Аберрация чувств

      Стоянка полицейского участка почти пустовала.       Свет от двух фонарей поблескивал на капотах служебных автомобилей и бросал неровные тени под колёса.       Минато паркует машину у самого входа. Выключает музыку, сидит несколько минут, поглядывая на то, как ветер катает пустую банку из-под пива. Вздыхает, прикрывая глаза и вслушиваясь в стук дождя по лобовому стеклу.       В груди всё ещё ощущаются отголоски злости, а на внутренней стороне век словно выжжен образ Валейны, глядящей на него с мольбой и виной. Он зажмуривается до кровавых пятен в глазах, прежде чем вновь распахнуть их.       Пустая банка из-под пива уже укатилась куда-то под капот. Капли дождя стекали по лобовому стеклу кривыми потоками, размывая очертания полицейского участка. Свет горел лишь в двух окнах: на первом и третьем этажах, в остальных же — бездонная пустота.       «Впрочем, как всегда», — мысленно хмыкает Минато и натягивает на голову капюшон толстовки.       Он вылезает наружу, ёжась от холода. Шлёпая белыми кроссовками по лужам, поднимается по ступенькам и толкает тяжёлую дверь. Оперативный дежурный — молодой и краснолицый — сначала удивляется, но, узнав его, приветствует и пропускает через турникет.       Узкая скрипучая кабинка лифта — упаси господь застрять! Минато ненавидел замкнутые пространства — поднимает его на третий этаж. Кабинет отца, ютившийся в конце тёмного коридора, встречает его пустотой и белым светом ламп.       Отцовский стол, как обычно, завален бумагами и папками с делами. Полопавшееся кожаное кресло отвёрнуто в сторону другого, но менее загаженного стола, принадлежавшего его подчинённому — Наото Тачибане — парню не старше двадцати семи лет: худощавому, темноволосому, с серыми, точно бесцветное озеро, глазами. Наото казался Минато излишне серьёзным и чёрствым, но отец хвалил его за упорство и непревзойдённые навыки дедукции, благодаря которым полиции удалось раскрыть множество дел.       Минато подходит к столу отца. Поправляет накренившуюся именную табличку, гласившую: «Томура Тахакаси. Начальник отдела полиции по борьбе с организованной преступностью», пальцем очерчивает кнопки стационарного телефона и чувствует на коже крупицы пыли и пепла: отец любит курить в кабинете.       Рассматривая стопки сшитых дел, ровным рядом покоившихся на полках стеллажа, он думает о том, что в будущем его ждёт тоже самое: протёртое кресло, вереница не подписанных бумаг и пожизненная служба. Но Минато такая участь нисколечко не претила и уж точно не расстраивала, потому что он с детства мечтал стать детективом. Продолжить семейное дело, чтобы стать таким же, как отец или дядя.       Взгляд цепляется за детективную доску, обклеенную вырезками из газет и личных дел. Белое полотно вышивали красные нити, сходясь в заголовке: «Предполагаемая структура преступной организации «Бонтен» и расползаясь, словно аргиопова паутина: от смазанных фотографий — к именам и должностям, от сводки новостей — до возможных улик. И пометки. Много пометок. Но ещё больше исправлений:       «Сано Манджиро. Заместитель. Глава.       Акаши (Санзу) Харучиё. Глава. Заместитель главы?       Хитто Какучо. Неизвестно.       Акаши Такеоми. Неизвестно. Возможно отвечает за продажу огнестрела?       Хайтани Ран. Руководитель. Отдел: неизвестно.       Хайтани Риндо. Заместитель руководителя. Руководитель. Отдел: неизвестно.       Коконой Хаджиме. Руководитель.Предположительно казначей. Всё-таки руководитель?       Канджи Мочизуки. Предположительно руководитель спецотряда быстрого реагирования.       Численность: доподлинно неизвестно. Возможно наравне с «Ямагути-гуми» или больше».       Минато оглядывает фотографии если не в сотый, то в пятидесятый раз точно. Меньше всего их у Сано Манджиро — главы «Бонтен»: смазанные, где едва проглядывались его беловолосая макушка и худощавое телосложение. Поговаривают, что он ведёт затворнический образ жизни и редко появляется на людях.       А вот их казначей — Коконой Хаджиме — на публике мелькал часто, даже чаще остальных, потому и фото его занимали едва ли не треть доски. Причину этому Минато дать не мог, но выглядел тот до зубного скрежета вычурно: в дорогущих брендовых шмотках, с золотой серьгой в ухе, волосы его были выбелены, а на левом виске выбриты прямоугольники. Между последними зияла татуировка в виде карты колоды ханафуда. Впрочем, как и у всей верхушки «Бонтен», только местоположение у каждого разное.       Коконой Хаджиме напоминал Минато какую-то ящерицу, потому что тот почти на всех фото демонстративно показывал острый длинный язык. Разве что не разрезанный надвое.       Ран Хайтани — единственный из всех, кого Минато узрел, как это называется, воочию — был высок и хорошо сложен, от него веяло опасностью и высокомерием, но на смазанных фотографиях этого не проглядывалось: только его самодовольная рожа с хитро прищуренными глазами.       Он вскользь пробегается по остальным лицам, подмечая, что Риндо Хайтани почти копия своего старшего брата, а Харучиё Акаши выглядит так, словно вечно обдолбан: дебильная ухмылка да развесёлые глаза.       «И все, сука, как с обложки журнала. Он их специально что ли подбирал?», — недобро хмыкает Минато в тот момент, когда дверь кабинета открывается.       Уставший и осунувшийся — это первое, что он замечает, когда на пороге появляется отец, держа в руке кружку, а подмышкой — синюю папку. Цвет его лица почти сливался с серым костюмом, болтавшимся на его худощавой фигуре, как тряпка на швабре, а на впалых щеках проступала седая щетина.       — Минато? Какой сюрприз, — отец широко улыбается, от чего в уголках его выцветших голубых глаз собираются морщины.       — Привет, пап.       Добредя до стола, отец кладёт папку на край стола: среди открытого ноутбука, кипы бумаг, записок и прочей ерунды — то было единственное свободное место. Кружка с дымящимся кофе шлёпается сверху так, словно содержимое папки — сущий пустяк.       — Давненько ты не заезжал ко мне на работу, а уж домой-то и подавно, — он разворачивается к нему, упираясь поясницей в стол, — твоя мама обижается. Она была так рада перебраться в Токио. Всё говорила, что чаще с тобой видеться будем, а ты, вон, раз в пару месяцев заезжаешь к нам. Хоть бы один денёк на каникулах выделил.       — Да мне всё некогда было, — мажется, неловко пробегаясь пальцами по шее.       — Да уж, конечно, небось в баскетбольном клубе зависал, да по барам шастал.       Тут уж ему сказать было нечего, потому что свои каникулы Минато провёл если не в пьяном угаре, кувыркаясь с какой-то первокурсницей, то уж точно в спортзале.       — Ну, чего пришёл? Неужто из тоски по родному отцу?       Минато вздыхает. Неужели у него на лице всё написано? Он мажет взглядом по собственному отражению в оконном стекле и понимает — да, написано. По крайней мере, его брови были готовы слиться воедино от напряжения.       — У тебя какие-то проблемы? — он недобро прищуривается сквозь круглые окуляры очков. Складывает руки на груди — отец всегда так делает, когда разговор перетекает в тревожное русло.       — Не совсем у меня, — Минато поджимает губы, не до конца уверенный, стоит ли вмешивать в это дело отца, но потом одёргивает себя, вспоминая о высшей цели. — Дело в Валейне, она… встретила соулмэйта. Рана Хайтани.       — О, — только и выдыхает папа, но при этом совсем не выглядит удивлённым.       Минато подозрительно косится на него:       — Ты что, знал?       С Валейной у них были не настолько тесные отношения, чтобы отец мог быть в курсе последних событий. Всё их общение в Киото сводилось к вежливой беседе, когда они собрались у Минато дома.       — Подозревал, — кивает отец. Он тянется к кружке и подносит к губам. Делает маленький глоток, морщится, приговаривая какой дерьмовый кофе варит кофеварка в участке.       — Как это?       — Около двух недель назад я утверждал запросы для полицейского управления, чтобы они собрали данные для личных дел подозреваемых: домашний, родительский адрес, номера телефонов и прочая ерунда. Самостоятельно мы таким заниматься не можем — не в нашей компетенции, но ты и сам это знаешь, — он громко отхлёбывает кофе, — среди них был и запрос на Валейну Новак. Даже для иностранки у неё редкое имя, а в купе с фамилией… сам понимаешь. Её родители на редкость изобретательны, — отец усмехается, обнажая слегка желтоватые зубы, — так вот. Даже окажись Валейна каким-то неведомым образом в списках подозреваемых за преступление, думаю, я бы об этом знал, поэтому сразу заподозрил неладное. А вспоминая о том, кто её соулмэйт — всё встало на свои места.       — Ты не утвердил запрос? — бесцветным голосом интересуется Минато. Ему почему-то становится дурно.       — Нет, конечно.       Он сглатывает.       — Почему ты не сказал?       — А должен был? Или это бы что-то изменило?       Минато раскрывает рот, но вместо ответа из горла вываливается лишь немой выдох. Конечно, отец прав: знание того, что Ран Хайтани задействовал все свои связи, чтобы добраться до Валейны, ничего бы ему не дало.       Пытаясь переварить сказанное, он падает на стул возле стола Наото. Сгибается, потирая лицо ладонями, пока в голове, словно черви, копошатся две нелицеприятные мысли. Первая: даже несмотря на то, что личное дело Хайтани получить не удалось, он всё равно нашёл Валейну. Отсюда вытекают ещё два вопроса, на которые у Минато нет ответа: как? И где у «Бонтен» ещё люди? А вторая мысль: запрос формируется в полиции, в участке, где служит его отец, а это значит…       — В твоём отделе крыса, — поражённо озвучивает Минато свою догадку, глядя на отца сквозь пальцы.       Тот кивает.       — Мы уже выяснили кто, но уличить его в чём-то конкретном не можем.       — А запрос? Это не улика?       — Скажет, что ошибся, когда печатал, — он пожимает плечами и ставит кружку обратно на папку.       — Значит, тупик? — обречённо интересуется Минато, массируя виски.       — Как и всегда, сынок, — вздыхает отец, — как и всегда.       В кабинете воцаряется молчание, нарушаемое лишь стуком капель дождя по стеклу да работающим ноутбуком. Папа снова цепляется за кружку. Его отрешённый взгляд застревает где-то между дверью и высоким горшком с фикусом, который, наверное, уже лет сто никто не поливал, потому что вид у него был, мягко говоря, не очень.       — Валейна, как она, кстати? Как себя чувствует? — осторожно интересуется папа, глядя на светловолосую макушку Минато.       — Вроде нормально, — сипло отвечает, сжимая шею ладонями и пальцами надавливая на позвонки, — насколько вообще может быть нормально, когда твой соулмэйт преступник, состоящий в самой страшной группировке Японии.       — Бедная девочка, —качает он головой, — Марта и Стивен, наверное, с ума сходят.       — Её родители не в курсе. И у Валейны… всё сложно.       — В каком смысле?       Минато с хрустом разгибает спину и садится ровно. Пересекается взглядом с отцом, меж светлых бровей которого залегла глубокая морщина.       — Всё дело в связи. Я не знаю, как это объяснить, но её эмоциональная связь, словно не пробудилась. Валейна говорит, что ничего не почувствовала, когда встретилась с Хайтани. Она попросила его оставить её в покое, но тот отказался и преследует её. В общем, об этом я и пришёл поговорить с тобой. Ты можешь что-то сделать с этим?       — Ты хочешь знать, есть ли возможность привлечь его к ответственности? — отец чуть склоняет голову и глядит на него поверх съехавших на переносицу очков.       — Да.       — Он ей что-то сделал? Ударил? Применил насилие?       — Нет, не совсем, но в первую встречу Хайтани попытался похитить её.       — Это кто-то видел?       — Не знаю, но она говорила, что у неё были синяки на рёбрах.       — Что-нибудь ещё?       — Угрожал убить всю её семью, если она сбежит, но этого мало, да?       — Этого не просто мало, сынок, — снисходительно отзывается отец, — это ничто для того, чтобы привлечь к ответственности, а привлечь к ответственности такого как Ран Хайтани практически невозможно. Слишком много связей в верхушке. Да, и доказательства, признаться честно, невесомые. Дело закроют, даже не успев донести до суда.       — А за преследование? — цепляется Минато за призрачную надежду. Он вспоминает, как две недели назад смеялся над Кику, обвиняя её в наивности и слепой вере в правосудие, когда сам сейчас полнится не меньшей наивностью и верой в собственного отца.       — Она может прийти написать заявление, но…       — Но оно ничего не решит. Я понял, — кивает, пиля взглядом детективную доску. Он заостряет внимание на вырезке из газеты об убийстве женщины двухлетней давности и, сглатывая, спешит озвучить вспыхнувшую мысль:        — А если… если он причинит ей вред? Весомый вред, который позволит уличить его? Тогда возможно будет что-то сделать?       — Минато, боюсь, даже если её убьют, мы вряд ли что-то докажем. Обставят, как несчастный случай: сбила машина, выпала из окна или вовсе совершила самоубийство. Таких случаев полно, вон, видишь ту верхнюю полку? — он тычет пальцев в стеллаж, ломящийся от папок. Минато кивает. — Все эти дела закрыты по причине отсутствия состава преступления, когда в каждом из них есть огромное количество несостыковок. Но высшее начальство посчитало, что этого недостаточно. Понимаешь, к чему я клоню?       Ответом ему служит лишь очередной молчаливый кивок. Конечно, Минато понимает, он ведь не идиот и не слепой. Влияние «Бонтен» за последние годы разрослось так далеко, что их люди проживали на всей территории Японии и даже заседали в государственных органах.       «Покончить с ними нам поможет только чудо или кто-то другой», — размышляет он, наблюдая, как отец легонько тарабанит пальцем по столешнице.       Сам же Минато, по привычке, заламывает пальцы, собираясь с мужеством. Он ещё по дороге сюда решает, что попробует зайти издалека — прощупать почву перед тем, как натолкнуть отца на новую и, как ему казалось, беспроигрышную идею. В конце концов, когда Минато решил отправиться в полицейский участок, то уже предполагал, что разговор о привлечении Хайтани к ответственности лично зайдёт в тупик. Дураку было ясно, что ловить здесь нечего, но было кое-что ещё…       Щёлкнув суставом пальца, он осторожно интересуется у отца:       — Есть какие-нибудь новые зацепки? Может быть, Наото что-то нашёл?       Тот перестаёт отбивать ритм и необычайно строго произносит:       — Даже, если и что-то есть, тебя это не касается.       — Я понимаю. Просто я к чему спрашиваю, — он мнётся пару секунд, — раз уж так вышло, что они соулмэйты, и старший Хайтани теперь будет ошиваться рядом с Валейной, то я, мы бы с ней могли помочь?       — Исключено, — резко отрезает отец, — Да и чем ты, мальчишка, сможешь помочь? Полиция годами борется с влиянием «Бонтен»: мы ищем лазейки, свидетелей, внедряем к ним людей, но всё бестолку, потому что их раскрывают ещё до того, как они донесут всё нам. Лишь твоему дяде, по счастливой случайности, удалось раздобыть те крупицы информации, что есть у нас сейчас, но и он поплатился за это. И неужели ты и впрямь думаешь, что Ран Хайтани так глуп, что позволит себе промашку даже рядом с Валейной?       — Он не сможет вечно держать её вдали от своих дел. Рано или поздно что-то всплывёт.       — Минато, перестань! Ты что умом тронулся? Дело «Бонтен» вообще не твоя забота! — обрубает отец. — Твоя обязанность прилежно учиться и поменьше расстраивать свою мать, но никак не играть в крутого полицейского, которым, ты, к слову, ещё не стал!       — Но ты сам когда-то говорил, что «Бонтен» возможно уничтожить только изнутри, — бросает в него заранее заготовленным возражением. — Валейна — наш шанс, никто другой не будет так близок к ним, как она! Ты же понимаешь это не хуже меня!       — И ты готов использовать её? Подвергать опасности?       — Нет! Конечно, нет! — горячо восклицает Минато. — Я уверен, что она сама согласится помочь, ведь Валейна не раз говорила, что никогда бы не хотела связывать свою жизнь с таким соулмэйтом. Она — ключ к раскрытию дела, а мы — её спасение от Рана Хайтани!       Отец вдруг как-то натужно вздыхает. Снимает очки, достаёт платок из нагрудного кармана пиджака и принимается усердно натирать круглые стёкла.       — Я не могу позволить тебе участвовать в расследование, потому что, во-первых, ты, как я уже сказал, всего лишь мальчишка, у которого ещё молоко на губах не обсохло, — Минато резко подскакивает со стула, порываясь возмутиться, но тот жестом осаждает его, громко восклицая: — Нет, молчи и слушай, когда старшие говорят! Во-вторых, я никогда не подвергну тебя, моего единственного сына, такой опасности. И, в-третьих, ты правильно сказал — они соулмэйты, а значит, рано или поздно, связь Валейны даст о себе знать, потому что иного просто не предусмотрено.       — Но вы с мамой…       — Мы с твоей мамой — другой случай, который редко, но случается, как и то, что не все соулмэйты образовывают эмоциональную связь, но случай Валейны… история просто не знает таких примеров.       — Ты не жил вечность, чтобы утверждать наверняка.       — Не жил, — соглашается отец, нацепляя очки обратно на нос, — но и исключать такой исход мы не можем. Я не могу. Потому что, когда это произойдет, и Валейна поймёт, кем ей приходится Ран Хайтани — она встанет на его сторону. Она уже не сможет смотреть на него трезвыми глазами, потому что связь будет диктовать ей идти за ним, а ему — за ней. Случись так, что ей придётся сделать выбор между ним, своей семьёй и друзьями — она выберет его. Поверь мне, сынок, так оно и будет, потому что связь между соулмэйтами — вещь страшная и могущественная, не нужно её недооценивать, особенно, когда ею связаны люди такого круга, как Ран Хайтани.       Минато, невольно сжав руки в кулаки, громко выкрикивает:       — Да откуда тебе знать о связи соулмэйтов, когда ты сам никогда с ней не сталкивался?       — Не смей повышать на меня голос, — отец окидывает его холодным взглядом. — Я служу в полиции всю жизнь и повидал многое. Случаев, когда один из соулмэйтов оказывается преступником — вагон и маленькая тележка, а неизменно в таких делах одно: кто-то всегда принимает сторону другого и чаще всего эта сторона незаконопослушная, — нравоучительным тоном заключает он, складывая и убирая платок обратно в карман. — И к тому же, — поднимает палец вверх, — не обязательно быть курицей, чтобы понять, что яйцо — тухлое.       Минато, плюхаясь задницей на край стола Наото, только угрюмо буркает:       — Дурацкое сравнение.       — Зато ты меня понял. Понял же?       — Да понял, понял, — закатывает глаза.       Под ложечкой засосало. Он, почему-то, был уверен, что отец — решительный и местами даже циничный — его идею не отвергнет, потому как минуло уже полгода со службы в столичной префектуре, а он всё ещё по уши зарыт в дело о «Бонтен». Не так, конечно, как Наото Тачибана — тот вообще помешан, — но участия его, как начальника отдела, хватало. И он не раз говорил, как ждёт того дня, когда полиция их уничтожит, дав всей Японии спокойно вздохнуть.       — А Валейна? А как же дядя? — он надеется сыграть на чувствах.       — А что твой дядя? Он сам выбрал этот путь, который в итоге его же и погубил. Он знал на что шёл, знал, как «Бонтен» немилосердны к предателям и информаторам, — глухо отзывается он, — а что до Валейны… здесь уже ничего не попишешь. Ни ты, ни кто-либо другой не может изменить то, что она соулмэйт Хайтани.       — Но она мой друг, — он неосознанно сжимает пальцами край стола.       — Кику тоже твой друг, но ради неё ты не лезешь в пасть ко льву.       — Кику — это Кику, а Валейна… с ней всё по-другому, понимаешь? У нас будто особая взаимосвязь: она всегда понимает меня с полуслова, иногда даже озвучивает мысли, которые долго вертятся в голове — словно читает их! Ей каким-то образом удаётся предугадывать моё состояние, как если бы она чувствовала мои эмоции. Валейна… она другая, понимаешь, пап? — повторяет он вновь.       Но Томура Тахакаси не понимает, потому что Валейна Новак мало чем отличалась от других девушек: она жила по соседству, так же, как и другие дети много смеялась и плакала, разбивала коленки, ходила в школу и не выделялась ничем, кроме иностранного имени и европейской внешности. Может в этом всё дело? В том, что для Минато Валейна Новак — сродни диковинки? Он мог бы запросто списать всё на простое влечение, но понимает — то ложь. С детства сын мог без умолку болтать о ней, смеясь над нелепыми привычками и повадками, но его голос никогда не звучал издевательски — только тепло и восхищённо. Порой настолько восхищённо, что Томура иногда пугался, не понимая, как можно взахлёб рассказывать о том, как Валейна все свои заметки пишет на руках? Что в этом таком необычного? Миллионы людей так делают.       А теперь, кажется, понял. И его это совсем не обрадовало.       — … иногда мне кажется, что мы соулмэйты, а метки на наших руках — ошибочны, — заканчивает Минато свой монолог, который Томура благополучно прослушал.       — Но вы не соулмэйты, а Валейна, как бы ты не отрицал, принадлежит Рану Хайтани, — горестно вздыхает, думая о том, как смог допустить и не заметить болезненную привязанность сына.       — Она не его собственность, чтобы принадлежать ему!       — Да какая, к чёртовой матери, разница? Собственность — не собственность! Сути это не меняет! — восклицает он, но через пару секунд спокойнее добавляет: — Твои чувства к дочери семьи Новак до добра не доведут.       — Я не влюблён в неё!       — Не влюблён. Ты одержим ей, — безжалостно рубит и мысленно произносит: «А это гораздо страшнее, чем если бы ты просто влюбился в неё».       Томура допивает свой уже остывший кофе и со стуком ставит чашку на край стола. Смотрит на сына, жующего нижнюю губу и утомлённо произносит:       — Минато, я настоятельно прошу тебя пересмотреть своё отношение к Валейне и не лезть в дело «Бонтен». В противном случае, я заберу документы из университета, и ты уедешь учиться в Киото. Ты понял меня?       — Понял.       — Вот и прекрасно, — выдыхает он и падает в кресло, прикрывая лоб рукой. — Уже поздно, езжай домой.       — А ты?       — А я работать.       — Мама, наверное, в восторге от твоего перевода и новой должности, — саркастично отзывается Минато, застёгивая кожаную куртку.       — Так вот загляни к ней и узнай! Бесстыжий мальчишка, в голове у тебя только ветер! Какой тебе «Бонтен», когда ты матери родной забываешь позвонить?       Минато, выходя из кабинета, на это только закатывает глаза.