Аберрация чувств

      Дорожный указатель смазанным пятном проносится мимо. Ран сбавляет скорость до тридцати миль в час, чтобы свернуть с трассы на просёлочную дорогу: неосвещенную, извилистую, одним словом — отвратительную.       Костеря это захолустье, он резко выворачивает руль, чтобы не влететь в глубокую яму, и краем уха слушает разговор Санзу по телефону.       — Всё отлично, они готовы сотрудничать… Мы? Домой едем… Да хер его знает, тут ни черта не видно…       — Мы в часе езды от Токио, — подсказывает Ран, кидая взгляд на навигатор.       Он устало трёт глаза, чтобы хоть на пару минут избавиться от режущей боли под веками. Мысль о том, чтобы проспать весь завтрашний день, кажется ему невероятно привлекательной, но для начала — душ. И еда.       — В часе… Да, я понял… Ты не приедешь туда?       Харучиё тянется во внутренний карман пиджака и достаёт пачку сигарет. Игнорируя всполохи недовольства в чужих глазах, он зубами достаёт одну, но подпалить не успевает — Ран выдергивает сигарету прежде, чем щёлкает зажигалка.       В ответ Харучиё показывает ему неприличный жест и одними губами шепчет: «мудила».       — Что с ним делать? Понял… Будет сделано… Давай, пока… — он вдруг всплескивает руками и гневно выдаёт: — Хайтани, как ты заебал!       — Хватит орать, — морщится Ран. — Я тебе уже сто раз говорил, что нехер в моей машине курить.       — Да какая разница? Что за ебанутые бзики у тебя?       — Большая, — отмахивается и вновь трёт глаза.       На самом деле никакого бзика здесь не было: у Харучиё, долбящего свои колёса, на отходняках всегда тряслись руки, а Рану не хотелось лицезреть прожжённые сиденья.       — Что сказал Майки?       — Доволен нашей работой и тем, что удалось договориться без особых потерь, — хмуро отзывается Санзу, крайне недовольный тем, что ему не дали покурить.       — Он сказал что-нибудь про их заместителя?       — Только то, что ты правильно поступил. При всей их монополии на порт, им не стоит зазнаваться, потому что при желании «Бонтен» может раскатать их по асфальту, — его голос ожесточается; в глазах, обрамлённых светлыми ресницами, вспыхивает азарт.       Ран нисколько не отрицает — только хмыкает, вспоминая напуганный взгляд заместителя и его судорожные извинения, когда он приставил дуло пистолета к его колену.       — А ещё, — он замолкает, распечатывая мятный леденец и отправляя тот в рот, — сегодня в «Оригами» нашли урода, который нашу лабораторию испортил две недели назад. Майки велел сначала его допросить. Он считает, что здесь замешан кто-то повыше, может кто-то из «Ямагути-гуми».       Ран не удерживает недовольного вздоха. После недели мотаний, бесконечных переговоров и отсутствия нормального сна, последнее, чего бы ему сейчас хотелось — это вытягивать из какой-то сошки ответы, а с нынешними слухами о расколе «Ямагути-гуми» они не доставят ему ничего, кроме головной боли.       Он мог бы наплевать на эти слухи с мыслью о том, что десятки банд собираются и распадаются. Вот только «Ямагути-гуми» не просто банда, а особый мафиозный синдикат, сеявший хаос ещё со времён рисовых бунтов, и численность которого превышала показатель любой другой организации. А когда группировки такого масштаба терпят убытки или того хуже — распадаются — страдают все.       — Ладно, — после некоторого молчания соглашается, выезжая, наконец, на освещённую магистраль.       «Оригами» встречает их галдящей очередью у парадного входа, запахом сигарет и басами музыки, доносящейся из-за дверей.       Ран паркует машину через дорогу. С пару секунд думает, надевать ли пальто, но потом вспоминает, в каком состоянии подвал клуба, и оставляет его на заднем сиденье.       Уж лучше он замёрзнет, чем оботрёт там всю дрянь.       У торца здания их уже ожидает владелец клуба Шу Ватари, скурив, наверное, не менее дюжины сигарет. От его потной лысины и поросячьих глазок Рана воротило, как и от него самого — малодушного трусливого лизоблюда, имеющего исключительную страсть к наркоторговле и американскому виски. Из-за последнего с лица Шу Ватари никогда не сходил красноватый оттенок, а сладковатое амбре окутывало его самого, словно кокон, вызывая ещё большее отвращение.       Ватари сразу же принимается оправдываться, уверяя, что понятия не имел о том, кто зашёл к нему в клуб, и как бы ненавязчиво просит их не устраивать беспредел, потому что он и так терпит убытки.       У Рана не было никакого желания общаться с этим куском дерьма, поэтому бразды правления он передаёт Санзу, а сам пишет Риндо, сообщая «хорошие» новости.       Харучиё, между тем, перекатывает на языке леденец и суёт в карман пиджака Ватари скрученную пачку денег.       — Этого хватит, чтобы покрыть твои убытки? — тянет он медовым голосом.       — Господин Санзу… — со всей осторожностью возражает Ватари, понимая, что ходит по лезвию ножа, но нежелание вновь отскребать чужие мозги от стен прибавляет ему храбрости.       — Ещё, Ватари? Этого мало? Нет, ты только скажи — я не жадный, — Харучиё расползается в добродушной улыбке, а позвонки на шее у Ватари покрываются инеем, потому что в ярко-зелёных глазах он предвидит уже свои разлетевшиеся мозги, если продолжит упираться.       — Нет, нет, господин Санзу. Этого более чем достаточно.       Ран, украдкой наблюдавший за ними, издаёт тихий смешок. Ну до чего же убогий. Ему всегда было любопытно, как при всей своей ничтожности Ватари удаётся держать фармацевтическую лабораторию и варить, по мнению покупателей, довольно неплохой метамфетамин?       — Замечательно. Так, где наш друг, говоришь?       — В подвале. Мои люди сторожат вход.       — Ты всё подготовил, да? — очередной кивок. Харучиё заботливо поправляет ворот его пиджака и хлопает по плечу. Да так, что у Ватари перехватывает дыхание. — Какой ты молодец! Жаль, что твой бестолковый племянник оказался не таким шустрым.       При упоминании о племяннике он и вовсе заходится кашлем. Да, кажется, Ран припоминает, как тому прострелили ногу за мелкую осечку во время сделки.       — Ран, идёшь? — окликает Харучиё, бросая на него взгляд из-за плеча.       Ран демонстрирует ему незажжённую сигарету и глухо сообщает:       — Я покурю и дождусь Риндо.       Когда Ватари и Санзу скрываются за дверью чёрного входа, он припадает спиной к стене и чиркает зажигалкой, глубоко затягиваясь и смакуя во рту горький дым.       Со всех сторон доносятся развесёлые крики и смех, давят на и без того уставший мозг. Ран морщится и прикрывает глаза, чтобы не видеть окосевшие от алкоголя или чего похлеще рожи.       «Оригами» был тем ещё клоповником: дорогущий, но всё равно убогий алкоголь, непомерная плата за вход и бонусом — наркота. Много наркоты. В одних вип-залах нередко проводились сделки — они и сами их здесь проводили, чего греха таить, — в других же гости рассыпали дорожки кокса, снимали шлюх и курили дурь. Но при всём беспределе, творившемся «на высоких этажах», в основном зале всегда царил порядок, и боже упаси пронести на танцпол хоть грамм —сдохнешь послезавтра. Хотя, нередко находились и такие.       Да, Ватари, определённо, его удивляет. Старик такой…       — Сигаретки не найдётся?       Ран лениво приоткрывает один глаз. Ему приходится немного склонить голову, чтобы рассмотреть, очевидно, очередную девочку, мечтающую зацепить кошелёк побогаче и решившую попытать удачу под дешёвым предлогом. Коих ещё возле каждого клуба толпилось чуть больше, чем дохрена, и он было решает отказать, но осекается.       Пепел от сигареты, зажатой меж его губ, падает рядом с носками грубых женских ботинок. Рану хватает доли секунды, чтобы в низкорослой девчонке узнать Кику. Ту самую Кику, которая училась с Валейной в университете; едва достававшую ему до подбородка; конопатую, с волосами цвета раскалённой меди — до того яркими, что у него рябило в глазах. Лучшую подругу его соулмэйта.       — Прости, если помешала твоему уединению, но из моей компании никто не курит, а свои я забыла дома, — спешит оправдаться, заметив постное выражение его лица.       Одна из девушек в шумной толпе окликает её, и Кику кричит, беспощадно полосуя звонким голосом по его ушам:       — Пять минут, Мина! Сейчас подойду!       «Если Кику здесь, то…» — шальная мысль крошится ещё в зачатке, а взгляд сам собой стреляет за спину Кику, досконально проходясь по каждой.       Ему всё больше кажется, что это уже мания, грёбанное помешательство — постоянно искать кудрявую макушку среди других и дёргаться, когда в толпе мелькает кто-то похожий, но после долгой мучительной недели желание увидеть её плавит рассудок.       И то ли Кику слишком проницательна, то ли Ран настолько предсказуем, но она вдруг растекается в улыбке и мягко произносит:       — Её здесь нет. Валейна не любит танцы, а с алкоголем у неё разговор короткий.       — М-м, — напускно-безучастно тянет, а у самого под кожей разливается облегчение. Сильнее желания видеть Валейну в нём клокотало, разве что нежелание того, чтобы его соулмэйт шатался по злачным местам, особенно, по тем, в которых он сегодня омоет руки в крови.       — Так, что насчет сигареты? — мнётся Кику, взирая на него со смесью интереса и осторожности. — При следующей встрече могу отдать, честно!       — Забей, — отмахивается Ран, бросая бычок на асфальт и проходясь по нему подошвой ботинка.       Молча достаёт из кармана пачку сигарет, а в голове проносится мысль, что последнюю пару перчаток он выкинул ещё в Йокогаме после переговоров. Что же, планы меняются, и придётся сегодня побыть наблюдателем.       — Чёрт, да где же эта зажигалка? — чертыхания Кику заставляют его невольно усмехнуться. Она копается в сумочке, бормоча под нос грязные ругательства — даже притоптывает ногой от досады. Когда их взгляды вновь пересекаются, она жалобно канючит: — Ох, можешь дать прикурить? Пожалуйста!       «Какой актерский талант», — Ран чиркает зажигалкой, подпаливая сигарету, которую она так старательно защищает от ветра.       — Думала, сдохну по дороге сюда, честное слово, — комментирует она, глубоко затягиваясь и прикрывая глаза от удовольствия.       «Фу, блять», — его всего передёргивает, а отвращение к курящим женщинам почти перерастает в патологическое. На то, что сам не лучше пепельницы и, возможно, когда-нибудь сдохнет от рака лёгких, Ран клал большой хрен.       — Кстати, — оживляется и вдруг протягивает ему свою ладонь, — нас ведь так и не представили. Маруяма Кикути, но лучше просто Кику. Не люблю полное имя.       — Хайтани Ран. Почему не любишь? — он пожимает чужую ледяную ладонь без особого энтузиазма и интересуется лишь из скуки и желания скоротать время до приезда Риндо.       Кику стряхивает пепел и, ни капли не смущаясь того, что они едва знакомы, признаётся:       — Мамочка так зовёт, а я её, к слову, тоже не люблю. Страшная женщина.       Ран беззвучно хмыкает.       — Понятно.       Кику хотела было ляпнуть что-то ещё, но девушка по имени Мина вновь окликает её.       — Ох, ладно, мне пора идти. Было приятно познакомиться лично, Хайтани Ран. Надеюсь, ещё свидимся, — она тушит окурок об стену и салютует ему на прощание.       — Ага, пока.       Ран, засунув руки в карманы брюк, провожает её взглядом и невольно замечает геометрические узоры татуировки на левой икре, выглядывающие из-под полов кожаного плаща.       Он неоднозначно хмыкает, думая о том, что Маруяма Кикути странная. От неё явно веет этим лёгким флёром ёбнутости, который присущ таким же шумным и беспардонным людям.       А ещё она притворщица и врушка — прямо как и его соулмэйт, — потому что в её сумке Ран углядел пачку «Lucky Strike» и зажигалку.       Впрочем, о ней он забывает, как только машина Риндо тормозит через дорогу от клуба.       Сам он, одетый в костюм-тройку бледно-бирюзового цвета, мигом приковывает внимание полупьяных студенток. Одна даже — хорошенькая, тоненькая блондинка — осмеливается перехватить его по пути, но стальной взгляд и пара, определённо, нелицеприятных слов остужает её пыл.       — Риндо, как ты жесток, разбил девочке сердце, — притворно вздыхает Ран, едва сдерживая смех от насупившегося брата. — А она с таким вожделением смотрела на твою машину.       — Да ебал я в рот этот «Оригами», — он смахивает невидимые пылинки с плеча и уже спокойнее спрашивает: — Как поездка? Удалось договориться мирным путём?       Ран, поднимаясь по ступенькам к двери чёрного входа, сообщает:       — Типа того. В следующем месяце, возможно, будет отгрузка товара в порт, но всё зависит от того, как долго химики будут изготавливать новую партию.       — Типа того? — выцепляет главное Риндо, проскальзывая внутрь клуба. Стены узкого грязного коридора сотрясают басы музыки; братьям приходится идти друг за другом, чтобы не обтирать пыль и бог знает что ещё. — Только не говори мне, что вы положили половину «Катаямы»!       В ноздри ударяет запах скисших помидоров и травки. Ран морщится, проклиная идиота Ватари, у которого подсобные помещения выглядят, как бомжатник, и мысленно обещает самому себе, что подобного никогда не допустит в «Райдзю».       — Да как мы могли? — притворно ахает. — Просто заместитель их главы слишком много болтал и упирался. Пришлось объяснить ему, как правильно встречать тех, кто приходит с миром, да ещё и обещает хорошую долю от контракта. На своих двоих он ещё долго ходить не сможет.       — Чёрт, опять я пропускаю всё веселье! — моментально вспыхивает Риндо и бросает недовольно-ревностное: — Какого хрена ты решил взять с собой Санзу? Я за эту неделю заебался разгребать бумажки в «Райдзю», а тут ещё Коко со своими сраными расчётами и недостачами по прибыли. Он, кстати, подозревает в этом Кобаяси. Слышал об этом что-нибудь?       — Если бы я взял тебя с собой, то кто бы кормил моего кота? И не заливай мне про Юкиджи, у твоей жены рыбка дольше недели не живёт, — отшучивается Ран.       Он заворачивает за угол и перепрыгивает через ящик с тухлыми овощами.       — Пиздабол, так и скажи, что просто захотел покозырять там сам.       — Не исключаю, — весело отзывается Ран, за что получает несильный тычок в бок.       Признаться честно, Риндо он не взял с собой лишь из соображений безопасности и голоса разума, твердившего ему, что в случае провала любой из них может пострадать или погибнуть.       «Катаяма» пусть и была мельче, чем «Бонтен», но имела абсолютную власть над портом Йокогамы, и именно через неё совершались все международные сделки в преступном мире — что-то это да значило.       Ран ни капли не сомневался в силе младшего брата и всегда считал, что тот во многом превосходит его, но Риндо больше не был один. И ответственность он нёс теперь не только за свою жизнь, но и за жизнь своей жены, а Юкиджи смерть соулмэйта не переживёт. Она всегда шутливо приговаривает, что выроет могилу для них двоих, но Ран в карих глазах видит пугающую непоколебимость и решимость. За свои годы он уже устал хоронить близких людей, и груз проклятой ответственности тащился позади него теперь за них обоих.       — А что до Кобаяси… — Ран чертыхается, таки задев стену, и принимается отряхивать свой тёмно-лиловый пиджак. — Ватари, ебучая свинья! Прибью его нахрен!       — Что там с Кобаяси? — подталкивает Риндо. К снобизму брата он уже давно привык и подобным заскокам не удивлялся.       — Этого говнюка стали часто замечать в одном из казино Такаги, где он просаживает баснословные суммы. Санзу как раз планирует назначить его «ответственным», — Ран пальцами имитирует кавычки, — за отгрузку товара в Колумбию через Йокогамский порт, чтобы проверить. Опиздюлится — получит пулю в лоб.       — Понял, — кивает младший.       Они спускаются по лестнице и оказываются перед железной дверью, возле которой толпились два долговязых головореза — свита Ватари.       — Посторонних не впускать, — командует им Ран, заходя внутрь.       В подвале воняет ещё хуже, чем в коридорах: кисловатый запах испорченных фруктов и чего-то тухлого, возможно мяса, едва не сбивает с ног. Висящая на соплях лампочка освещает небольшое помещение, в углах которого произрастала плесень, на стеллажах — коробки и всякая рухлядь, а в середине — стул с привязанным к нему пленником.       Харучиё Санзу, склонившись над ним, щёлкает окровавленными кусачками в опасной близости от его потной щеки. Дорогой пиджак в полоску перекинут через спинку свободного стула, а на лице — сумасшедшая ухмылка и брызги крови.       Увидев Хайтани, Санзу выпрямляется и сахарно тянет:       — Ну наконец-то! Простите, парни, но вы так долго шли, что я не утерпел. Мы уже успели поболтать, правда, он оказался каким-то неразговорчивым. — Ран сразу же замечает стеклянный блеск его глаз и нездорово расширенный зрачок.       Впрочем, ничего удивительного — Харучиё никогда не казнил и не допрашивал пленников в трезвом состоянии.       — Да у тебя вечно вода в жопе не держится, — цокает Риндо.       Свой пиджак он кладёт поверх пиджака Харучиё. Педантично закатывает рукава белоснежной рубашки, обнажая узоры татуировки — абсолютно идентичной, что и у старшего брата, только на правой руке.       Харучиё хмыкает, когда тот достаёт белые перчатки. Удивительно, как при такой работе оба Хайтани обладали исключительной брезгливостью к чужой крови и никогда не касались своих жертв голыми руками.       — Пиздюку вырвал два зуба, а ему хоть бы хны. Думаю, может стоило по миллиметру срезать его кожу и скармливать ему? — размышляет Санзу, подбрасывая в руке кусачки.       — Фу, блять, какой же ты конченный, — передёргивает плечом Риндо.       Пока младший брат обменивается любезностями с Харучиё, Ран медленно обходит стул, оказываясь напротив тощего коротконогого парня.       Не больше тридцати, прикидывает он, быть может двадцать шесть или семь; смуглое лицо с густыми, упрямо нахмуренными бровями перекошено от боли, а покрасневшие глаза взирают на него с ненавистью и злобой. Пока что.       Ран уже знает, что когда они перейдут от слов к делу — ублюдок начнёт вопить, как резаная свинья, и в его карих радужках не будет отражаться ничего, кроме ужаса и мольбы прекратить его мучения.       — Ну, привет. Что расскажешь? — миролюбиво отзывается Ран, натягивая на лицо привычную маску.       Тот лишь упрямо поджимает окровавленные губы, без труда узнавая, кто перед ним. Похоже, старший Хайтани, которого он помнил ещё с лохматых годов, и сейчас не изменяет себе в привычке высокомерно ухмыляться и смотреть на всех с высоты своего непомерного эго.       — Знаешь, я пиздецки устал после дороги и совсем не хочу с тобой возиться. Ты мог бы сэкономить время всем присутствующим, если бы ответил всего на парочку вопросов, — тонкие пальцы ложатся на обшарпанные подлокотники, стараясь не касаться пленника; в фиалковых глазах — скука и усталость.       — Советую послушать его, дорогуша, потому что вот он, — Харучиё указывает на Риндо, который разминал суставы пальцев, — не будет жалеть тебя так, как я.       — Надо же, какой я важный, раз пытать меня будет знаменитая паскудная тройка, — хрипло усмехается, выхаркивая сгустки крови под ноги мужчин.       В отличие от братьев Хайтани, о втором номере «Бонтен» он знал лишь понаслышке: поначалу державшийся в стороне от всех, он каким-то образом забрался так высоко, как многим даже и не снилось. Сумасшедший манипулятор, Преданный бешеный пёс Манджиро Сано, а также его личный палач — как о нём только не отзывались. О его фанатичном идолопоклонстве собственному боссу было известно всем и каждому, но о причинах никто не знал. И земля бетоном тем, кто решался спросить.       Слава о нём и братьях Хайтани ходила исключительно дурная: там, где ступала их нога творился хаос и непременно кто-нибудь умирал. Сами же они, словно три ночных кошмара, почти на всех «мероприятиях» фигурировали втроём, за что и получили негласное прозвище «паскудная тройка».       — Оп-оп, а я уж думал, ты немой, — губы Санзу расходятся в шакалистой улыбке. — Готов поболтать? Нет? Эх, какая жалость. Погоди, Риндо, дай я засеку таймер.       Братья синхронно закатывают глаза, кляня его привычку отсчитывать то, как долго продержится жертва, перед тем как сдаться. Самый стойкий — Ран уже не помнил ни лица, ни имени — продержался два часа и потерял сознание от боли, а очнувшись, выложил им всё, как на духу.       — Ну, поехали.       Два шага назад, чтобы дать Риндо больше места — и подвал наполняется хрустом сломанных костей и вывернутых суставов. Поначалу, когда он с ювелирной точностью выбивает ублюдку плечо, тёмные брови парня лишь сходятся на переносице. Сломанную ключицу тот тоже стоически терпит, кривя покрытое холодным потом, лицо, но стоит Риндо выкрутить ему пальцы, как помещение озаряет натужный стон, а за ним насмешливо-хриплое:       — Слабовато для того, кого величают костоломом.       Ран, лениво подпирая стол, бросает взгляд на экран смартфона — пятнадцать минут, а в ход уже пошла пассивная агрессия. Как предсказуемо и скучно.       — Ты не переживай — я только начал, — невозмутимо отзывается Риндо и задумчиво оглядывает его руки. — Правая или левая? Советую отвечать быстрее, иначе сломаю обе.       — Катись ты нахуй, — шепеляво выплёвывает, прежде чем разразиться диким воплем — Риндо выворачивает ему правое запястье.       — Ответ неверный, — недовольно фыркает он. — Берцовая кость или ребро?       Губы парня вдруг растягиваются в улыбке, обнажая окровавленные десна с зияющими дырами вместо двух передних зубов.       — Какой ты жестокий, — натужно смеётся, харкая кровью. — Как ты вообще спишь по ночам? А как твоя жена с тобой в постель ложится после такого?       Все трое снисходительно вздыхают. Ран вновь кидает взгляд на таймер: двадцать минут — первая провокация.       — Ничего нового, — Риндо поправляет перчатки. — Попробуй-ка ещё раз.       — Ты нанял ей хорошую охрану? Или веришь в негласное правило мафии никогда не трогать жён и соулмэйтов?       — Верю в то, что если ты продолжишь пиздеть не по делу, в твоём теле не останется ни одной целой кости, — Риндо цепляется за подбородок, деловито оглядывая его с ног до головы.       Тянется к левому запястью, чтобы развязать верёвку.       — Сколько пафоса-то, — кривит губы, — как ты ещё не ослеп от своего великолепия?       — Сам в ахуе, — пожимает плечами — а уже через секунду подвал наполняется влажным хрустом и очередным воплем, за которым неминуемо следует грязная брань.       — Раз ты соизволил поболтать, то может расскажешь, зачем лабораторию сжёг? — интересуется Ран, меланхолично покручивая кольцо на мизинце.       Парень вскидывает голову, щурясь от яркого света лампочки.       — Зачем? Может, я решил доброе дело сделать и не дать вашей херне распространиться по Японии? Кстати, Хайтани, видел тебя тут на днях, ты нынче тёлочкой новой обзавёлся? — побитый взгляд въедается в расслабленное лицо, пытаясь уловить малейшие изменения. — Хороша, чертовка, ничего не скажешь, мне тоже нравятся европейские сучки, но уж больно своенравные, таких объезжать надо, как диких лошадок. А ещё они не такие визгливые. А ты что скажешь? Нравятся тебе такие? Или ты…       — По делу, уёбок, — напоминает Риндо, почти мягко шлёпая его по щеке — чтоб заткнулся, потому что вспыхнувшие в глазах брата искры не предвещали ничего хорошего.       Он знал, как Ран далёк от того, кто способен потерять контроль в подобной ситуации — особенно из-за оскорблений какой-то девчонки. Но несмотря на это, Риндо всё равно опасался его реакции, потому что с появлением в его жизни Валейны, которая, к слову, являлась не просто девчонкой на пару недель — а его долгожданным соулмэйтом, вывести Рана из себя стало удивительно легко.       Поэтому, когда ублюдок вновь разражается словесным поносом, Риндо беспощадно ломает ему руку, подмечая тень удовлетворения на лице старшего.       «Не за что, братишка», — он мысленно усмехается под аккомпанемент душераздирающих криков.       — Доброе дело, говоришь? — вмешивается в разговор Санзу, успев закурить уже вторую сигарету. — А ты у нас кто — посол доброй воли что ли?       — Что-то типа того.       В повисшей тишине шаги Харучиё звучат подобно предсмертному маршу. Он наклоняется, дымя сигаретой в опасной близости от его опухшего глаза.       — А информацию о местонахождении тебе тэннины во сне нашептали?       Пленник, не замечая безумного блеска глазах, нагло тянет:       — Ага, — и сразу заходится сдавленным шипением — Санзу тушит об его веко сигарету, с садистским наслаждением вдавливая и прокручивая фильтр.       — Зубы мне заговариваешь, сука? — щерится Харучиё. — Имя, блять, иначе в отместку за сожжённую лабораторию заживо сожгу тебя я. Она была одной из самых крупных, и из-за тебя, кусок ты дерьма, мне теперь не видать отпуска.       — Печально, — выдыхает, но почти сразу же затыкается, заметив в руках Санзу зажигалку.       А когда возле грязных волос загорается пламя, его губы и вовсе начинают подрагивать, выдавая его животный страх.       «Панически боится огня?» — мелькает в мыслях Рана.       — Имя, дорогуша, — тянет Харучиё, щёлкая зубами возле его щеки подобно гиене.       Дребезжащее пламя почти любовно облизывает мочку уха, вырывая изо рта полузадушенный вой. Помещение наполняется запахом тлеющей человеческой кожи.       — Оно… оно вам ничего не даст. Вы всё равно ничего не сможете ему сделать.       «Блять, ну, наконец-то», — Ран перестаёт крутить кольцо на пальце и спрашивает прямо: — Он из «Ямагути-гуми»?       Дрожащие губы сжимаются в тонкую полоску, но стоит пламени коснуться щеки, как тот судорожно восклицает:       — Не знаю! О… о «Ямагути-гуми» мне лишь известно, что некоторые недовольны решениями кумитё, а некоторые… некоторые лидеры кланов не явились на собрание.       От этой новости по лицам присутствующих ползёт тень. Ран переводит многозначительный взгляд на Риндо и Харучиё и понимает, что мысли их сходятся: неявка лидеров на собрание якудза равносильна сдаче полномочий и выходу из организации. Практически расколу.       — Откуда ты, плешивая сошка, об этом знаешь?       — Я подслушал, когда мне давали наводку, — он сглатывает слюну, — они обсуждали собрание, а потом один из них сказал, что Япония скоро станет принадлежать им. За выполненное задание они пообещали мне решить вопрос с выездом за границу.       — Кто приказал? Как они выглядели?       — Да, блять, не знаю я! — отчаянно выкрикивает. — Они сидели в машине сзади, я слышал только голоса… Пожалуйста… Я больше ничего не знаю… Только… только уберите огонь и дайте мне уйти, клянусь, я никому не скажу о том, что здесь было!       — Хорошо, — неоднозначно кивает Харучиё.       Звук закрывающейся крышки зажигалки кажется ему самым лучшим в жизни; из окровавленного рта даже выскальзывает стон облегчения, когда младший Хайтани отпускает его многострадальное плечо. Уверенный, что ему удастся уползти из «Оригами» живым, он с хрипом тянется поломанной рукой к веревке на ногах, но дуло глушителя, холодом опалившее лоб, превращает его в каменную статую.       — Куда собрался, дорогуша?       — В-вы же пообещала отпустить… — его до смерти перепуганный взгляд мечется по всем троим.       — Разве? — Харучиё округляет глаза, снимая предохранитель.       — Да-да! Пожалуйста!       — Д-д-да, — передразнивает, комично кривя губы. — Ну и где же твой острый язычок? А? Не желаешь поострить ещё? — Нет! Нет! Прошу, прошу…! — О чём ты просишь, дорогуша? Хочешь на свободу? — издевается Харучиё. Он принимается водить пистолетом по его лицу, словно раздумывая, куда хочет выстрелить. — Да! Да! — он лихорадочно кивает, почти прикусывает собственную щёку. — Я же рассказал вам обо всем… — Вот беда, но мне не понравилось сказанное. Что будем делать с этим?       — Заканчивай, Санзу, — вздыхает Ран, зная о его привычке устраивать целое представление перед казнью.       Желание съебаться из этого богом забытого места медленно, но верно подбирается к критической точке. Душ уже становится идеей фикс.       Когда громкий выстрел сотрясает стены, никто даже не вздрагивает. Старший Хайтани только хватается за виски, ощущая несильный звон в ушах.       — Вечно ты портишь весь кайф, Хайтани, — недовольно бросает Харучиё. С его лица медленно стекает ухмылка, в глазах больше не пляшут кровожадные искры, словно он разом скинул с себя все эмоции.       Он опускает пистолет и обходит труп, повисший на стуле. Перешагивает разлетевшиеся частички мозга и костей черепа. — О, нашёл, — Харучиё с кривоватой улыбкой поднимает окровавленную пулю и заворачивает её в белоснежный шёлковый платок. — Что там по времени у нас?       — Прошёл час пятнадцать, — отвечает Ран, пока Риндо надевает свой пиджак и кладёт перчатки во внутренний карман.       — Эх, слабенько.       Ответом ему служит лишь усталый вздох.

***

      — Ран?       — М?       — Думаешь, это правда?       — Что? — Ран переводит взгляд со здания клуба на Риндо, подпиравшего бампер автомобиля. Сигарета в его пальцах красноватым маяком пылала в полутьме улицы.       — Слухи о «Ямагути-гуми», — младший затягивается, выпуская кольца густого дыма.       — Не знаю. Скорее да, чем нет.       Чтобы позариться на лабораторию одной из самых влиятельных преступных группировок, нужно быть или самому очень влиятельным, или наглухо отбитым смертником.       А близкой к влиянию «Бонтен» могла быть только «Ямагути-гуми», с которой они придерживались холодного нейтралитета, строго разграничив сферы влияния, потому что конфронтация двух сильнейших группировок страны не даст ни одной стороне желаемого. Но если слухи об их расколе окажутся правдивы, то вся эта многотысячная свора, более не сдерживаемая своим кумитё, почувствует свободу и начнёт собирать вокруг себя новых сторонников, чтобы подавить власть других и создать новое сообщество.       Ран мог лишь предположить, — как он ненавидел это делать, — что сожжённая лаборатория лишь начало большого дебоша, из которого не все выйдут живыми.       — Если этот долбозавр не спиздел, то перемирию конец, — словно уловив его мысли, произносит Риндо.       — Да.       Думать об этом не хотелось, а говорить — тем более, но судя по тому, что Майки распорядился о собрании «Бонтен» на завтра — разговоров не избежать.       Он возводит глаза к ночному небу, на котором не виднелось ни одной звезды.       Дождь собирается.       В голове так некстати проскальзывает мысль, что в первую встречу с Валейной тоже шёл дождь. Ран заталкивает эту мысль поглубже — получается скверно, потому что после недели разлуки собственные эмоции разъедали его по кусочкам, а связь требовала сию секундно поехать к ней. Целая, чёрт возьми, неделя и скудное количество посланных сообщений, чтобы хоть как-то поддержать контакт и не сойти с ума, но всё бестолку.       Риндо глубоко затягивается и тушит окурок об урну. Оглядывает брата, задумчиво крутящего в руках ключи от машины.       — Ты домой?       — Ну, а куда ещё? — Ран бросает на него усталый взгляд и по лёгкой улыбке всё понимает. — Я не поеду к ней во втором часу ночи.       «Она и не пустит», — мажет горькой мыслью по сознанию.       — Когда это кого-то останавливало? — с намёком на свои собственные ночные похождения выдаёт младший.       — О, бля, не сравнивай даже.       Риндо тихо смеётся.       — Да куда уж нам.       И правда. По сравнению с Валейной, соулмэйт Риндо был образцом покорности и вообще — сущим ангелом, если, конечно, не учитывать, какие скандалы этот ангел закатывал, когда её что-то не устраивало.       Слушая их ссоры, которые по первой возникали на ровном месте, Ран скрипел зубами и думал, что если ему повезёт встретить соулмэйта, то у него-то всё будет по-другому.       Встретил. И охуел от того, как у него всё по-другому.       — Ладно, я поехал, — Риндо утомлённо потягивается, с хрустом разминая шею, и достаёт из кармана ключи от машины. — Заезжай завтра на ужин, правда, Юкиджи ждёт не столько тебя, сколько твоего соулмэйта. Я, кстати, тоже.       Губы Рана трогает усмешка.       — А вот это обидно.       — Ой бля, не пизди. Твою рожу я вижу каждый день, а вот твоего ненаглядного соулмэйта — ни разу! Блять, да уже месяц прошёл! — тон голоса младшего сквозит величайшим возмущением.       Ран собирается ответить, что ничем помочь не может, но его взгляд невольно цепляется за худощавую фигуру, сидевшую на корточках на углу клуба. Из-за опущенной головы ему не удаётся разглядеть лицо, но рыжие волосы и кожаный плащ, который он уже сегодня видел, говорили сами за себя.       Из ступора его выводит обеспокоенный голос Риндо:       — Знаешь её?       Рассматривая девушку, он не припоминал, чтобы у брата когда-либо были рыжие.       — Подруга Валейны. Она подходила ко мне, когда я ждал тебя, — не глядя на него, отвечает Ран. Пытается с расстояния угадать состояние Кику и приходит к выводу, что, скорее всего, что-то не так. — Я сейчас.       Риндо убирает ключи обратно в карман и провожает его хмурым взглядом. Ран широкими шагами преодолевает расстояние и склоняется над полусонной девушкой; что-то говорит ей, но та не реагирует, застыв, словно нетленный монах.       Он принимается несильно тормошить её за плечо.       — Отстань… Иначе меня стошнит, — сипит Кику, плотнее обхватывая онемевшие колени. Она трется лбом об них, в надежде отогнать летавшие «вертолёты».       — Эй, ты в порядке?       Заслышав смутно знакомый голос, она поднимает свинцом налившуюся голову. Расфокусированный взгляд врезается в такое же смутно знакомое лицо.       — Э… Р… Ран? А ты что… А, да, точно… ты же тоже здесь был. Только я тебя что-то не видела внутри… Где ты был…?       Он обрывает этот поток бессвязной речи, вновь повторяя:       — Ты в порядке?       — Не знаю. Не очень…? Чувство… странное, — Ран в её глазах двоится. Кику прищуривается, но от усилий её только сильнее тошнит.       — Что с тобой случилось? Почему ты одна?       — Эти сучки… Мы поругались, и они бросили меня. А потом… потом был какой-то парень… Мы танцевали, и он предложил… Эм, а ты кто такой?! — ей приходится снова напрячь свое дерьмовое зрение, чтобы как следует рассмотреть мужчину, выросшего из-за спины Рана.       Он красив и почему-то похож на Рана, только ростом пониже и волосы подлиннее — светло-фиолетовые, а в остальном та же линия губ и носа, тот же прищур фиалковых глаз.       Они о чём-то говорят, бросая на неё тревожные взгляды — Кику их речь кажется какой-то неземной и непонятной. Мысли в её голове никак не соберутся воедино, варясь в одной выгребной яме.       Она зевает и вновь утыкается носом в колени, желая хоть немного вздремнуть и унять дрожь в теле, но вдруг её резко поднимают на ноги и зачем-то светят в глаза чем-то ярким. — Отцепись, — хрипит она. Мир вокруг вертится и крутится, как в самой тщеславной рулетке.       — Обдолбали, — заключает Ран, придерживая слабо трепыхающееся тело, отпусти которое — свалится точно мешок картошки. Что в общем-то и происходит: извернувшись, Кику врезается в стену и медленно оседает вниз, вновь утыкаясь лбом в колени.       — И что с ней делать? — спрашивает Риндо и выключает фонарик на телефоне.       — Откуда мне знать? Я что, похож на скорую помощь обдолбавшимся? — рыкает Ран, проходясь рукой по волосам. — Сучий Ватари. Я его, блять, на собачий корм пущу.       Здравый смысл подсказывает, что оставлять её в таком состоянии нельзя. Во-первых, её здесь просто растерзают, во-вторых — Кику подруга Валейны, которая, узнав о том, что он её здесь бросил, проклянёт его на всех известных ей языках.       Тяжело вздохнув, Ран присаживается на корточки и вновь окликает её. Кику поднимает голову, приоткрывая один глаз.       — Назови адрес дома, я распоряжусь, чтобы тебя забрали.       Она вымученно морщится и немного погодя буркает:       — Не помню.       Ран терпеливо прикрывает глаза, скользя пальцами по переносице. День этот, наверное, никогда не закончится.       — Адрес, Кику. Район или улица. Напряги мозги.       — Я недавно переехала… Соседей снизу затопила, и хозяйка… хозяйка меня вытурила… Старая карга… И новый адрес… — она осекается, теряя нить мысли, продолжает что-то бессвязно лепетать, но Ран её уже не слушает.       Он поднимается с корточек, чтобы достать телефон. Попутно проезжается пальцами по пачке сигарет, подумывая закурить. Нужный номер в телефонной книге находится ужасно быстро, но по какой-то причине Ран не сразу нажимает на вызов.       Риндо, заметив его напряжение, вкрадчиво интересуется:       — Что собираешься делать?       — Узнаю адрес у Валейны и наберу кому-нибудь из клерков.       Голос в его голове шепчет, что она не возьмёт трубку в такое время, но Ран слышит в этих словах иное: дело не во времени, а в том, кто ей звонит. Она на сообщения то его через раз отвечала, а звонить он и не пытался.       Но Валейна отвечает, и от её сонного: «Хайтани, ты время видел?» проволока, обматывающая его лёгкие, на дюйм ослабевает.       Когда она просит везти Кику к ней, Ран моментально понимает, что никому звонить уже не будет. Возможность увидеть её прямо сейчас обжигает его кишки раскалённой волной и топит скручивающую пальцы боль, как в самом великолепном кораблекрушении.       Он сбрасывает вызов и натыкается на внимательный взгляд Риндо.       — Узнал?       — Нет, но она попросила отвезти Кику к ней.       — Сам поедешь? — интересуется чисто для того, чтобы подтвердить свою догадку. Не зря же Ран засветился, как рождественская ёлка.       Риндо всё больше не терпится познакомиться с Валейной Новак, благодаря которой настроение его старшего брата стало меняться по щелчку пальцев.       — Да, — и закатывает глаза, натыкаясь на едва заметную усмешку, скользнувшую по губам младшего. — Отъебись, Риндо. Я отвезу и уеду домой.       — Ага. Не сожри её, а-то мне уже страшно от твоего голодного взгляда.       Ран только цокает, пропуская его идиотскую подколку мимо ушей. Он бросает взгляд на Кику, свернувшуюся клубком и едва дышащую.       Когда он подходит к ней, чтобы разбудить, с неба капает первая капля дождя — прямо ему за шиворот.       Спать уже не хотелось.