никогда не смирится с тем, что они соулмэйты, а её тонкие пальцы вцепляются в ручку дверцы машины добела.       Она скрывается за железной дверью подъезда и ей невдомёк, что нутро у Рана всё раскурочено, изрезано, искромсано до кровавых клочков. Она совсем не задумывается о том, что почти две недели назад весь его мир разбился на осколки, а мысли ошмётками разлетелись по узлам головного мозга. И ей глубоко безразлично то, что в голове у него после их встречи — густая каша, невозможный бардак из перекрученных обидных фраз и узлом затянутых чувств.       Риндо, позвонивший ему по дороге домой, обеспокоенно интересуется прошедшим вечером, а после совершает неумелую попытку ободрить, говоря что-то вроде: «… Я знаю, что ты чувствуешь… Я сам прошёл через это…».       Ран, заходя в квартиру и закрывая дверь, размышляет о словах брата и не припоминает, чтобы его соулмэйт свалил от него в первую встречу и сказал во вторую: «мне всё равно».       Юкиджи Нисимура…       «Хайтани, – осекается Ран, — она, блять, уже как три года Хайтани».       Он до сих пор не может привыкнуть к тому, что их братский дуэт перестал являться таковым ещё шесть лет назад, но сейчас не об этом. Юкиджи Хайтани, будучи далеко не подарком судьбы, никогда не выказывала к Риндо пренебрежения и уж точно не отрицала и не называла их связь ошибкой. Она лишь разбила ему вазу об голову в порыве злости, а в остальном — идиллия, нарушаемая редкими, но громкими ссорами, потому что характеры обоих не позволяли им жить в полной гармонии.       Валейна же шарахается от Рана как от чумы и готова удавиться, лишь бы не существовать с ним в одной вселенной.        Их ситуации полярно противоположны, поэтому, скидывая ботинки и отодвигая их ногой к полке с обувью, он твёрдо убеждён, что Риндо не совсем понимает, через что проходит сейчас Ран. Но он высоко ценит заботу брата и не желает ругаться ещё и с ним.       В конце концов, у Валейны попросту нет выбора. Она принадлежит ему на молекулярном уровне и ничто в целом мире этого не изменит.       В момент, когда Ран стягивает с плеч куртку, из-за угла прихожей выплывает Томоцу, лениво потягивая затёкшие ото сна лапы. Он подходит к нему, ласково трётся мордой об ногу и мурлычет.       — Привет, здоровяк, — Ран садится на корточки и пальцами зарывается в блестящую тёмную шерсть кота.       Томоцу он купил в питомнике три года назад, — тогда они с Риндо разъехались по разным квартирам, — чтобы хоть как-то компенсировать непривычное одиночество и тишину. Не то чтобы он жаловался, но иногда мог признаться самому себе, как сильно скучает по вечно грязным кружкам с недопитым чаем и оставленным в холодильнике пустым тарелкам. Но лишь иногда: выносить чужие женские стоны по ночам и ссоры по утрам выше его сил.       Томоцу сопровождает его до кухни, где Ран сыплет ему сухого корма и меняет воду в миске. Настенные часы отсчитывают двадцать три ноль восемь. За окном ночь, рассекаемая жёлтыми фонарями, неоновыми вывесками и гирляндами, обмотанными вокруг голых ветвей и стволов деревьев. Ран мажет бездумным взглядом по высоткам, отражающим свет ночной жизни Роппонги, и устало плетётся в гостиную, где падает на диван, вытаскивая из-под себя ворох разноцветных подушек. Он вытягивает вдоль бархатной обивки гудящие уставшие ноги, слыша, как Томоцу из кухни хрустит кормом.       Белоснежный потолок гостиной разрезан жёлтой полосой света из прихожей, освещая полутьму, засевшую в углах комнаты. Ран уставшим взором пялится в эту полосу, думает о предстоящих делах в «Райдзю», — их с братом ночном клубе, о собрании «Бонтен», намечающемся послезавтра, о Валейне. За прошедшие недели её образ едва ли покидал его мысли; припечатывало ещё то, что она не подпускала его к себе ни на дюйм, заставляя медленно сходить с ума от невозможности даже коснуться её.       Ран в их встречу никогда не верил. Не надеялся и не искал. Иностранные инициалы, заклеймившие его кожу витиеватыми буквами (не иероглифами!), оставляли ему слишком мало шансов увидеть когда-то своего соулмэйта. В далёком, ещё не поломанном детстве мать успокаивала его: гладила по спине, лепетала чушь про судьбу и уверяла, что такое бывает, но в её фиалковых глазах Ран видел ложь. Ложь, которую ненавидел всем сердцем.       И вот спустя двадцать лет она находится. Среди толпы каких-то туристов, промокшая до нитки, невысокая, темноволосая, кудрявая, охуительно красивая. Она убегает, боится и скалит зубы, а у Рана душа выворачивается наизнанку и заправить в привычном ему виде никак не получается.       И какое же, блять, разочарование постигает его, когда он понимает, что ей на него насрать с высокой колокольни. Он всегда считал, что дерьма в его жизни чуть больше чем дохрена, но никогда и подумать не мог, что связь с его соулмэйтом окажется односторонней.       Односторонней, сука.       Как. Это. Вообще. Возможно?       Просто какой-то тотальный пиздец.       Пребывая в полудрёме, он ощущает, как диван прогибается под весом запрыгнувшего Томоцу, и окончательно проваливается в донельзя странный сон.       Он видит горы: высокие, устланные зелёным ковром и белыми снежными пиками. Между ними пролегает узкая долина, испещрённая реками и ручьями. Ран, заворожённый пейзажем, стоит у края поросшего травой склона, и солнце мучительно больно хлещет его по глазам.       — Ты долго стоять там собрался? — смутно знакомый женский голос окликает его.       Он ведёт головой влево, сталкиваясь взглядом с фиолетовыми глазами, в яркой радужке которых видит отражение самого себя, но никак не может разглядеть собственные черты: они размыты, искажены. Рядом с ним стоит девушка: невыносимо красивая и от чего-то кажущаяся ему знакомой. Она улыбается пухлыми губами и смотрит на него ласково, любя. На юбке ее старомодного голубого сарафана расцветают жёлтые подсолнухи, а полупрозрачная блуза с рюшами и объемными рукавами просвечивает острые ключицы и слегка покатые плечи.       — Тут очень красиво, — отвечает Ран, вглядываясь в маленький шрам на её виске. Язык разъедает её имя, но он никак не может вспомнить его.       — Мы тут на две недели, насмотришься ещё! Пойдём, я покажу тебе дом внутри, у нас даже есть сад, — она тянет к нему руку, на тонком запястье которой поблескивает браслет с крошечной подвеской в форме бутона орхидеи.       Мысли крутятся, путаются. Ему словно кажется, что он упускает нечто важное… цепляется, но ухватиться не в силах.       Ран слепо повинуется, переплетаясь с ней пальцами и чувствуя, как от прикосновения тёплых мягких ладоней по телу бежит дрожь.       Что происходит? Что…?       Кто ты?       Знакомая незнакомка тянет его в сторону старого покосившегося дома, двускатная крыша которого уже как лет десять выцвела на солнце.       — Это старая машина моего дедушки, — она пальцем тычет в ржавую колымагу со спущенными колёсами и облупившейся черной краской по корпусу, затем с какой-то гордостью добавляет: — «Кадиллак» 55-й модели, выпущенный в 1917-м году! Настоящий зверь, дедушка катал на нём до самой своей смерти, жаль, папа не забрал его в город.       Ран в машинах разбирается плохо, но ей почему-то охотно верит. Она останавливается в двух шагах от скрипучего, поросшего мхом и плесенью крыльца и поворачивается к нему.       — Может, сначала сад? Или сразу в дом? — интересуется, пока лучи закатного солнца ласкают её слегка розоватые щёки, а ветер треплет кудри тёмных волос. — У нас, конечно, скромный сад, но очень красивый! Знаешь, раньше мама выращивала там чайные розы и ирисы, а папа лет пятнадцать назад посадил шесть яблонь и четыре груши. Сейчас там, конечно, всё заросло и цветов больше нет, но деревья стоят и цветут по весне…       Она говорила и говорила, изредка сдувая съехавшую на лоб прядь. Рану почему-то этот жест кажется ужасно знакомым, но он никак не может вспомнить. Он порывается позвать её по имени, почти произносит, но оно ускользает от него, проваливаясь куда-то в недра гортани.       У неё имя странное.       Оно чужеродное.       Непривычное.       Какое?       Иностранное…?       Ва…       Валей…       …лейна…       — Валейна.       Ран распахивает глаза, щурится от яркого солнечного света, проникающего сквозь не зашторенные окна квартиры. Смазанный взгляд упирается в потолок. Он проводит трясущейся рукой по пылающему вспотевшему лицу, прежде чем окончательно проснуться и понять, что произошло.       Ему приснилась Валейна. Ему приснилась их другая жизнь. Ран слышал об особенностях не менее особенной связи между людьми, но сам в эту херню верил слабо.       Внутри всё скручивает болезненной истомой, когда он со страстью мазохиста ворочает внутри себя приснившиеся образы: фиалковые глаза, невозможно кудрявые волосы, тонкие запястья с целой системой голубых вен… И ощущает невыносимую, граничащую с наркотической ломкой потребность в собственном соулмэйте.       Ран свешивает ноги с дивана, утопая стопами в ворсе ковра. Дышит тяжело, натужно, словно в лёгкие налили липкой, тягучей смолы. Пальцы сами собой тянутся к пачке сигарет, лежавшей на журнальном столике, подцепляют одну и подносят к сухим губам. Помнит, что клятвенно обещал самому себе никогда не курить в квартире, но сейчас особый случай: нужда, страшная и удушающая, заставляющая пододвигать ближе стеклянную пепельницу и щёлкать колёсиком зажигалки.       Густые тяжёлые миазмы наполняют лёгкие, разнося по кровеносным сосудам губительный, но такой необходимый никотин. Терпкий дым приятно оседает в горле.       Проснувшийся Томоцу прыгает на журнальный столик и взирает на бледного как полотно Рана огромными жёлтыми глазами, пока тот лихорадочным взглядом пялится в собственное искажённое отражение на экране плазменного телевизора.       Блять.       Ему очень, очень херово.       За почти две ебучие недели он видел Валейну всего четыре раза: два из которых просто наблюдал, изнывая от желания поговорить, услышать её голос. Один раз касался через слои одежды, но всего этого недостаточно, чтобы усмирить связь; чтобы обуздать демонов внутри себя.       Его эмоции зашкаливают, пожирают, лишают возможности разумно мыслить и не думать о том, как сильно хочется сорваться и поехать к ней, несмотря на то, что часы едва пробили семь утра. И ему глубоко поебать, откроет она дверь сама или ему придётся выбить её, чтобы получить желаемое.       Ран чувствует голод.       У него суставы крутит, выламывает, выворачивает от одного только воспоминания о том, как она облизывает свои донельзя пухлые губы. Ему до одури хочется укусить их, провести горячим языком и узнать, какие они на вкус.       Он сжимает зубами фильтр настолько сильно, что прокусывает насквозь. Переломанная сигарета летит вниз — Ран не успевает её поймать, и та приземляется в ворох узорчатого ковра, прожигая чёрную ядовитую дыру.       — Блядство, — раздражённо выдыхает, сплёвывая в пепельницу откушенный фильтр. Его персидскому ковру, купленному за баснословные деньги, определённо, пизда.       Как и пизда его нервам и хвалёной выдержке.

***

      Когда Ран приезжает в «Райдзю», настроение у него сквернее некуда. Управляющий встречает его уважительным поклоном и дежурной улыбкой, но последняя стремительно слетает с губ под хмурым взглядом старшего Хайтани. Мальчишка тушуется и отступает к барной стойке, с прискорбием понимая, что день будет сложным, потому что плохое настроение одного из братьев равно разносу за каждую мелочь всего персонала.       Но к счастью, Ран лишь проносится мимо и поднимается на второй этаж, вызывая у сотрудников короткий вздох облегчения.       Последнее, что он хочет лицезреть, открывая с полпинка кабинетную дверь — полуголых, обжимающихся на столе Риндо и Юкиджи. Младший брат, чей язык до этого вырисовывал жаркие узоры на внутренней стороне бедра жены, подскакивает так резко и быстро, что сбивает рукой канцелярскую подставку, и всё её содержимое с оглушительным грохотом разлетается по тёмной плитке пола.       Челюсти Рана сжимаются до свербящей боли в дёснах. Он сильнее стискивает пальцами телефон, прилагая колоссальные усилия, чтобы не запустить его в затылок мелкого паршивца.       — Тебя, блять, стучаться не учили? — сдавленно шипит Риндо, закрывая собой жену и оборачиваясь через плечо, чтобы одарить старшего брата недовольным взглядом.       — Закрывать дверь на замок не учили? И с какого это хера я должен стучаться в собственный кабинет? — Ран швыряет на стол папку с накладными, думая о том, что день этот хуже уже быть не может.       Не то чтобы он никогда не заставал их за сексом, — особенно, когда они жили втроем, — но именно сейчас его одолевает кипящая злость, разливаясь обжигающей массой по всему телу и заставляя желать разбить кому-нибудь лицо.       — Мог бы хоть выйти и подождать, пока мы оденемся, — осуждающе произносит Юкиджи, натягивая на плечи красного цвета свитер.       — Может, мне вообще уйти, чтобы вы продолжали осквернять здесь всё вокруг? — чужой обвиняющий тон его ничуть не трогает.       Ран садится в кресло, скрещивая руки на груди, и смотрит на них, пыхтящих и раскрасневшихся, словно родитель, желающий вызвать ещё большее чувство вины и стыда у провинившегося чада.       — Сам таскал сюда баб ещё месяц назад, — припоминает Риндо, застёгивая пуговицы своей белой рубашки. Руки, помнящие горячую и мягкую кожу жены, не слушаются; он чертыхается про себя, небрежно заправляя полы ткани в синие брюки, и резко застёгивает ширинку, чтобы спрятать стояк. Юкиджи, одёргивая задранную до талии юбку, на потуги мужа тихо хихикает.       — Дохуя осведомлённый? — фиалковые глаза опасно прищуриваются.       — В коридоре и перед дверью камеры.       — Не замечал за тобой тяги к вуайеризму, — скалится Ран.       Риндо, звеня пряжкой кожаного ремня, только тяжело вздыхает. Понятно. Снова не в настроении. Нет. Не так. Совсем не в настроении.       Юкиджи помогает ему затянуть галстук и слезает со стола, чтобы собрать упавшую канцелярию. Риндо, со вздохом падая в кресло, смотрит на Рана и приходит к выводу, что всё плохо. Состояние старшего брата последние недели граничит с психозом, причина которого всем и так известна, но сегодня он выглядит особенно раздражительным, готовым разнести весь кабинет.       — Что случилось?       — Не поверишь, кофе на любимую рубашку пролил, — его губы трогает нервная тупая усмешка. Полуправда, потому что кофе Ран с утра всё-таки пролил, но причина вспыхнувшей злости крылась в ином.       Во-первых, ебучий сон, окончательно лишивший его концентрации. А во-вторых, пока его соулмэйт не подпускает к себе и на пушечный выстрел, эти засранцы, прекрасно, сука, зная, что он приедет в офис, открыто похабничают. Спасибо, блять, что не на его столе! Ран до сих пор не мог простить им его кровать в их старой квартире.       — Ещё и не с той ноги, поди, встал, — встревает в разговор братьев Юкиджи, возвращая подставку на место. Она запрыгивает на край стола и опирается рукой о кипу разбросанных бумаг.       Риндо, начав поглаживать тыльную сторону её ладони, мысленно призывает молчать: не спорить, не издеваться, не доводить Рана до ручки, иначе полетят перья. Соревноваться с ним в красноречии — дело гиблое, а соревноваться, когда он не в духе, еще и опасное.       — Какая, блять, проницательность. Не мечтала в детстве стать детективом?       — Да тише ты. Юкиджи просто пошутила, — мягко одёргивает его Риндо.       — Не с тобой разговариваю, — огрызается Ран. — Так что там с детскими мечтами. Ах да, забыл, — притворно вздыхает, — ты же на противоположной стороне поля.       — Ты совершил массу ошибок в словосочетании «спасибо за помощь», говнюк, — вдруг как-то зло выдаёт Юкиджи, устав терпеть язвительный тон старшего Хайтани, который иногда мог быть просто невыносимым уродом.       Она, что, зря полночи «инстаграм» шерстила вместо того, чтобы заниматься горячим сексом со своим мужем?       Ран, озадаченный её репликой, вздёргивает левую бровь и порывается выплюнуть очередную гадость, но раздаётся тихий стук в дверь.       — Чего надо? — грубо спрашивает, когда в проёме появляется светловолосая макушка управляющего. Комкая края чёрной рубашки, он обводит взглядом присутствующих и неуверенно выдаёт:       — Господа и госпожа Хайтани, позвонил курьер и оповестил о том, что после трех часов будет поставка алкоголя для бара.       Риндо кивает, взглядом давая понять, что сейчас далеко не лучшее время для визита, но управляющий не иначе как словил приступ слабоумия, продолжая стоять как истукан.       — Это всё? — испытывающе интересуется Ран, врезаясь в мальчишку холодным взглядом.       — Да.       — Тогда какого хуя ты ещё здесь?       Управляющего словно ветром сдувает. Риндо и Юкиджи многозначно переглядываются между собой, диву даваясь тому, как обычно спокойный и рассудительный старший Хайтани всё больше походил на сорвавшегося с цепи бешеного пса.       Ран, между тем, разворачивается в кресле и задумчиво выдает:       — Так о какой помощи ты там говорила, судья Ди? Что-то не припомню подобного.       «Какой же невыносимый», — стонет про себя Юкиджи. Ей смертельно хочется запустить в него чем-нибудь тяжелым, но она лишь с толикой обиды выдаёт:       — Я, между прочим, нашла профиль твоего драгоценного соулмэйта в «инстаграм», а ты ведешь себя как последняя скотина.       Фиалковые глаза на мгновение вспыхивают.       — С чего ты решила, что он принадлежит Валейне? Вы даже не виделись ни разу, — с неприкрытым скептицизмом говорит Ран, ощущая, как подскакивает собственный пульс. Несомненно, он искал её по всем соцсетям, но к великому разочарованию так и не смог найти.       — Риндо показывал её фотографию, которую ты сделал, пока следил за ней, — улыбается Юкиджи, радуясь, что тон его голоса потеплел на октаву, а затем добавляет: — Она очень красивая, кстати.       В голове у Рана вырисовывается мысль о том, что Валейна не может не быть красивой. Вслух же он требует:       — Пришли ссылку.       Рука сама собой тянется к телефону. Секунды, пока Юкиджи спрыгивает со стола, движется к офисному дивану, чтобы взять сумку, кажутся Рану бесконечными. Он впивается пальцами в металлический корпус смартфона, ощущая непосильное желание выкурить сигарету, а лучше две: лёгкие почти болезненно сжимаются от нужды почувствовать порцию ядовитого терпкого никотина.       — Скидывай, я выйду пока, — решает он, вставая с кресла.       — Я в «директ» пришлю.       — Угу, — мычит Ран, вылетая из кабинета под пристальным вниманием младшего брата.       Риндо, откидываясь на спинку кресла, глубоко вздыхает.       — Всё плохо, да? — на лице Юкиджи мелькает беспокойство.       Отправив сообщение Рану, она обходит стол и залезает к Риндо на колени, прислоняясь щекой к его груди и вдыхая родной запах.       — Не знаю, — честно признаётся он, проникая рукой под её свитер и начиная вырисовать пальцем узоры на спине.       То, что Ран нихуя не в порядке, ясно как божий день. Он и сам не понаслышке знает, как сильно затрагивает чувства первая встреча с соулмэйтом; как вышибает клином все мозги; как боязнь быть отвергнутым превращается в помешательство.       А Рана соулмэйт отверг. И Риндо приходится лишь догадываться, что творится у него на душе.       Он вспоминает день, когда старший брат, промокший до нитки, приехал к ним домой и заявил, что встретил свою родственную душу, а после недолгого молчания добавил, что та сбежала. За всю свою жизнь Риндо никогда не видел у него такого бесцветного и пустого выражения лица. Будто весь мир для него резко потерял все краски.       — Ты веришь в то, что их связь действительно односторонняя? — Юкиджи трётся щекой об его рубашку, млея от приятных, граничащих с щекоткой прикосновений.       — Думаешь, Валейна солгала?       — Да нет, я не об этом… тем более, во лжи нет никакого смысла, потому что связь всё равно будет толкать её к Рану, что не укроется от него самого. Я совсем о другом… — она слегка ведёт головой, задумчиво рассматривая татуировку на шее мужа и подбирая правильные слова: — Возможен ли этот феномен вообще? Ты когда-нибудь слышал о таком? Я «гуглила», но нашла только какие-то третьесортные статьи и идиотские посты на форумах. По делу практически ничего.       — Я слышал только то, что связь может образовываться не сразу, некоторым людям нужно время, — бормочет Риндо, вспоминая разговоры знакомых.       — А если нет?       — Что «если нет»? — он переводит взгляд на Юкиджи, встречаясь с её светло-карими глазами, на глубине которых плещется тревога.       — Если связь всё-таки не образуется, то что тогда? Ран и так уже на грани, я, если честно, впервые вижу его таким. Мне всегда казалось, что из вас двоих — он менее вспыльчивый и осторожный.       — Так и есть, — кивает Риндо, вспоминая, как в драках именно он всегда бросался на рожон, когда Ран сначала анализировал ситуацию и действия противника, а уже потом переходил в наступление. — И отвечая на твой вопрос: я не знаю, что мы будем делать.       Признаться честно, ему совсем не хотелось думать о том, что будет, если Валейна продолжит отвергать Рана, но он уверен, что подобное дерьмо ничем хорошим не закончится. Одна лишь мысль, что с братом может что-то случится, ввергает его в чувство необъяснимого ужаса, потому что Ран для него — весь мир, заменивший ему родителей и друзей.       Не мать мазала его коленки зелёнкой в детстве. Не она засыпала с ним в обнимку, когда ему было страшно.       Не отец учил его постоять за себя. Не он вправлял ему вывернутые суставы после драк.       Всё это делал Ран. Он всегда был рядом; он вытаскивал его из любого дерьма; он поддерживал и ободрял.       И если станет необходимым, Риндо запихает Валейну Новак в мешок и притащит к нему, потому что ничему и никому не позволит причинить вред его брату.       Даже его соулмэйту.

***

      Ран нервно стряхивает пепел. Подносит сигарету к губам. Затягивается. Прислонившись спиной к кирпичной стене клуба, пялится в экран смартфона. Усмехается.       Поглядите-ка, в самом деле нашла.       Профиль Валейны пестрит разноцветными фотографиями различных локаций города Токио и всякого рода мелочей вроде стакана кофе на фоне высоток, круассана на белоснежной тарелке или веточки сакуры, зажатой меж тонких белокожих пальцев.       Он выдыхает кольца дыма и снова затягивается, пропуская через себя горький дым. Листает ленту.       Личных фотографий у Валейны всего четыре. Рану этого катастрофически мало, поэтому он жадным взглядом рассматривает каждую из них, подмечая малейшие детали: будь то маленькая родинка на скуле, золотое кольцо на указательном пальце или содранный бежевый лак на ногтях.       Последняя добавленная фотография датируется десятым сентябрём. Одетая в серую толстовку и чёрные джинсы Валейна сидит на белоснежном песке пляжа Ондзюку, пока волны океана позади неё переливаются в лучах закатного солнца. Тёмно-каштановые кудри, — мелкие, пружинистые, — закрывают правую сторону лица, левая же открывает вид на уголок улыбающихся губ и фиолетового цвета глаз.       Он не имеет ни малейшего понятия, в связи ли дело, но вся она — от кончиков пушистых ресниц и до трещин на розоватых губах, — кажется ему чертовски привлекательной.       «Моя. Только моя. Вся моя», — с придыханием думает, затягиваясь. Подобные мысли пускают волну жара по телу.       Ран шерстит каждую закреплённую историю, подмечая, что фигурируют в них всегда двое, — светловолосый парень и рыжеволосая девушка, — и заключает, что они её друзья. Он уже видел их, когда наблюдал за ней, сидя в машине на университетской парковке. Сначала они вышли с пар вдвоём, — Валейна и её подружка, — весело хохоча над чем-то, а потом между ними вклинился этот кусок говна и водрузил свои грязные лапы на плечи его, Рана, соулмэйта и этой низкорослой девчонки.       Если бы он не думал, к каким последствиям это может привести, то непременно сломал бы ему руку, а лучше сразу две. И ноги в придачу.       Он затягивается глубоко и удерживает дым в лёгких дольше обычного. Сигарета в его руках тлеет ужасно быстро.       В своих коротких историях Валейна всегда за кадром, но он слышит её голос: мягкий, приятный, чуть хрипловатый.       Смертельно хочется позвонить ей. И ещё смертельнее — увидеть, прикоснуться, сжать до хруста костей, искусать до кровавых отметин. Показать, что она принадлежит только ему и никому больше.       Ран выбрасывает бычок и подошвой ботинка растирает по асфальту. Выпускает дым в прохладный осенний воздух, скользит взглядом по улице, залитой солнцем. Через дорогу возле ресторана трётся побитый мальчишка, закутанный в грязное рваное тряпьё и просящий подати у безразличных бесцветных прохожих.       Номер Валейны в телефонной книге находится как-то сам по себе. Ран гипнотизирует взглядом чёрные цифры, словно они поведают ему нечто интересное и нажимает на вызов. Из динамика льётся четыре затяжных гудка, прежде чем абонент на том конце провода сбрасывает.       Лишь спустя восемь настойчивых звонков ему удаётся услышать заветный, но раздражённый голос:       — Прекрати, слышишь? Меня из-за твоих звонков чуть с лабораторной не выгнали!       — Так сложно отпроситься и взять трубку с первого раза? — насмешливо интересуется Ран, ковыряя носком ботинка трещину в асфальте.       — Что тебе нужно? Говори быстрее, у меня есть две минуты, чтобы вернуться в аудиторию.       — Ты свободна сегодня вечером?       На несколько секунд воцаряется молчание, прежде чем она выдыхает:       — Нет. Мне после пар на работу.       — Хорошо, довезу до работы.       — Сама дойду.       — Это был не вопрос, — отвечает Ран, твёрдо намеренный не дать ей сегодня слиться. Он ставит телефон на громкую связь и заходит в галерею, где открывает скриншот с расписанием её занятий. Хирано, работающий в организации клерком, а на досуге преподающий на полставки в её университете, услужливо достал его ему. — Судя по твоему расписанию, последняя пара заканчивается в 16:05…       Валейна его обрывает, гневно шипя:       — Ты меня плохо слышишь? Я. Дойду. Сама!       Ран вздыхает, прислоняясь затылком к кирпичной стене. Ему страсть как не хочется принуждать её, но Валейна Новак со своим блядским упрямством не оставляет выбора.       — Помнишь, что я говорил тебе о глупостях? — вкрадчиво произносит и, заслышав в трубке её нервное сопение, продолжает: — Тебе же не хочется, чтобы твои близкие пострадали? Поверь, мне не составит никакого труда достать адрес дома твоих родителей и наведаться к ним, ну скажем, — он таит дыхание, давая ей в полной мере осмыслить услышанное, — в следующую субботу?       Бессовестный блеф — он никогда не воплотит свои угрозы в жизнь: не сможет причинить ей настолько сильную боль, но Валейне об этом знать не следует.       — Это всё, что ты хотел мне сказать?       Слабая улыбка дёргает его губы, когда в её голосе он слышит дрожь. Безусловно, Валейна порывалась ответить холодно, бесстрастно, но под натиском его угроз выходит напуганное и нервное нечто. А ещё его соулмэйт, как и миллионы людей на планете, подвержен интересному, но банальному феномену: за её страхом всегда следует гнев, как защитный механизм для психики.       И желая лишний раз убедиться в этом, Ран напускно-мягким тоном выдаёт:       — Буду ждать тебя на парковке. Постарайся не задерживаться.       Валейна на его удочку клюёт до безобразия быстро и перед тем, как сбросить вызов, она выплёвывает как самое гнусное ругательство:       — Пошел к чёрту!       Тихий смех соскальзывает с его губ. Боги, характер его соулмэйта великолепен, а заведомо проигрышные попытки бороться с ним и того лучше. Честное слово, ломать её упрямство должно стать его новым хобби, правда, до тех пор, пока это не зайдёт слишком далеко. Он не намерен ждать вечно её благосклонности.       Донельзя довольный сложившейся ситуацией, Ран роняет телефон в карман брюк, чувствуя, как пьянящее чувство очередной победы над Валейной разливается внизу живота сладкой патокой.       Предвкушая их встречу, он уже представляет, как она, гордо вздёрнув подбородок, пройдёт по стоянке и сядет в его машину, сверкая своими фиолетовыми глазами так яростно, что у него захватит дух. Несомненно, Валейна изольёт на него яд, попросит оставить в покое и непременно заявит, что их встреча — ошибка, пока Ран будет наслаждаться её присутствием и мечтать о том дне, когда он сомнёт эти прелестные губы в поцелуе.       Она думает, что отсутствие пресловутой связи с её стороны что-то меняет; считает, что у неё есть выбор, но в реальности — это лишь сладкая розовая иллюзия, окутывать себя которой он ей позволяет. Валейна Новак не покинет его даже после смерти — догмат, который Ран успел сформировать в голове за то время, что знаком с ней.       Когда он возвращается обратно в кабинет, Риндо уже пялится в экран макбука, а Юкиджи допечатывает документы, видимо планируя наведаться в свой ресторан.       — Ну? — тянет она, стреляя в него загадочным взглядом.       — Что «ну»?       — Её профиль? Правильно я всё нашла?       — Ага, — Ран падает в кресло и открывает папку с накладными, до которых ему на данный момент нет никакого дела, но ебучая отчётность сама себя не сформирует. Какую бы они с братом преступную деятельность не вели в «Бонтен», ночной клуб не имел к этому никакого отношения и приходилось маяться с бумажками для налоговой.       Юкиджи, складывая документы в стопку, возмущённо вздёргивает брови и со всей вредностью выдаёт:       — «Ага»? И это все, что ты хочешь мне сказать после того, как я шерстила инстаграм до пяти, мать твою, утра?       — Тебя ж никто об этом не просил, — он пожимает плечами и шутливо добавляет: — Инициатива ебёт инициатора. Слышала когда-нибудь о таком выражении?       Риндо, печатавший текст и краем глаза следивший за их разговором, начинает тихо посмеиваться.       — Вообще-то «инициатива наказуема», — поправляет она, подходя к шкафу и снимая с вешалки свой песочного цвета плащ.       — Да мне похуй.       Юкиджи на его слова лишь снисходительно вздыхает. И чего с него, грубого и противного, взять? Ран Хайтани совершенно безнадёжен и неисправим, радовало хотя бы то, что с «перекура» он вернулся гораздо уравновешеннее и похожим на самого себя.       А этого им с Риндо вполне достаточно.       Беря распечатанные бумаги со стола и закидывая на плечо ремешок сумки, она прощается и чмокает Риндо в губы, прося его заехать за ней после работы.       — Юкиджи? — окликает её Ран, когда пальцы уже обжигает холод дверной ручки. Она поворачивается, сталкиваясь с ним взглядом. — Спасибо.       Ох…ну нихера ж себе!       Донельзя изумлённая, она с трудом выдавливает из себя кивок и выскальзывает за дверь. Садясь в такси, Юкиджи со смешком думает, что этот день, определённо, будет обведён красным цветом в календаре.       Ран Хайтани, оказывается, умеет благодарить.       На протяжении трёх часов Риндо украдкой наблюдал за братом. Ран вчитывался в строчки накладных, черкал размашистые подписи и копался в телефоне, ведя переписку с поставщиками, пока пальцы его отстукивали нервную дробь по столу, а глаза неустанно возвращались к стрелке настенных часов.       — Я так понимаю, поставка сегодня на мне, — говорит Риндо и, поймав озадаченный взгляд старшего брата, со смешком поясняет: — У тебя на лице всё написано, да и я слишком хорошо тебя знаю. Когда едешь к ней?       — Через час.       — Понял. Когда мне ждать с ней встречи?       — Понятия не имею, — вздыхает Ран, бросая плохо пишущую ручку в подставку и вытаскивая новую. Ему бы самому сначала наладить отношения с ней…       Проклятый час ползёт медленнее полудохлой черепахи. Из клуба Ран вылетает, едва не сбив новенькую официантку, а на место встречи приезжает за пятнадцать минут до окончания пар, черкая Валейне короткое «жду».       Парковка, расположенная с торца университета, ломится от дорогих машин всевозможных марок и моделей. Ставя свою под ветви раскидистого клёна, он мысленно замечает, что бизнес родителей Валейны явно процветает, раз они позволили себе оплатить обучение дочери в одном из самых престижных вузов Японии. Ещё сидя в кофейне, он заметил, что и шмотки у неё не дешёвые: сумка брендовая, пальто кашемировое, телефон, хоть и разбитый, но дорогой и последней модели, а на запястье золотой браслет.        Теперь же, зная обо всём, Ран задаётся вопросом: на кой хер ей работать, если семья в состоянии обеспечить ей безбедную студенческую жизнь?       Стыдно, будучи совершеннолетней, сидеть на шее у родителей?       Угнетает состояние зависимости от кого-либо?       «Скорее второе: она же гордячка до мозга костей», – прикидывает он в голове, наблюдая, как из-за университетского корпуса выплывают толпы студентов.       Ран замечает её в окружении косвенно знакомой ему рыжеволосой девушки. Они движутся по выложенной камнем дорожке и останавливаются возле деревянной лавочки, растянувшейся на клочке пожухлого газона прямо напротив парковки.       Он с каким-то придыханием наблюдает, как Валейна перебрасывает за спину свои кудри и обводит хмурым взглядом парковку. На мгновение выражение её лица проясняется, но, когда Ран моргает фарами, привлекая к себе внимание, тёмные девичьи брови сильнее сходятся на переносице, образуя глубокую морщинку.       Её невысокая курносая подружка что-то ей говорит, а после крепко обнимает и позволяет уйти, сама же остаётся стоять какое-то время, провожая взглядом Валейну. Ран быстро теряет к девчонке интерес: его внимание приковано лишь к соулмэйту.       Вцепившись пальцами в ремешок коричневой сумки, Валейна шагает между машин и весь её вид — от носков грубых ботинок и до кисточек фиолетового шарфа, — кричит о нежелании видеться с ним. Её нижняя губа закушена настолько сильно, что Рану мерещится маленькая капля крови, которую Валейна спешно слизывает языком, прежде чем снова вонзиться зубами в мягкую плоть.       Садясь в машину, она нарочито громко хлопает дверцей и шлёпает сумку на колени, вызывая у него снисходительную полуулыбку.       «Чертовски злая», — хмыкает он про себя. Чертовски злая, но ни единой эмоции не проскальзывает на её лице. Ему это не нравится.       Фруктовый аромат её парфюма, в верхних нотах которого слышится кокос и бергамот, расползается по салону машины. Ран с наслаждением тянет носом, подмечая, что Валейна отдалённо пахнет шоколадкой «Баунти».       — Привет, — выдыхает он, ощущая, как болезненные колючие путы, окольцевавшие лёгкие, распускаются перед присутствием соулмэйта. Ему словно бы становится легче дышать.       — Угу, — сухо кивает Валейна. Она настойчиво не смотрит на него, сверля взглядом приборную панель и поглаживая перламутровую пуговицу на своём тёмно-зелёном пальто.       — Как прошла лабораторная? — будничным тоном спрашивает Ран, без зазрения совести пялясь на её профиль: мягкий с плавными чертами и крошечной горбинкой на носу. Заправленные за уши волосы обнажают аккуратные витиеватые сережки с драгоценным камнем и короткий белёсый шрам на виске такой же, как и в его сне.       Он взглядом скользит к её губам, тронутым почти съеденным блеском.       — Нормально, — с неохотой отвечает она, пока по рассудку Рана полосует шальная мысль о том, как эти же губы прекрасно бы обхватывали его член. Он чувствует, как пошлые фантазии посылают в низ его живота горячую волну.       Блять…       Они молчат довольно долго, потому как Валейна, упрямо смотря перед собой, нетерпеливо выдаёт:       — Мы поедем или нет?       Невероятными усилиями он отводит от неё взгляд, чувствуя лютое неудовлетворение от того, что не может заглянуть ей в глаза.       — Не терпится избавиться от меня? — поддевает, лелея надежду спровоцировать её. Рану чертовски интересно, когда её напускное отчуждение даст трещину, явив истинные эмоции, которые, как он уверен, поглотят его без остатка.       — Да, — режет она безжалостно.       — Спешу тебя огорчить, но ближайшие два часа мы проведём вместе.       Её пальцы, ковырявшие сначала нитки на пуговице, а затем шильдик сумки, замирают.       Ну же, давай… покажи мне…       — Мы условились, чтобы ты просто довез меня до работы, — напряжённо отвечает Валейна, сжимая губы в полоску.       Посмотри на меня…       — Разве? — Ран притворно вздёргивает бровь. Валейна плотнее сжимает челюсти.       — Не знала, что у тебя провалы в памяти, — холодно, но уже с нотками раздражения.       — Я обещал довезти тебя до работы, но не говорил, что сделаю это сразу. Тем более, твой рабочий день начнётся только в шесть вечера.       О-о, да…       Валейна наконец поворачивается к нему. Выражение лица непроницаемо, но глаза, Боже, её пурпурные глаза сверкают так яростно, что у Рана перехватывает дыхание. На мгновение ему кажется, что её взгляд способен его убить.       Блять. Это лучше чем оргазм.       — И я бы хотела это время провести подальше от тебя, — она выделяет по слогам последние слова, желая донести до него истину.       — Какая жалость, что наши желания не совпадают, — рокочет он, донельзя довольный тем, как маска напускного безразличия даёт трещину.       Стремление послать его нахуй плещется в её глазах, но помимо него Ран видит и желание разбить ему лицо. Он считывает каждую эмоцию, наполняющую Валейну: раздражение, горечь, гнев, досада и страх. Последнее не позволяет ей осуществить задуманное, поэтому она отворачивается к окну и сжимает дрожащие губы добела.       Для Рана Валейна — открытая книга: охуительно интересная и упоительная.       Он выезжает с парковки и поворачивает на узкую дорогу, по обеим сторонам от которой растут клёны. Машина заворачивает за угол, оставляя позади себя клубы пыли и вихри закрученных багровых листьев; несётся мимо зданий, трещащих от большого количества человеческих существ.       Ран бросает неустанные взгляды на Валейну, она же в свою очередь старательно делает вид, что её здесь не существует. Её рука лежит на коленке, обтянутой чёрными капроновыми колготками, а ноготь большого пальца неосознанно сколупывает лак с указательного.       Ему страсть как хочется прикоснуться к ней. Ран плотнее сжимает руль, чувствуя, как крутит и выворачивает суставы. Он многое слышал о соулмэйтах, но никогда не верил, что связь может причинять почти физическую боль.       — На что это похоже? — спрашивал он у Риндо ещё в те времена, когда плёл две тонкие косы и не расставался с телескопической дубинкой.       Тогда едва минуло полгода как младший встретил соулмэйта.       Юкиджи ворвалась в их полную насилия жизнь настоящим ураганом, сметая привычный уклад к чертям собачьим. Рану Юкиджи не понравилась сразу, потому что своим присутствием она разрушала их целостность и пошатывала эмоциональное состояние Риндо. Её было слишком много, тогда как младшего брата становилось всё меньше.       — Да чёрт его знает, — отмахнулся тогда Риндо, но на мгновение всё же задумался и добавил: — Наверное, ты скорее весь мир разъебёшь до основания, чем позволишь разлучить вас. Мысль о том, что в один миг ты можешь лишиться возможности видеть и касаться её, причиняет тебе боль. Аж сука выворачивает наизнанку.       Ран тогда не придал значения последним словам, посчитав метафорой.       Оказалось, что это не метафора, а апогеем нынешней ситуации стала их односторонняя связь.       Останавливаясь возле пешеходного перехода, чтобы пропустить шумную толпу, он вновь поворачивается к Валейне, рассматривающей цветастую вывеску какого-то магазина.       — Даже не спросишь, куда я везу тебя? — нарушает Ран повисшую между ними тишину.       — Знание этого что-то изменит? — бормочет под нос, не удостаивая его ни взглядом, ни жестом.       — Нет.       Машина трогается с места, перестраиваясь в правый ряд для поворота.       — Тогда и незачем спрашивать. Мне всё равно отсюда никуда не деться.       — Рад, что ты понимаешь это, — со смешком добавляет он, забавляясь её попытками абстрагироваться от него.       — Сложно не понять, когда тебе угрожают убийством родителей и друзей.       — Вела бы себя нормально, не пришлось бы, — без труда отбивает её шпильку Ран. — И про убийство речи не шло. У тебя поразительный талант перевирать мои слова.       — О, это же кардинально всё меняет! — Валейна гневно всплескивает руками, едва не задевая его плечо. К сожалению, не задевая.       — Поверь, да, меняет. Есть весомая грань между угрозой убийством и другими способами воздействия.       Её пылающий злостью взгляд врезается в него и пробирает до самых костей.       — Издеваешься? Ты, блять, сам себя слышишь?       — Не матерись, — его выражение лица приобретает тень недовольства. Существует две вещи, которые Ран не терпит в женщинах: мат и курение — то, чем он промышляет с завидным постоянством.       — А то что? Снова будешь угрожать мне? — Валейна иронично приподнимает левую бровь.       — Вымою тебе рот с мылом, как раз флакон в багажнике валяется, — честно признаётся он, поворачивая направо и пропуская стайку старшеклассников, несущихся со школы.       На самом деле, Рану ужасно хочется добавить, что бы он ещё сделал с её ртом, чтобы посмотреть на раскрасневшееся не то от гнева, не то от стыда лицо Валейны, но посчитал, что увиденное будет слишком, в первую очередь, для него.       — Как же поебать, — не иначе как на зло выплёвывает она, когда он останавливает машину у пожелтевших насаждений, разделяющих проезжую часть и небольшой сквер.       Похуй. Он передумал. Чувство неудовлетворения Ран как-нибудь перетерпит.       — Ещё одно слово, и в твоём рту окажется что-нибудь другое, — тихим пугающим тоном обещает, не без удовольствия наблюдая, как глаза Валейны сначала округляются, а затем злобно прищуриваются.       В них — целый мир, наполненный спектром различных эмоций: злость, стыд, страх, презрение, сопротивление. Последнее выделяется особенно ярко, охватывая Рана ещё большим желанием сломить и подчинить. — Ты поняла меня?       Он нутром чувствует, как не одна тонна оскорблений дёргает её язык и с нетерпением ждёт ответа: повода, чтобы смутить Валейну ещё сильнее, несмотря на то, что понимает — ему тогда точно придётся прятать стояк за полами длинного пиджака, но соблазн поиграть с ней превыше всего.       Но к великому разочарованию она лишь коротко цедит:       — Поняла.       — Умница, — выдаёт издевательским-ласковым тоном, а затем мажет взглядом по наручным часам. Осталось полтора часа.       Ран отстёгивает ремень безопасности и бросает:       — Пошли.       — Куда? — с любопытством спрашивает Валейна, со всей настороженностью следя за его действиями.       — Тебе же всё равно, — он не упускает возможности поддеть её, но слыша усталый вздох, всё же решает смиловаться: — Перекусим, а потом отвезу тебя на работу. И предвидя твой отказ, предлагаю не разводить демагогию, иначе в противном случае я просто закрою машину, и мы просидим здесь не полтора часа, а пять — на твою работу мне, в общем-то, похуй.       — Я пойду, если ты позволишь мне оплатить свою часть счёта.       — Хорошо, — с неохотой соглашается Ран, подмечая, что Валейна Новак не может просто так взять и уступить: обязательно надо поставить смешной до безобразия ультиматум, который он при желании сотрёт в порошок. — Идём.