Аберрация чувств

      Валейна засыпает ближе к четырём часам утра, а до этого всю ночь ворочается с бока на бок, пьёт воду на кухне и шатается по квартире как неприкаянная. Задремать ей удаётся только на диване в гостиной под какой-то ужастик, но в девять утра на пороге появляется Минато. В затасканном свитере, с небрежным пучком волос и стеклянными от недосыпа глазами.       Он протягивает упаковку её любимых малиновых моти и тихо сообщает:       — Я приехал извиниться.       — Сейчас девять утра, — Валейна косится на часы, висевшие на стене.       — Знаю, просто не утерпел. Впустишь?       Валейна, половину ночи вытаскивающая из себя мысли о том, что лучше Минато будет обижен на неё, чем лежать с разбитым лицом в больнице; лучше он расстроится, чем Хайтани переломает ему руки; да хоть бойкот ей объявит — это всяко лучше того, что с ним могло бы произойти, кивает и позволяет войти.       Она забирает у него моти и жестом приглашает на кухню. Ставит чайник, в отражении которого замечает своё заспанное лицо и спутанные кудри.       — Пойду приведу себя в порядок, — глухо сообщает.       Минато только кивает, провожая взглядом её фигуру. Решает помочь и достаёт из настенного шкафа кружки. Ей сыплет кофе — две ложки без горки, себе — зелёный чай. Достаёт сахар, зная, что Валейна жрёт его тоннами.       У него немного дрожат руки, — Минато и сам не понимает почему так волнуется, может всё дело в том, что ему было страшно говорить с ней об этом? Боялся отказа?       — Чего не позвонил? — он вздрагивает от звука её голоса и чуть не проливает кипяток мимо бокала.       Его взгляд приковывают её длинные кудри, разметавшиеся по плечам, возрождая в памяти первый день летних каникул средней школы: сидя на спортивной площадке, он плёл ей косу — волосы у Валейны тогда были ещё длиннее и кудрявее, мягкие, но такие непослушные, — а мальчишки над ним смеялись и тыкали пальцем. Придурки. Знали бы они, как долго она любовалась собой в зеркало. И как улыбалась.       В старой толстовке брата и растянутых спортивных штанах Валейна смотрится смешно и мило. Ноги, правда, босые — как и всегда, а потом заболеет и будет отмазываться, говоря, как ненавидит носить дома тапочки и носки, мол, гадкое ощущение и вообще — это не из-за босых ног.       «Какая же ты странная», — хочется вздохнуть ему, но вместо этого он протягивает Валейне кружку с кофе и нагло лжёт в лицо:       — Да не знаю. Не сообразил как-то.       Она лишь вздёргивает брови, но ничего не говорит. Садится за стол, Минато — напротив, складывая руки в замок. От внимания Валейны не укрывается то, как он бегает глазами по кухне, делая вид, что рассматривает то фотографии и заметки, прилепленные к холодильнику, то набор полотенец, висевших над мойкой.       «Он никогда не приезжает без звонка и уж тем более утром», — она закусывает кончик большого пальца, пока мысли крутят узлы подозрений.       — Как ты? — спрашивает он. — Как прошёл вечер? Хайтани не сделал тебе ничего… плохого?       Валейна, проглотив лезущие наружу вопросы, кратко пересказывает ему события вчерашнего вечера, но подробности опускает — больше такую ошибку не допустит. Она вообще решает, что перестанет рассказывать обо всём подряд, потому что Минато слишком вспыльчив и в запале может вляпаться в какое-то дерьмо.       — Прости за то, что причинил тебе боль, — он смотрит на синяки, выглядывающие из-под рукава толстовки. — И за то, что поставил тебя перед таким выбором, зная, что у тебя его и нет. Я так разозлился, нёс херню, просто этот Хайтани вел себя так, словно он царь и бог на этой ебучей парковке. Ты бы видела, с каким самодовольством он смотрел. Честное слово, Валейна, я бы точно прописал ему в ебало, если бы ты не остановила меня.       «Как в воду глядела», — Валейна, дуя на горячий кофе, только беззвучно усмехается. Кажется, она знает его настолько хорошо, что ей в пору писать о нём биографическую книгу.       — Извиняться в ответ я не буду, — выждав паузу, серьёзно говорит она. — Я накричала на тебя, чтобы привести в чувство, иначе всё бы закончилось печально. А мне, знаешь ли, совсем не хочется оправдываться перед твоими родителями и объяснять, почему ты влез в драку.       — Мне и не нужны извинения, — он слегка улыбается и немного погодя со смешком добавляет: — Отец бы прибил меня, если бы узнал, что я с кем-то попиздился, да ещё и на университетской парковке.       — И с Хайтани, — вторит Валейна и откусывает моти.       — Ну, тут вообще пиздец, — они смеются в один голос, и Минато на мгновение замирает, любуясь тем, как тонкие морщинки растекаются в уголках её глаз. Какая-то бессильная тоска скользит по позвоночнику, и он передёргивает плечом, чтобы поскорее избавиться от этого чувства.       Они болтают, казалось бы, целую вечность: перебрасываются шутками, обмениваются колкостями и можно было бы подумать, что на этом всё: мир, дружба, жвачка. Они снова могут плести друг другу косички и смотреть сериалы, но Валейна ещё с порога замечает неладное.       Он никогда не извиняется первым — слишком упёртый, слишком горделивый. Он никогда бы не припёрся в такую рань: на пары-то с горем пополам встаёт, а заставить его признать вину сложнее, чем достать перо из задницы полярной совы. И он бы никогда не стал так нервничать из-за простых извинений, даже если делал это последний раз в далёком детстве.       Что-то не так…       Они сталкиваются взглядами. У Валейны под кожей начинает ворочаться дурное предчувствие, а оно ещё никогда её не подводило.       Что-то не так.       Минато не выдерживает — взгляд отводит первым. Он принимается складывать салфетку в какую-то геометрическую фигуру.       — Зачем ты приехал на самом деле? — спрашивает Валейна, пропуская ненужные прелюдии.       Вместо ответа Минато усмехается, отшучиваясь:       — Порой меня пугает твоя проницательность.       — Просто у тебя на лице всё написано.       — М, — уголки его губ дёргаются в слабой улыбке, прежде чем вновь опуститься.       Минато, облизывая пересохшие губы, с поразительной медлительностью разрывает эту чёртову салфетку. Тишина между ними почти искрится от напряжения, частички которого жалят Валейну похлеще пчёл.       — Мне нужна твоя помощь, — сообщает он спустя мучительные минуты ожидания.       — Какая? Что-то с учёбой? Нужно договориться с преподом?       — Нет.       — Тогда с чем? Чёрт возьми, Минато, я постарею быстрее, чем ты расскажешь! Что случилось?       — У меня есть одна идея, и она касается «Бонтен»… — он видит, как тёмные брови Валейны сходятся на переносице, и это выражение лица обычно говорит о том, что она уже готова пойти в отрицание. Минато набирает в грудь побольше воздуха и выкладывает всё как на духу, чтобы не дать ей и шанса возразить.       Она смотрит на него широко распахнутыми глазами, ультрафиолет которых подобен кислоте, разъедающей его уверенность. Неужели он ошибся или что ещё хуже — опоздал? Могло ли что-то поменяться за сутки?       «Но она бы сказала… Сказала же?».       — Я думаю, что это дерьмовая идея, — с трудом выдавливает Валейна из себя. Моти, который она пережёвывала, стал похож на резину и застрял мокрым комом в горле.       — Почему? — хмурится Минато и продолжает, совсем не замечая, как сереет её лицо: — Тебе ведь даже не придётся ничего делать. Рано или поздно Хайтани посвятит тебя в дела «Бонтен». Поговаривают, что жену младшего видят в этих кругах, а значит и у тебя будет возможность.       Валейна давится. За удушающим кашлем она не слышит, что ещё говорит Минато, а в голове у неё дребезжат обрывки сказанных ранее слов и каждое хуже предыдущего. Она всегда знала, что Минато изобретателен, но в этот раз он переплюнул даже самого себя.       «Как? Как ты до этого додумался?» — хочется заорать ей, пока он заботливо стучит ей по спине.       — В порядке? — он склоняется к её лицу и убирает мешающие пряди за спину. Валейна сдавленно кивает, потирая першившее горло. — Я понимаю, что это опасно и тебе, наверное, нужно время, чтобы подумать.       — Опасно? Ты ебнулся? — она таращится на него, сидящего возле её стула на корточках. — Пытаться обвести вокруг пальца Рана Хайтани, чтобы выведать компрометирующую информацию о «Бонтен» не просто опасно — это самоубийство!       — Ничего вынюхивать не нужно, — он выдерживает паузу, тупя взгляд куда-то на её колени. — Просто ты говорила, что планируешь сбежать от Хайтани за границу, но до конца семестра почти полгода. И я подумал…       — Подумал, что я захочу стать агентом «А. Н. К. Л»? — язвит Валейна. — Или решил, что эти полгода я планирую провести, готовя ему блинчики по утрам и ночуя в его спальне? Ты издеваешься, Минато? Вчера ты готов был разорвать Хайтани на куски, а сегодня говоришь мне подобраться к нему поближе? У вас с Кику что — раздвоение личности?       — Причем здесь Кику?       — Вы говорите сначала одно, а потом другое.       Минато тяжело вздыхает и возвращается на место. Пальцами трёт виски, кидает взгляд в окно, за которым серость и холод.       — Я не прошу тебя строить из себя влюблённую и спать с ним, — он морщится от собственных слов, — но раз уж так получилось, что вы соулмэйты, и есть хотя бы маленький шанс на то, что может всплыть какая-то информация, то почему бы не попытаться? Ты же сама говорила, как сильно хочешь от него избавиться, а сейчас лучшая для этого возможность.       — Наличие соулмэйта ещё не делает из Хайтани слепого и тупого, чтобы обсуждать при мне вопросы, которые могут изобличить всю организацию. Как я и сказала — эта идея дерьмо.       — А если он не солгал? — Минато словно не слышит её, продолжая хвататься за варианты. — Если он говорил правду обо всех своих угрозах? Что тогда? Я вот не особо верю в то, что Хайтани не побрезгует убийствами, чтобы удержать тебя подле себя.       Она думала об этом ночью, — заставляла себя думать, — но ни к чему стоящему не пришла. Уцепилась за свой план, как утопающий за спасательный круг, и почему-то решила, что он обязательно сработает. Во всяком случае, Валейна надеялась на это.       «Ничего тогда не будет. Я просто буду привязана к нему навсегда», — ей не хватает смелости, чтобы произнести эти слова вслух. Они подобны петле, затягивающейся на шее. Больной. Удушливой. Безысходной.       — Ты же сама понимаешь, что не сможешь скрываться от него вечно. С каждым годом «Бонтен» лишь сильнее наращивает своё влияние, кто знает, может у них уже за границей есть свои люди. Когда-нибудь Хайтани найдёт тебя, — Минато осекается и вдруг накрывает её ладонь своей. Валейна вздрагивает от того, насколько горяча его кожа по сравнению с её — ледяной, покрытой потом. — Послушай, Валейна, мы ведь можем раз и навсегда покончить с «Бонтен». Только представь, сколько жизней будет спасено? Сколько преступлений предотвращено? В наших руках есть возможность всё изменить, понимаешь? Чёрт, да мы, блять, в историю войдём!       Валейна слушает его и невольно вспоминает всех тех продавцов в бутиках, которые пытаются впарить тебе откровенную чушь. Их речь всегда хорошо поставлена, они используют всевозможные фишки и трюки, чтобы ты не смог уйти с пустыми руками. Особенно они любят визуализовать, приговаривая: «Представьте себе…», «А что, если.?». Вот и Минато, воодушевлённый собственными речами, выглядел абсолютно так же.       Только в отличие от него, Валейна не грезит подвигами и не мечтает войти в историю, как великий детектив. Ей вообще история не нравится, но это так — мелочи по сравнению с тем, что они обсуждают. Она на дипломата-то пошла учиться только по совету родителей, а не потому что хотела стать Бенджамином Франклином. А освобождать страну от плохих парней, воображая себя Жанной д’Арк, и вмешиваться в дела преступной организации совершенно не вязалось с её концепцией о нормальной жизни.       Валейна тяжело вздыхает и вытаскивает свою руку из-под его. Встаёт, чтобы заварить себе вторую чашку кофе. Не то чтобы ей хотелось его пить — скорее скрыться от глаз Минато, полнившихся такой надеждой, что становилось не по себе. Как-то мерзко и стыдно.       Но за что, простите, ей должно быть стыдно? За то, что не хочет брать на себя такую ответственность? За то, что выбирает себя, а не какую-то призрачную великую цель? Одно дело помочь человеку, потерявшему сознание, когда все проходят мимо, а другое — втереться в доверие к одному из руководителей преступной группировки, чтобы потом сдать его и всю эту шайку. Масштабы немножко иные, нет?       «Да и чхать я хотела на эту великую цель! Я что, чёрт возьми, спаситель какой-то? Козёл отпущения? Как там вообще говорят? Моя хата с краю — ничего не знаю? — Валейна закусывает губу, помешивая сахар. Глядит в окно, за которым снова пошёл дождь. — Даже, если вообразить, что у меня всё получится и верхушку арестуют, кто сказал, что их не отмажут? Что со мной сделают, если все они окажутся на свободе? Что Хайтани со мной сделает? Да, он линчует меня нахрен!».       У Минато звонит телефон. Валейна, чьи мозги закипали от мыслей, пропускает добрую половину разговора мимо ушей и оборачивается только тогда, когда слышит звук отодвигающегося стула.       — Мне пора. Симидзу перенёс тренировку на сегодня, — недовольно сообщается он, кладя ключи от машины в карман спортивных штанов.       Валейна душит облегчённый вздох, боясь, что Минато неправильно её поймет. Ей не хотелось, чтобы он уходил, но и поддерживать этот ужаснейший разговор больше не было никакого желания.       — Скоро соревнования? — любопытствует Валейна в надежде перевести тему. Она делами баскетбольного клуба никогда не интересовалась, но на всех мероприятиях присутствовала — ради Минато.       — Через месяц. Придёшь?       — Конечно.       Минато на её ответ широко улыбается. И пусть их разговор пока что зашёл в тупик, он рад, что хотя бы в этой части их жизней ничего не поменялось.       Валейна провожает его до прихожей, где он обувается и затягивает её в свои медвежьи объятия. Она утыкается носом в мягкую ткань свитера, вдыхая аромат порошка и ощущая, как в груди распаляется тепло и тоска. Каждый раз, когда Минато обнимает её, она вспоминает брата и его такие же тёплые и крепкие объятия, дарящие иллюзию безопасности.       Но Стефана больше нет рядом, и скорее Валейна уедет к нему, чем он сам вернётся в родную страну. Япония, с каждым годом всё больше утопающая в промышленном смоге и бесконечных небоскрёбах, им обоим никогда не нравилась. Стефану так уж точно.       — Пожалуйста, подумай над моими словами, — шепчет Минато ей куда-то в висок.       Валейна отстраняется, устало опираясь бедром о тумбу. Даже не знает, что хуже: когда Минато обижается и неделями с ней не разговаривает или когда излишне много болтает?       «Когда уговаривает», — зло усмехается, но вслух, конечно же, произносит иное:       — Пойти на это — значит подписать себе смертный приговор.       — Полиция защитит тебя.       — От всех не защитит, — вздыхает Валейна. — У «Бонтен» слишком много сторонников, всех вы посадить не сможете, кто-то пойдёт мстить за своего главу.       — Просто подумай, ладно? — он чуть склоняет голову. — Вдруг Хайтани не солгал о своих угрозах? А мы с отцом, в свою очередь, сделаем всё, чтобы защитить тебя от всех этих уродов.       — Он в курсе этой авантюры? — удивлённо спрашивает Валейна, цепляясь рукой за свой локоть.       — Я вчера к нему заехал. Он, конечно, не обрадовался, но согласился с моей теорией. Папа ведь, как никто другой, понимает необходимость уничтожения «Бонтен». И, к слову, — он вдруг замолкает, словно гадает стоит ли рассказывать, — в полицию поступал запрос на тебя… на сбор данных, но ты не переживай — отец отклонил его. Поэтому, подумай, ладно? В наших руках это всё закончить, — повторяет, наверное, в тысячный раз.       — Ладно, — соглашается, ничуть не удивлённая его словами — устала удивляться, изумляться и всё в таком духе. Она и так предполагала, что Хайтани начнёт искать её.       А над идеей Минато Валейна подумает, обязательно подумает — сломает себе весь мозг, пока будет размышлять о том, как доказать ему насколько эта идея плоха, глупа и самоубийственна. Нужно лишь немного подождать, пока пламя в его груди поутихнет и взгляд прояснится, а там, возможно, Минато и сам поймёт, что придумал откровенную дрянь.        А сейчас она кивнёт и сделает вид, что согласна, иначе он продолжит её уговаривать и не приведёт это ни к чему, кроме ссоры.       — Минато? — окликает она его уже на лестничной клетке. Поймав взгляд голубых глаз, Валейна просит: — Пожалуйста, пообещай, что не будешь никуда лезть и пытаться решить что-то сам.       — Без тебя я ничего не смогу сделать.       — Всё равно пообещай, — настаивает она, держась за ручку двери. Её никак не отпускает это предчувствие того, что предчувствовать совсем не хотелось.       Он закатывает глаза.       — Хорошо, обещаю.       — Спасибо, — шепчет, когда он уже скрывается за лестничным пролётом.       Валейна закрывает дверь, щёлкая замками. Стоит ещё пару секунд, задумчиво пялясь в собственное отражение в зеркале. Пытается в тишине переварить всё то, что сказал Минато и с досадой приходит к выводу, что в некоторых моментах он прав. Но! Лишь в некоторых. В частности это касается её тупейшего плана побега, над которым она ещё даже не думала. Да и как ей вывести Хайтани на чистую воду?       Возвратившись на кухню и ополаскивая кружки, Валейна начинает размышлять вслух:       — Даже если я спрошу у него напрямую, то смогу ли распознать ложь? Какой Хайтани, когда врёт? — она закусывает губу, понимая, что не имеет ни малейшего понятия. — Либо он начнёт язвить и увиливать, либо снова возьмёт меня на слабо, так? А вдруг я не пойму? Попробовать разозлить его? Бля, нет, хуевая идея. Он же меня по стенке размажет. — Валейна берёт со стола упаковку из-под малиновых моти и грустно вздыхает: — Кажется, вы перестали быть моими любимыми.       Комкая упаковку, она выбрасывает её в мусорное ведро. Начинает протирать стол от крошек.       — А вдруг Минато окажется прав? Но даже если вообразить, что я соглашусь, то втереться в доверие к Хайтани у меня вряд ли получится. Он раскусит меня и придушит голыми руками прямо на месте. А довериться настолько, чтобы не скрывать свои дела… — она моет руки и вытирает их об полотенце. — О, блять, да на это может уйти как полгода, так пять лет. И мне что, придётся всё это время быть с ним? Это же жить вместе, спать и… — она захлопывает рот, понимая, что её понесло.       Нет. Нет. Нет. Идея действительно дерьмо. Она никогда на такое не согласится. Нет. Нет. Она лучше растратит все нервные клетки на то, чтобы уговорить Минато не лезть, чем пойдёт на это.       Перед тем как пойти в гостиную, чтобы вздремнуть, Валейна глотает две таблетки цитрамона — снова башка разболелась.        Спотыкаясь об подушку, валяющуюся на полу, она оглядывает весь тот срач, что успел скопиться за неделю, и громко стонет:       — Опять убираться. Как же ненавижу, господи-боже мой!       И снова спотыкается, но уже об край ковра, и падает в ворох подушек и одеяла на диване.       — Сука! Выкину тебя!

***

      С момента их разговора проходит две недели. За это время Валейна успевает поучаствовать в конференции, поприсутствовать на двух тренировках баскетбольной команды, досмотреть «Американскую историю ужасов» и выпить двадцать одну чашку кофе. Кику прочитывает какую-то новую книгу по хиромантии и втирает ей чушь про полосы в жизни; Минато ведёт себя как ни в чём не бывало, но его взгляд красноречивее любых слов говорит о том, как сильно он ждёт её ответа, а Валейна… Валейна пожимает плечами и оттягивает разговор.       Её по-прежнему мучают головные боли, бессонница и Ран Хайтани. Ран Хайтани, который взял привычку каждый божий день встречать её после университета и довозить до дома или работы. Он больше не тащил её ни в парк, ни в ресторан; поначалу она удивлялась и излишне много думала, пытаясь найти объяснение его заскокам, но вскоре плюнула и смирилась. Ран Хайтани — чёртова головоломка Гарднера, а Валейна в математике полный профан и высший балл у неё только за «красивые глазки».       В конце концов, если Хайтани так хочется стать её личным водителем — пожалуйста, она хоть денег сэкономит. Не трогал бы он её ещё — цены б ему не было, вот только Ран всё время норовит то плечом задеть, то волосы заправить; случайные и неслучайные касания, распаляющие в груди неназванное чувство, от которого всё тело сводит неприятной судорогой — будто каждый сустав вывернули — Валейне не нравятся. Они её раздражают и пугают.       А Хайтани плевать. Он растягивает губы в улыбке и лениво повторяет, что раз она его соулмэйт, то и касаться он будет её столько, сколько захочет. Валейну его вседозволенность только злит, но ей ничего не остаётся, кроме как сцепить зубы и молча терпеть. У неё нет ни власти, ни физической силы, чтобы противостоять ему, а давить на него морально у неё ещё ни разу не получалось.       «Прими его присутствие рядом с собой как данность — как само собой разумеющееся: солнце жёлтое, вода мокрая, а Ран Хайтани твой соулмэйт», — Валейна не может. Валейна ломает саму себя и с каждым днём от её гордости остаётся всё меньше кусочков.       Сотканный из контрастов и просто-таки отвратительных черт характера, Ран казался ей каким-то непостижимым и от того бесящим до кровавого зуда на внутренних органах. Она просто не знает, как с ним общаться и чего от него ожидать: отвратительной ласки, тупых шуток или очередных угроз? Даже не так, Валейна не хочет ничего от него ожидать, но разве кто-то интересовался её мнением?       Одним днём они заезжают в «Дайфуку». Предложение попить кофе звучит мягко и ненавязчиво, будто у неё всегда есть возможность отказаться. Валейна, смотря в честные-пречестные глаза, не верит; Ран дохуя сложный, но и она далеко не дура, чтобы за время их знакомства не понять, что он просто-таки обожает играть с ней.       Она пожимает плечами и соглашается с таким смиренным выражением лица, что в фиалковых глазах на мгновение мелькает замешательство. Опьяняющее чувство победы оседает чем-то терпким на языке, но Валейна ещё не знает, что Ран просто принимает правила её игры.       На следующий день он приглашает её в кинотеатр на какую-то британскую комедию, затем — в Синдзюку-гёэн: побродить по садам. Валейна повязывает там ленту вокруг дерева желаний и загадывает, чтобы Ран Хайтани отстал; Ран любуется Валейной Новак и позволяет ей наивно думать, что она может обдурить его.       «Святая простота», — ухмыляется он, не без удовольствия глядя на то, как она строит из себя образец покорности, соглашаясь абсолютно со всем.       Ему становится чертовски интересно, что из этого выйдет.       На третий день он предлагает прогуляться поблизости от университета. На четвертый Валейна чувствует, что теряет контроль над ситуацией, потому что его рука неумолимо цепляется за её, чтобы «не потерять в толпе прохожих», а на пятый — терпение трещит по швам.       — Что? — она поражённо открывает рот и не верит собственным ушам.       Что он сейчас сказал? Что…?       Выражение лица Валейны переживает смесь испуга, изумления и совсем отдалённо — возмущения, такого иллюзорного, что не выучи Ран все её эмоции наизусть — никогда бы не заметил.       Упиваясь её растерянностью, он специально повторяет, прекрасно зная, что она расслышала и с первого раза:       — Говорю, из Хамарикю до моей квартиры ближе, чем до твоей. Можешь переночевать у меня, а завтра я отвезу тебя домой.       — Нет, — она запинается, — мне нужно домой сегодня.       «Будем и дальше ломать комедию? Ну ладно», — Ран мысленно усмехается, прикидывая, насколько далеко она зайдёт в своём притворстве.       — Зачем? — с деланным недоумением интересуется.       Морщинка меж её бровей будто бы становится глубже. Мысли плетут друг из друга верёвки: вьются, крутятся, скрипят, пытаясь собраться воедино, чтобы сгенерировать достойную причину. Возможность. Отмазку.       — Мне доклад писать надо, — звучит по-детски и жалко, но в голову больше ничего не лезет.       Ран вздёргивает брови.       — В одиннадцатом часу ночи?       — Я поздно ложусь.       — Бессонница? — в его глазах загораются лукавые огоньки.       — Да, — она облизывает пересохшие губы.       — Почему обязательно сегодня? Завтра же воскресенье — пиши хоть до посинения.       Валейна подавляет вздох раздражения.       — Это на понедельник по демографии, а за один день я не успею.       — Разве в понедельник у тебя есть демография? — с наигранной задумчивостью спрашивает Ран, наблюдая за тем, как она вздрагивает и теряется ещё сильнее.       Попалась.       Валейна застывает, словно подошвы её ботинок вросли в деревянные доски кипарисового моста, на котором они стояли. В широко распахнутых глазах отражаются огни ночного города и испуг, природу которого Ран до конца понять не мог.       Чего она боится: того, что он подловил её на вранье или того, что может за этим последовать? За ложь он мог бы вывернуть ей запястье, — оно у неё тонкое, как ивовая ветвь, его пальцы лягут вокруг него внахлест, — или сломать что-нибудь, например ключицу, выглядывающую из-под выреза лёгкой куртки. Но это слишком просто и совсем неинтересно; к тому же он уже понял, что никогда не сможет причинить Валейне боль — связь соулмэйтов вяжет его по рукам и ногам.       Какое же счастье, что в его арсенале припрятано не только умение причинять людям физическую боль.       Ран делает шаг навстречу, не без удовольствия наблюдая за тем, как она оглядывается и начинает опасливо отступать назад, пока не упирается поясницей в низкое деревянное ограждение, позади которого лишь чернеющие воды пруда. Её замерзшие пальцы вцепляются в край своей куртки, а в животе закручивается тошнотворный узел чего-то неизбежного и ужасающего, когда Ран оказывается достаточно близко, чтобы она могла разглядеть каждую чёрточку на его губах.       Он наклоняется, разрушая те хрупкие границы личного пространства, и тихо шепчет на ухо:       — Не начинай войну, если не уверена, что пойдёшь до конца. Ты проиграла, Лейна.       В приглушённом свете фонарей почти не видно, как её челюсти плотно сжимаются, а на скулах выступает едва заметный румянец. Ветер путается в тёмно-каштановых волосах, и одна прядь прилипает к уголку губ.       — Отойди от меня, — она супится, въедаясь взглядом куда-то в воротник его куртки.       «Теперь мы переводим тему», — Ран подавляет смешок и елейным голосом произносит:       — За враньё обычно получают пиздюлей. Как будешь расплачиваться?       — Никак.       — Давай сходим куда-нибудь, — он склоняет голову набок.       — Мы всю неделю куда-нибудь да ходим, — произносит она, старательно игнорируя изучающий взгляд.       И то верно, но Ран будет самым большим в мире пиздаболом, если скажет, что эти скомканные встречи не доставляют ему ни капли удовольствия, и он не ждёт их, как самый отпетый наркоман — дозу.       — Тогда, — тянет он в притворной задумчивости, — как насчет поцелуя?       — Перебьёшься, — рубит сухо — как топором по дереву.       — Боишься, что растаешь? — Ран наклоняется ниже, ловит её судорожный выдох.       — Боюсь, что меня стошнит, — презрительно фыркает она.       — Ой ли? — её желание ужалить его побольнее вызывает ещё больше смеха, но Ран сдерживается и серьёзно произносит: — Ты ведь понимаешь, что рано или поздно я возьму всё то, что мне причитается? А ты мне задолжала уже очень много.       — Я ничего тебе не должна, Хайтани. И прекрати уже так в меня вжиматься, ты сейчас поручень переломишь!       — Надеюсь, ты умеешь плавать, — Ран улыбается шире и кладёт руки по обе стороны от неё, заключая в капкан.       Валейна замолкает, смотря на него с раздражением и какой-то обречённостью, томившейся на глубине глаз. Спустя пару секунд её плечи понуро опускаются, она устало упирается спиной в ограду, позволяя Хайтани делать с ней всё, что ему заблагорассудится.       Какой смысл упираться, если уйдут они отсюда только тогда, когда он сам этого захочет? Куда разумнее просто перетерпеть проявление его идиотизма, чем ввязываться в конфликт, который не приведёт ни к чему хорошему.       Ран же думает о том, что простоял бы вот так вечность, наблюдая за тем, как Валейна пытается собрать себя воедино и делает вид, что их положение ни капли её не смущает.       Взгляд неумолимо возвращается к прилипшей пряди волос — желание смахнуть её, провести подушечками пальцев по губам, становится почти болезненным.       Знает, что она покроется иголками; знает, что возмутится и потребует оставить её в покое; знает, что вздрогнет, когда он коснётся её, но в этом и крылась вся прелесть. Недоступность и гордость, укрывающая Валейну Новак каменной стеной, восхищала его до дрожи в костях и распаляла интерес к ней всё сильнее.       И Ран тянется к ней, осуществляя задуманное: ведёт костяшками пальцев по виску, очерчивая родинку на скуле, но стоит ему коснуться её нижней губы и чуть надавить, как Валейна замахивается и со всей силой шлёпает его по руке, вкладывая в удар весь свой протест и нежелание контактировать с ним.       Возможно, не будь этот день и вся неделя ужасными с самого начала; не поддайся она на его провокации, чтобы с позором прогореть, то поступила бы иначе — промолчала бы и смирилась, но её выдержка и так уже была покрыта глубокими трещинами.       — Ещё раз так сделаешь — получишь по роже, — шипит она, кривя губы в отвращении. — Я тебе не гребанный экспонат, чтобы ты мог лапать меня, когда вздумается.       — Рискни, — скалится Ран, и в его фиолетовых глазах вспыхивает предвкушение. Интерес к тому, хватит ли ей смелости, чтобы вмазать ему, достигает критической точки. И он ждал этого, ждал, как повода проучить её — спустить свои собственные тормоза.       Касаясь её вновь, он был готов к тому, чтобы перехватить её кулак, летящий ему в лицо, или увернуться от колена, которым она могла нацелиться на его пах, но Ран никак не ожидал, что Валейна извернётся и укусит его за ладонь.       Он с шипением отстраняется, мельком замечая красноватые следы зубов между большим и указательным пальцем. Переводит взгляд на неё, встрепенувшуюся и ожидающую ответных действий, но Ран, маскируя собственное изумление, спокойно произносит:       — На первый раз прощаю. Повторять не советую.       — А что будет во второй? Ударишь в ответ? — Валейна вздёргивает подбородок, желая казаться хоть чуточку выше, только бы не ощущать на себе этот высокомерный взгляд. — Я предупредила тебя, Хайтани — ты сам полез, за что и получил.       — Мне не обязательно применять силу, чтобы заставить тебя пожалеть о своём поступке, — вздыхает Ран, старательно игнорируя дрожь, пробежавшую вдоль хребтов позвоночника от звука собственной фамилии.       Ебучая связь соулмэйтов. Превращает его в какого-то извращенца.       — Нисколько не сомневаюсь в твоих талантах.       Он порывается сказать что-то в духе: «и правильно, не сомневайся», но старческий голос, раздавшийся с другой стороны моста, опережает его:       — Молодые люди, парк закроется через десять минут.       Горбатый сторож щурится и без того узенькими глазками, силясь рассмотреть бессовестно обжимающуюся пару.       — Мы уже уходим, — сообщает Валейна с необычайной вежливостью, идущей наперекор её пылающему взгляду и сжатым кулакам. — Дай пройти.       — Я тебя не держу, — Ран разводит руками так, словно не он две минуты назад вжимал её в поручень.       «Какой же невыносимый, сукин сын», — скрипит зубами, обходя его и спеша покинуть мост вслед за сторожем.       Щемящая пустота захлёстывает Рана с головы до ног. Он с какой-то странной ухмылкой разглядывает след от укуса — саднит, сука, ещё бы чуть-чуть и до крови, — кажется, соулмэйт ему достался ещё хлеще, чем брату.       Но ничего — Ран не жалуется. Ему никогда не нравились эти тепличные слабохарактерные девочки, тронь которых — и развалятся. Другое дело Валейна, чьё упрямство стремится переплюнуть даже его, а её зубки оказались настолько остры, что Рану непременно хочется укусить её в ответ. Да побольнее.

***

      В Токио — двадцатое ноября. Осенние ветра приносят за собой крупицы фантомного тепла, на смену дождям приползают утренние туманы и холодные ночи. Город по-прежнему захлёбывается в химикатах, люди бесформенными массами текут по улицам, а Валейна — она просыпается с головной болью, ломотой в костях и температурой под тридцать восемь градусов по Цельсию.       Утробный кашель пробирает лёгкие, заставляя сгибаться пополам и елозить по влажным от пота простыням. С горем пополам проглотив таблетку жаропонижающего, Валейна гадает в какой момент заболела: позавчера, когда она попала под дождь после работы или на прошлой неделе — в Хамарикю, замёрзнув, как собака на том кипарисовом мосту?       «А может стоит закрывать окна?» — пишет ей Кику, когда она сообщает друзьям в общем чате, что в универе сегодня не появится. За два года учёбы ей удалось заработать себе безупречную репутацию среди преподавательского состава, поэтому проблем возникнуть не должно. Отработок, конечно, не избежать, но вряд ли кто-то станет закидывать её тестами и топить.       Валейна на ворчание Кику хмыкает, отправляя смайлик с высунутым языком. Ну, не терпит она жару в доме, и плевать, что температура за окном опустилась до девяти градусов, а отопления в Японии как такового нет и пора бы уже доставать обогреватель.       Сообщение Хайтани о том, что заезжать с универа за ней не нужно, она пишет с такой сосредоточенностью, словно от него зависит её жизнь. Неоднократно перепечатывает, формулирует так, чтобы ему и в голову не пришло поехать к ней домой.       «Написать ему что ли, что чахоткой заболела?» — почёсывая щёку, размышляет Валейна.       — О, да похрен, — пальцы жмут кнопку «отправить».       Ответ прилетает спустя полтора часа, когда она успевает перебраться в гостиную и задремать под какой-то фильм.       Хайтани       12:10       Ок. Тебе нужны какие-нибудь лекарства?       — Это что — негласный способ навязаться на приезд? — Валейна вздёргивает брови, какое-то время пялится в экран смартфона. Пишет короткое «нет».       Он ведь не приедет?       Не приедет же…?       Пожалуйста.       К счастью, никто не приезжает. Два дня протекают в лихорадочной истоме, наполненной сухим кашлем — точно ржавыми гвоздями по глотке — и скручивающей колени ломотой. Валейна только и могла, что слоняться по квартире призраком, не находя себе места ни в кровати, ни на диване — ни в собственном теле, да цедить сладкий кофе, от которого потом ещё больше першило горло.       В вечер пятницы — ничуть не легче, но в холодильнике — засохшая лапша и повидло, прозябавшее в углу с ишачьей пасхи, а в желудке — урчащая пустота. Пришлось пялить куртку и тащиться в магазин.       На обратном пути по видеосвязи звонит Кику, спрашивая про самочувствие и плавно переходя к пересказу всех сплетен, скопившихся за дни её отсутствия в университете.       — … довольно милая и симпатичная, рыжая такая и немного лупоглазенькая. Но Мина сказала, что они не соулмэйты, мол на метке у Ивасаки другое имя. Чёрт, как такой, как он мог ей понравится? Он же стрёмный и похож на хорька, господи-боже! Эй, Валейна, ты меня слушаешь?       Валейна, чьи связки на руке готовы были треснуть от тяжести пакета, невнятно крякает:       — Мгм.       — Кстати, у Мины день рождения в следующую пятницу, и она устраивает вечеринку. В «Оригами», вроде — не помню точное название, но говорят, местечко классное и музыка не стариковская, — Кику корчит смешную рожицу. — Пойдёшь?       — Ты же знаешь, что все мои вечеринки заканчиваются блевотой в такси и ужасным похмельем. Так что я — пас, — Валейна морщится, вспоминая последнюю вечеринку, после которой Минато пришлось тащить её на руках. Он ещё долго припоминал ей изгаженные рвотой кеды, но она такого не помнила — память отключилась уже после пятой рюмки текилы.       — Да ладно, Минато дотащит, — смеётся Кику, видимо, тоже вспомнив этот случай. — Или Хайтани.       Валейна недовольно щурится на её загадочное поигрывание бровями и меняет местами пакет с телефоном. До дома ещё три квартала, а она уже захлёбывается собственными соплями и готова развалиться от усталости на ближайшем перекрёстке.       — Да ладно, признай уже, что он красавчик каких поискать. И чё-ёрт, у него такие глаза, я бы его трахнула… ладно, шучу-шучу, — оборонительно вскидывает свободную руку, когда на лицо Валейны падает тень раздражения. — А насчет вечеринки: если передумаешь, скажи, ладно? В любом случае она через неделю, ох, а мне ещё надо придумать, что надеть. Вот если бы ты тоже пошла, мы бы могли выбрать что-нибудь вместе: платья или штаны, о, или костюмы… помнишь тот белый? Чёрт, зря ты его не купила! На тебе он так охуенно смотрелся…       — Ага, — поддакивает Валейна, переходя дорогу и слушая Кику вполуха. Та иногда увлекается: сокрушения по поводу этого чёртового костюма, который Валейне даже не нравился, ей приходилось слушать не менее дюжины раз.       Позади слышится сигнал автомобиля, невольно заставляя повернуться.       «Что-о…? — она резко тормозит, замурованная дневным светом фар остановившейся рядом машины. — Какого хрена?».       — Кику, я перезвоню, — хлюпает носом Валейна, немигающим взглядом следя за тем, как открывается водительская дверца.       «Нет. Ну, нет. Чёрт. Нет-нет-нет! Да вы издеваетесь?»       — Э, что случилось? — Кику вертит головой в попытках рассмотреть что-то кроме побледневшего лица Валейны.       — Ничего, перезвоню потом, — она сбрасывает вызов под её недовольный возглас и пялится на стоявшего в двух шагах Рана, мать его, Хайтани так, словно узрела второе пришествие Христа.       «Хотя скорее, Сатаны», — недобро хмыкает.       Вслух из неё вываливается не то с упрёком, не то с удивлением:       — Ты что здесь делаешь?!       Ран, одетый как всегда с иголочки и в солнцезащитных очках, с улыбкой выдаёт:       — К тебе ехал.       Ей невдомёк, что его взгляд в эту минуту жадно пробегается по её фигуре, подмечая полуразвалившийся пучок и непривычную красноту глаз.       — Зачем? И почему не позвонил?       — Если бы я позвонил — ты бы отказала, — он пропускает мимо ушей первый вопрос. — Пригласишь на чай?       — У меня есть выбор?       — На какой ответ ты рассчитываешь, когда задаёшь такие вопросы? — Ран чуть склоняет голову и насмешливо смотрит на неё поверх съехавших на переносицу очков.       «На то, что ты пошлёшь меня на хрен и исчезнешь».       — Ни на какой. Поехали, но только ненадолго, мне ещё лекции переписывать, — морщится она, пихая телефон в задний карман джинс и перекладывая пакет в другую руку.       — Ладно, — он победно улыбается и кивает на пакет: — Давай сюда.       До её дома, возвышающегося в двенадцать этажей, они доезжают за считанные минуты.       Квартира Валейны оказывается маленькой, но светлой и довольно уютной, если не обращать внимания на лютый холод, стелющийся по ламинатному полу. Ремонт недорогой и уставший — замечает Ран, оглядывая крошечную прихожую и немного облупившуюся тумбу, на которую Валейна бросает ключи и банковскую карточку.       — У меня не убрано, так что не обессудь, — буркает она, ведя его вдоль узкого коридора и сворачивая влево — на кухню, такую же светлую, обставленную по подобию всех квартирных кухонь: гарнитур, стол да четыре стула.       — Твоя квартира? — любопытствует Ран, ставя пакет на стул.       Он неоднозначно хмыкает, когда видит многочисленные кружки с недопитым кофе, громоздившиеся на столешнице и в мойке.       «Вот так повезло. Риндо, кажется, я нашёл такого же отбитого, как и ты», — припоминает Ран привычку младшего, бесившую его, любящего чистоту и комфорт, до дрожи.       — Отца. Он жил здесь лет десять назад, — Валейна скрипит оконной рамой, закрывая — уличный гул стихает, и комната погружается в тишину.       — Разве твои родители не вместе переехали из Варшавы в Киото?       — Да, но был период, когда их отношения претерпевали кризис. На какое-то время папа переехал в Токио и купил эту квартиру.       — Они не соулмэйты? — с намёком спрашивает Ран, стягивая с плеч куртку и устало падая на стул во главе стола.       Кажется, за сутки он присел только три раза: над подыхающим информатором, в машине и здесь.       — По-твоему, если люди являются соулмэйтами, то у них не может быть проблем? — Валейна, щёлкая чайником, заламывает бровь.       — Может, — кивает он и с ухмылкой добавляет: — Мы — прекрасный тому пример.       «Мы? Каким ещё «мы»?» — хочется спросить ей, но она прикусывает язык, не желая распалять уже такой заевшийся спор.       — Что между ними произошло? — очевидно было, что Хайтани уцепится за её слова, но Валейне, в чьих воспоминаниях, точно кадры старой киноплёнки, до сих пор мелькали ссоры и последующий уход отца, рассказывать подробности никому не хотелось — всё ещё больно и страшно.       И она честно признаётся:       — Я не хочу и не буду об этом рассказывать.       Ран кивает, понимая по её упрямо сжатым губам — точно не расскажет, а попытки принудить разверзнут ещё большую пропасть между ними. Ему бы хоть через нынешнюю мост перекинуть.       — Чай или кофе? — спрашивает Валейна, оглядывая не менее дюжины банок с кофе и всего три с чаем.       — Чай.       — С сахаром?       — Без.       Она кивает, заливая заварку кипятком, и сыплет себе четыре — четыре, твою мать! — ложки сахара. Рану хочется подколоть: не слипнется ли у неё задница от такого количества сладкого, но потом он замечает пустые упаковки от всякой тошнотворно-приторной дряни, вроде «Поки», «Эм-эм-Дэмс» и «КитКат», и все вопросы отпадают сами собой.       «Фанат кофе и любит всякую сладкую хуйню, — Ран кидает факты в копилку знаний о Валейне Новак, — и почерк пиздец», — усмехается в попытках прочесть её каракули в заметках на холодильнике.       Его внимание привлекает одна из многочисленных фотографий, прилепленных магнитами. Валейна на ней не старше семнадцати, а рядом парень — белокожий, кудрявый с резкими чертами лица и очень похожий на неё.       — Твой брат? — догадывается Ран.       — Да, последний день перед отъездом, — она мельком глядит на фото. Ставит кружки на стол и садится по правую руку от него.       — Почему он уехал?       — Работа, — лаконично отзывается и, предвидя следующий вопрос, добавляет: — Он дизайнер, как и мама.       — Не проще ли было остаться в компании родителей? Семейный бизнес, все дела, — говорит Ран и, сам того не ведая, ступает на очередную тёмную территорию.       — Не проще. С родителями… с отцом у него сложные отношения.       — Почему?       — Это что — очередной допрос? — Валейна вздёргивает подбородок, понимая, что разговор вновь перетекает в нехорошее русло.       — А это какая-то тайна? — он насмешливо изгибает бровь и всё понимает по её лицу, но в этот раз решает попытать удачу и просто попросить: — Расскажи о своём брате.       — Тут нечего рассказывать, — она цепляется за чашку, чтобы скрыть недовольство.       Капитулирует — впервые без боя, но из-за простуды у неё попросту нет сил грызться с ним.        — Просто Стефан сложный человек и во многом с ним тоже… сложно. Родственники из Польши отзываются о нём, как о паршивой овце в стаде, а отец… — Валейна задумывается на секунду, подбирая правильные слова, — с отцом у них полюса никогда не сходились, и они постоянно ссорились.       — По поводу?       — По разному, — она делает глоток, чувствуя, как чай приятно обжигает воспалённое горло. — В школе это были ужасные оценки, вечеринки и постоянные драки, после которых отцу приходилось вытаскивать его из обезьянника и заминать проблемы. В старших классах Стефан чуть не загремел в исправительную школу, но благодаря знакомым также всё удалось разрешить.       — Из-за чего? Драка?       — Нет, с друзьями разбомбили и сожгли чей-то магазин.       — Зачем? — испытующе интересуется Ран.       — Не знаю, — она передёргивает плечом; прячет взгляд в кружке. — Зачем-то же люди грабят, убивают и насилуют, собираются в банды. Зачем-то же… — Валейна больно прикусывает язык, прежде чем провокационная фраза слетела бы с губ, но Ран и без слов всё понимает.       Он смотрит на неё так снисходительно, что аж чай встаёт поперёк горла.       — Ну что же ты замолчала? Раз начала, то продолжай — я не обижусь.       — Задай себе этот вопрос, — щетинится Валейна.       Хайтани отвечает не задумываясь — с поразительной беззаботностью:       — Мне это нравится.       — Нравится причинять людям боль? — уточняет она.       — Ага. Не знала? — Ран довольно улыбается.       — Может, тогда стоит наведаться к психиатру? Тяга к насилию, знаешь ли, верный признак психопатии.       — А твой почерк — шизофрении. Вот видишь, мы идеальная пара.       Валейна, плотно поджав губы, пилит ухмыляющегося Хайтани презрительным взглядом, стараясь придумать новую колкость, но вдруг ловит своё отражение на дне бокала и резко одёргивает себя.       «Мы что, блять, в средней школе?» — её пальцы впиваются ручку, а в голове вертятся грязные ругательства, которыми ей хочется его одарить.       И, правда, ей что четырнадцать, чтобы перебрасываться шпильками? С каких пор она вообще позволяет себе язвить и брюзжать ядом? Это прерогатива Кику — Валейна предпочитает оставаться в стороне и сглаживать углы, а не искать места, чтобы ударить побольнее.       — А говорила, что в семье идиллия, — иронично отзывается Ран, припоминая их разговор в парке трёхнедельной давности. — Не слишком ли ты часто мне врёшь?       — Я такого не говорила, — хмурится, — я лишь сказала, что у нас хорошие отношения.       — Лучше не бывает.       «Тебе-то, наверное, виднее», — язвительно подмечает Валейна в мыслях, но взгляд Хайтани вдруг как-то меняется — фиалковые глаза темнеют на полтона и в них мелькает что-то незнакомое и опасное.       Она с ужасом понимает, что сказала это вслух.       Да что с ней сегодня? Сопли разжижают мозги? Или высокая температура плавит рассудок?       Но вопреки всем опасениям, Ран лишь подпирает щёку кулаком и мягко произносит:       — Мне вот интересно, чего ты всё время добиваешься своими попытками задеть меня? Так хочется разозлить? Или тебе в кайф бесить людей вокруг себя?       «Добиваюсь того, чтобы ты оставил меня в покое», — подстрекает выплюнуть, но вместо этого она врезается пальцами в переносицу и тихо произносит:       — Я устала и уже поздно, — и к её величайшему удивлению Ран позволяет ей соскочить и с темы её брата, и с их перебранки. Неужто самому надоело?       А она правда устала — устала ходить по кругу и соревноваться с Хайтани в красноречии. Давно ведь поняла, что толку ноль, но почему постоянно ведётся? Потому что дура набитая? Из-за вредности? Блядского упрямства и инфантильного желания просто-напросто обставить его — хоть один раз?!       Определённо. Её же просто раздражает, бесит до смерти его наглость и уверенность, а эта снисходительно-высокомерная улыбка, которой Ран одаривает её каждый раз, когда она проигрывает в их перепалках, вызывает ещё большее желание спорить и кусаться.       — Я уезжаю на пару дней из города, если что-то понадобится или случится — звони. Мой брат подъедет, — сообщает Ран, когда она ставит пустые бокалы в мойку.       Уедет? Уедет?       — Не корчи скорбное личико, мне больше нравится, когда ты честна со мной, — тянет Ран и как бы невзначай любопытствует: — Как голова, кстати? Болеть не стала меньше на этой неделе?       Валейна хмурится, порываясь спросить, откуда он об этом знает, потому что она ни разу не жаловалась при нём, но потом бросает взгляд на гору таблеток, возвышающуюся на подоконнике, и всё встаёт на свои места.       — Меня тоже мучают головные боли и бессонница. Говорят, что это нормально, когда соулмэйты только встретились…       — Это ничего не значит, — резко перебивает Валейна, поняв к чему он клонит. Сама же начинает перекатывать в голове сухие факты о побочных явлениях после встречи.       Нестабильное эмоциональное состояние.       Плохой сон.       Головные боли.       Подавленность.       Снижение концентрации внимания.       Валейна передёргивает плечом. Нет. Это ничего не значит. Не значит. Не значит.       Она Хайтани на дух не переносит. И дрожь по телу при каждом его касании возникает лишь из страха и отвращения к нему. И спит она плохо, потому что кофе много пьёт и вообще — головные боли преследовали её часто. Вся эта дребедень с соулмэйтами не имеет к этому никакого отношения.       Нет. Всё это просто стресс. Или шизофрения — у неё, к слову, такие же симптомы.       — Ладно, — пожимает плечами Ран, мол, давай, продолжай отрицать — вечно этому сопротивляться всё равно не сможешь. Никто не сможет, потому что против природы не попрёшь, а человек какое-никакое, но животное, пусть и с собственной волей. — До двери хоть проводишь?       Валейна, еле волоча ноги, просьбу исполняет. В прихожей, пока Ран обувается, она приваливается спиной к торцу шкафа и всего на секунду — как ей кажется — прикрывает глаза, чувствуя, как её всё сильнее клонит в сон.       И резко их распахивает, когда чувствует прохладные сухие губы на своём лбу.       — Ты что делаешь? — она вскидывает голову, чтобы посмотреть этому наглецу в глаза, но больно ударяется затылком об шкаф. Заходится шипением, потирая ушибленное место, а Хайтани… Хайтани, стоявший непозволительно близко, заливается громким смехом. Он запрокидывает голову, обнажая острый кадык и татуировку, и Валейна ловит себя на мысли, что с удовольствием бы вцепилась в его глотку ногтями.       — Выпей жаропонижающее — у тебя температура, — улыбается и смотрит на неё до тошноты невинно, будто бы и правда хотел проверить температуру.       — Не делай так больше, — зло требует, упорно игнорируя подступивший к щекам жар.       — Буду, — нагло, со всей серьёзностью.       Валейна сцепляет зубы, тянется к двери, щёлкая замком, и распахивая ту настежь.       — Проваливай, Хайтани!       — До встречи, моя девочка-ледышка, — ласково прощается Ран, едва сдерживаясь, чтобы не щёлкнуть её по носу — уж больно его соулмэйт угрюмый — вон как щёки надула, а на первый взгляд и не скажешь, что они у неё есть.       Только он переступает порог, как Валейна оглушительно хлопает дверью и закрывается на все замки. Вздыхает. Потирает лоб. Мысленно шлёт его на хрен.       В гостиной валится на диван, утыкаясь лицом в подушку. Пытается успокоить бешено колотящееся сердце (какого хрена оно вообще так колотится?) и собрать мысли воедино, но в голове — бардак и слова Хайтани.       — Нет, всё это глупо, — её голос тонет в подушке, — это просто стресс. Надо перестать пить столько кофе. И контактировать с Хайтани… Интересно, куда он уезжает?       Нет. Неинтересно. Гораздо важнее, на сколько, потому что перспектива провести несколько дней без него кажется ей просто великолепной. А на то, куда его отсылает глава корпорации зла, ей глубоко посрать — а то, что это было очередное «задание», Валейна почему-то не сомневалась.       А голова и, в самом деле, перестала болеть. И уснула она впервые очень крепко.       Вся простуда Валейны к понедельнику сходит на нет, и всю неделю она носится, как в задницу ужаленная, чтобы закрыть пропуски и, не дай боже, получить «неуд» — все её планы на учёбу по обмену тогда пойдут прахом.       Хайтани пропадает до пятницы. Вернее, не видятся они до пятницы, потому как он часто пишет ей по вечерам, интересуясь её планами на следующий день. Ничего лишнего Ран ей не сообщает — ни куда он уехал, ни чем занимается, хотя одним вечером Валейна позволяет себе написать короткое «А ты?» на его избитое и донельзя банальное «Что делаешь?».       «Это не более чем любопытство и проверка догадки Минато», — уверяет себя, прозябая на диване с телефоном в руках.       Ответ приходит скупой и такой же банальный: «Ничего».       В пятницу глубокой ночью её будит телефонный звонок. Едва выбравшись из-под тяжёлого тёплого одеяла, Валейна несколько секунд недоумённо щурится в экран смартфона и снимает трубку:       — Хайтани, ты время видел?       — Какой адрес дома твоей подружки? — с ходу спрашивает Ран, наплевав на все видимые и невидимые приличия.       На фоне слышатся голоса, шум машин и совсем отдалённо — музыка.       — А? Кику? Тебе зачем?       — Я встретил её в одном из клубов, — он делает паузу, — и она не в адеквате. Мой человек может отвезти её домой, если ты, конечно, не хочешь, чтобы какой-нибудь урод трахнул её за углом.       — Что? — Валейна резко садится, вмиг проснувшись. — Что значит «не в адеквате»? Что с ней случилось?       — Да я ебу? На ногах не стоит, скорее всего накачали какой-то хуйней.       — Она сейчас где?       — На бордюре рядом сидит.       Валейна слышит невнятный возглас Кику и внутри неё всё покрывается холодом.       — Пусть её везут ко мне, — твёрдо говорит, понимая, что в таком состоянии её просто нельзя оставлять одну: Кику может стать хуже или того гляди — захлебнётся в собственной рвоте.       И он сказал наркотики?       «Кику, блять, во что ты опять вляпалась?».