Аберрация чувств

      — Чай? — спрашивает Валейна, тоскливо оглядывая единственную упаковку чёрного чая среди ровного ряда банок с кофе.       — Кофе, — не отрываясь от телефона, отвечает Ран. Он уже пятнадцать минут с кем-то активно переписывается, избавляя её от необходимости поддерживать с ним разговор.       Она кивает и сыплет по чашкам несколько ложек. Заливает кипятком, кидает себе пару ложек сахара. С тихим стуком ставит чашку на стол. Можно, конечно, было достать что-то поинтереснее и сварить в турке, но больно много чести для того, кого не приглашали.       Отвлёкшись от переписки, Ран оглядывает ароматно клубящийся кофе и невозмутимо интересуется:       — А где обещанный мышьяк?       «Пролить тебе, что ли, кипяток на джинсы…» — подумывает Валейна, бросая взгляд то на чашку, то на него, но вскоре понимает, что тогда придётся ещё и шмотки его стирать.       — Там же, где и твоя совесть, — с тем же спокойствием отвечает она, падая на соседний стул и поднося бокал ко рту.       Хайтани в ответ на её реплику лишь приглушённо смеётся.       Когда он отпивает свой кофе, Валейне в голову приходит мысль, что отравить его, наверное, не так уж и сложно. Вдруг там и правда мышьяк, а Хайтани так доверчиво пьёт, расслабленно вытянувшись на стуле и попутно печатая сообщение. Настолько уверен, что ей духу не хватит, или просто не задумывается о том, что подобный исход вообще возможен?       Она ставит на первое. Сама же знает, что в здравом уме никогда не пойдёт против кого-либо из «Бонтен». Если Хайтани помрёт на её кухне, отравленный ядом, проще будет хлебнуть следом: ни его младший брат, ни другие головорезы от неё и мокрого места не оставят.       Некоторое время они сидят в тишине, нарушаемой лишь стуком чашек об стол и шумом работающего холодильника. Оба в телефонах, но в какой-то момент Ран тянется к ней и начинает накручивать прядь её волос на палец. Лениво, ласково, беззаботно — между делом, так сказать. Словно по старой привычке. Словно ему это позволено.       Валейна терпит, игнорируя и прикосновения, и редкие взгляды, и его присутствие рядом. Подперев висок, почитывает скинутую однокурсниками лекцию, которую благополучно проспала на задней парте. Поначалу не вникает, но уже спустя пару минут немного успокаивается и почти перестаёт обращать внимания на Хайтани. Подумывает, что происходящее можно считать приемлемым, а перспектива провести весь вечер, не говоря друг другу ни слова, кажется и вовсе превосходной.       Но когда Ран откладывает телефон в сторону и произносит:       — Риндо и Юкиджи приглашают нас на ужин. Они хотят познакомиться с тобой.       Спокойствие рушится просто стремительно. Валейна замирает, так и не донеся кружку до рта. Ставит её обратно на стол и нерешительно интересуется:       — Когда?       — В пятницу.       Хорошо.       — Я занята в пятницу.       — Чем? — Ран подпирает щёку раскрытой ладонью, смотрит на неё испытующе. Нервирует так же, как и прикосновение цепких пальцев к волосам. — Если мне не изменяет память, пары у тебя до четырёх, а на работе выходной.       — У Минато соревнования по баскетболу в половину пятого. Я обещала прийти.       На его лицо падает едва уловимая тень.       — Это уже будет третий матч, на котором ты будешь присутствовать, — вспоминает он дни, когда она задерживалась. — Не многовато ли для той, кто поклонником баскетбола и не является?       Что за тон? Это что, ревность?!       — Я хожу на эти матчи ещё со школьных времён, чтобы поддержать его и провести время вместе.       — Надо же, как мило. — Его губы трогает язвительная усмешка. — Надеюсь, на соревнованиях ты поддерживать его будешь не в короткой юбке и с помпонами в руках?       Очередной виток — и пальцы, запутавшись в волосах, задевают её скулу.       — Нет.       — Прекрасно.       Валейна плотнее обхватывает чашку с остывшим кофе и усилием воли заставляет себя оставаться на месте, душа желание пересесть на другой конец стола или вовсе сбежать. Да вот только куда ей деться от Хайтани в крошечной старенькой квартире?       — Так что насчёт ужина? — переспрашивает Ран как ни в чём не бывало. — Он будет в девять. Думаю, соревнования к этому моменту уже закончатся.       С её губ срывается тяжёлый вздох. Валейна на мгновение прикрывает глаза, проезжаясь пальцами по переносице и думая о том, как же ей осточертела вся эта мишура — как ей осточертел Хайтани.       — Зачем ты спрашиваешь и добиваешься моего согласия, если в конечном итоге всё окажется по-твоему? — устало роняет она, поднимая на него взгляд.       Ран в этом взгляде видит какую-то слепую обречённость, смешанную не то с раздражением, не то с тоской — и в последний момент прикусывает язык, собираясь ляпнуть что-то в духе: «Если бы всё происходило по-моему, ты бы уже давно жила в моей квартире».       Вместо этого он касается кончиками пальцев её запястья, невесомо проводит по тонкой, испещрённой венами коже и кратко уточняет:       — Значит, нет?       Она мнётся, затягивая с ответом; поджимает губы, слегка дёргает плечом под полупрозрачной белой блузкой, косится на их руки.       Рану этот ответ давно известен, но десять минут назад он пообещал Риндо, что всё равно спросит её об ужине. Признаться честно, он и сам надеется, что она согласится: переступит через себя и в этот раз, лишь бы избежать с ним конфликта, — и затаивает дыхание, ожидая ответа.       — Нет. Не пойду, — произносит она тихое, но твёрдое.       И словно в довершение к своим словам вытягивает руку из-под его и прячет под столом. Ран, лишённый возможности касаться её и желая заглушить пустоту в кончиках пальцев, начинает тихо тарабанить по столу.       — Хорошо, — соглашается он после недолгой паузы. Разочарование растекается по венам чем-то густым и горьким. — Причина? Только не говори, что стесняешься.       Валейна облизывает пересохшие губы и вновь качает головой.       — Тогда в чём проблема? Или опять не хочешь говорить?       — В пятницу я сказала тебе, что хочу держаться подальше от твоего мира и людей, которые тебя окружают, — начинает она неуверенно, пиля тусклым взглядом стол. Ран в который раз поражается контрастам её натуры: час назад она слала его нахрен и всячески изводила, а сейчас сидит вся поникшая и донельзя осторожно подбирает слова. — Так вот, твоей семьи это тоже касается. Я не планирую с ними знакомиться и вообще когда-либо пересекаться, поэтому можешь сказать им правду или придумать отмазку. Достаточно того, что в моей жизни присутствуешь ты.       Почему тогда ему этого недостаточно?       — Отмазки это по твоей части, Лейна, — хмыкает Хайтани. — Вот только рано или поздно вы всё-равно встретитесь — как и я встречусь с твоими родителями.       — В этом нет никакой необходимости.       — Есть, — отрезает он. — Сколько бы иллюзий ты ни строила, должна понимать, какое будущее нас ожидает и кем мы станем друг другу через пару лет. Знакомство с семьёй неизбежно, как и всё вытекающее из этого.       С каждым новым словом на лице Валейны остаётся всё меньше красок, а взгляд застывает в железной непреклонности. Она комкает край юбки под столом, ощущая, как от всех этих непрозрачных намёков к горлу подступает тошнота.       — Держаться подальше от моего мира тоже не получится, потому что уже вскоре: на одном из приёмов в городе я официально представлю тебя остальным, — продолжает Ран.       — Об этом тоже можешь забыть.       Он разочарованно вздыхает, оглядывая её с головы до ног. Непробиваемая, непокорная и скованная льдом, словно вершина Эвереста.       — Это необходимо, в первую очередь, для твоей безопасности. Все, кто имеет какое-либо отношение ко мне, должны знать в лицо и тебя. Понимать, что ты мой соулмэйт и будущая жена, а не очередная девчонка на пару недель…       — Хватит, я больше не могу это слушать.       Валейна вскакивает со стула, собираясь уйти — хоть куда-нибудь, хоть в ебучее окно и плевать, что поломает себе ноги и хребет, — потому что выносить очередной разговор «по душам» у неё нет сил.       Ран пресекает этот знакомый до зубного скрежета порыв в одно мгновение, хватая её за запястье и холодно командуя:       — Сядь. — Отвали, — дёргаясь в сторону выхода, чеканит она.       Устало выдохнув, он поднимается следом. Несильно толкает к её столу, ловит вспышку гнева в фиалковых глазах — через мгновение в лицо ему несётся кулак, который он без усилий перехватывает и заводит ей за спину.       — Отпусти, немедленно!       Ран вжимает её в стол сильнее; тот со скрипом качается, недопитый кофе проливается из чашек и затекает под его телефон. А он со смешком думает о том, что сопротивление её сравнимо с трепыханием бабочки в паутине: яростное, но такое слабое.       Откуда тогда столько смелости?       — Да отпусти же, чёрт тебя подери! — в бессильной ярости вскрикивает Валейна. — Как же ты достал меня, Хайтани! Терпеть тебя не могу!       — Я это уже слышал, давай что-нибудь новенькое.       — Надеюсь, тебя где-нибудь пристрелят!       — Ага, — Ран меланхолично кивает, без труда удерживая её одной рукой; другой — тянется к лицу и смахивает упавшие на нос кудри. Вот бы сжать в кулаке прядь, дёрнуть на себя и впиться в призывно приоткрытые губы, а не вот это всё. — Ещё что-нибудь, дорогая?       В её глазах разгорается война, линия челюсти напряжена, пухлые губы дрожат. С них вот-вот сорвутся грубые ругательства и оскорбления, за которые она непременно получит по заднице, потому что терпение Рана готово вот-вот лопнуть. Особенно, когда она так тесно прижата к нему, что он видит кромку белого бюстгальтера в разрезе её блузки и чувствует бешенно колотящееся сердце.       Бля-я-ять. Очень вовремя.       — Ты не покинешь эту комнату, пока мы не поговорим, — обещает он. — Так что стой смирно, Лейна, и прекрати царапать мою ладонь.       — Поговорим, поговорим, поговорим, — передразнивает Валейна, презрительно кривя губы. Дышит тяжело и сорвано, как загнанный в угол зверь, но бросает свою бессмысленную борьбу и даже перестаёт располосовывать его руку. — Мы уже всё обсудили в ту пятничную ночь, о чём нам ещё говорить, а?! О связи? Плевать мне на неё! О нашем будущем? Так ты только что ясно дал понять о всех своих планах на мою жизнь. Так о чём?! Или ты хочешь в очередной раз напомнить о том, что никогда не оставишь меня в покое?       — Хочу обсудить тот факт, что с тех пор, как мы встретились, ты живёшь в розовых мечтах, надеясь на какую-то другую жизнь. Веришь, что всё это временно, а я волшебным образом когда-нибудь исчезну, — тихо, глядя ей в глаза, произносит Ран. — Вот только никакой другой жизни у тебя не будет. Во всяком случае не той, где меня не существует. И ты от меня никуда не денешься: не сбежишь и не уйдёшь. Никогда.       Каждое выверенное слово лезвием резало её сердце. Глаза, полные снисходительного цинизма, без скальпеля препарировали душу, вскрывали, как консервную банку. Горячие пальцы, сжимавшие запястья, обжигали до костей.       И Валейне бы расплакаться — ей чертовски этого хотелось, потому что она устала. Устала бороться, сражаться и всё в таком духе. Не её это удел — всё выдерживать и идти до конца, стирая ноги в кровь. Она вообще в жизни мало что до конца доводит и быстро теряет интерес к любым начинаниям, но сейчас не об этом.       Она устала. Она слабая. И Хайтани ей не потянуть: ни в жизни, ни в споре, ни, прости господи, в драке. Он размажет её по стене, не прилагая никаких усилий — как делом, так и словом. Словом, как ни странно, будет больнее. Тело у Валейны, конечно, целым останется и ни один сустав вправлять не придётся — а вот нутро уже не соберёшь. Хайтани её всю раскоручит. В этом он мастер. Это он умеет.       И ей бы расплакаться да завести бесконечную шарманку с просьбами оставить её в покое, чтобы сгладить углы, пока этот разговор не перерос во что-то фатальное — для неё, разумеется. Но вот беда сил не осталось даже на слёзы, а бесконечной шарманке она предпочитает флегматичное, насквозь пропитанное пассивной агрессией:       — Хорошо. Поняла. Больше не буду ни надеяться, ни верить, раз тебя это так напрягает. Сбегать я никуда пока что не планирую, уходить мне некуда. Ещё есть что обсуждать? У тебя ещё три часа до полуночи, чтобы разобрать меня по полочкам.       Хайтани слегка прищуривается, явно ожидавший чего-то другого. Да вот только чего?       — Знаешь, — задумчиво начинает он, — очень интересно наблюдать за твоей напускной покорностью. Как ты правильно подбираешь слова в разговоре со мной и соглашаешься, когда этого требует ситуация, но стоит мне хорошенько надавить на тебя… — она дёргается, когда он касается кончиками пальцев её колена и неторопливо ведёт выше, забираясь под юбку. — И ты, словно дикий волчонок, начинаешь сразу же скалить зубки и пытаться укусить побольнее.       По коже бегут мурашки. Расстояние между их лицами небольшое. Валейна заставляет себя стоять ровно и взгляд не отводить. В глазах у Хайтани черти костры разводят, а ещё непоколебимая уверенность в собственной правоте.       Она наконец понимает, чего он добивается — и назло молчит, душа желание заехать лбом ему в нос до кровавых соплей.       — А знаешь, что ещё интереснее? — Ран роняет в воздух выразительную паузу. Склоняется ниже, неумолимо сокращая расстояние между ними. — Смотреть, как ты старательно отгораживаешься от интереса ко мне, боясь почувствовать что-то, кроме безразличия. Убеждаешь саму себя, что я ни капли тебя не забочу, а саму так и подмывает что-нибудь узнать.       Валейна едко фыркает.       — Ты бредишь. Мне глубоко похуй на то… — с губ срывается шипение, когда этот сукин сын бесцеремонно щипает её за внутреннюю сторону бедра.       — Я трахну твой рот, если ещё раз услышу что-то подобное, — он бросает на неё недобрый мрачный взгляд, недвусмысленно задерживается на губах.       Мерзавец.       — Мне всё равно на то, чем ты занимаешься, когда мы не вместе. Прекрати видеть то, чего нет, — цедит Валейна сквозь зубы, чувствуя, как близка к тому, чтобы в самом деле начать скалиться и кусаться.       — Да ну? То есть, не ты сегодня в машине вся извелась, пока уговаривала себя не спрашивать про связь и мои чувства к тебе? Я боялся, ты щёку прокусишь, решая эту дилемму, — он ублюдочно ухмыляется. — А на выходных, когда я отдавал тебе ключи? Такое безразличное личико состроила, интересуясь, что же за дела у меня на ночь глядя. И как надулась, когда узнала, что я еду сначала в ночной клуб, а потом на собрание.       Бред. Ей плевать, с кем он шляется по ночам. Плевать. Плевать.       — Всё это было не более чем попытками поддержать разговор.       — А я думал, ты не нуждаешься в разговорах со мной, — Ран ловит её на слове, как кот мышь, и не может сдержать самодовольную улыбку при виде уязвлённо поджатых губ. — Вот видишь, Лейна. Ты противоречишь самой себе.       — А знаешь, что мне интересно, Хайтани? — вдруг спрашивает Валейна, склоняя голову набок.       Он вздёргивает бровь, мол, давай, я весь во внимание. Даже перестаёт вырисовывать узоры на молочных бёдрах и отпускает запястья, чтобы упереться руками в стол по обе стороны от неё. Безумно любопытно, что она удумала в этот раз?       — Смотреть на твои попытки сблизиться со мной. Как ты ходишь вокруг да около, используя все свои умения и не зная, как подступиться ко мне. Приглашаешь на свидания, в кино… ах, прости, принуждаешь, потому что в здравом уме я никогда с тобой никуда не пойду, — выплёвывает она, неотрывно глядя ему в глаза.       Ран может поклясться, что на мгновение улавливает в фиалковой радужке нечто тёмное и мрачное, смутно знакомое ему. Кажется, подобный взгляд он видел в их вторую встречу.       «И кто теперь кого по полочкам разложить пытается?» — мысленно дивится он, но прикрывать эту лавочку не спешит: хочется вдоволь насладиться язвительной интонацией голоса и горящими от злости глазами, так чрезвычайно нравившимися ему.       — Но гораздо интереснее видеть, как тебя всего ломает и выворачивает от моего отказа; как связь соулмэйтов, не получая отдачи, изматывает и мучает тебя. Такое занимательное зрелище, будто в кино каждый день хожу.       — Не переживай, скоро ты тоже прочувствуешь весь спектр этих эмоций, — напевно тянет он, ничуть не задетый. — И когда это случится, я буду наслаждаться каждой проведённой секундой рядом с тобой. Наблюдать за тем, как ты изнываешь и нуждаешься во мне. Но в отличие от тебя, моя милая Лейна, я не так жесток и дам тебе всё, чего ты будешь так сильно жаждать.       — Пять минут назад ты обвинял меня в том, что я живу иллюзиями, но при этом сам свято веришь в чушь, которую несёшь. — Валейна вскидывает подбородок. — Значит, ты пребываешь в тех же мечтах, что и я.       — Тогда мы стоим друг друга. — Его губы сковывает удовлетворённая злорадная усмешка.       Ран никогда не видел её настолько ужасной, пугающей и… так похожей на самого себя. Она бьёт его же оружием: манипулирует, пытается посеять в нём сомнения в собственной правоте; использует ту же тягучую размеренную манеру речи — спокойный тон всегда действеннее криков; и — ох боже, блять — лицо у неё до того непроницаемо, что не угадаешь: вскроет глотку или приласкает?       И ему это нравится, ох да, безумно нравится. Валейна так очаровательна в этой осатанелости, что Рана всего потряхивает от предвкушения узнать, что ещё прячется под коркой льда.              Он наклоняется ниже и ловит сорванный выдох с привкусом кофе.       — Придвинешься ещё ближе, и я плюну тебе в лицо. — Она разгадывает его порыв за долю секунды и прогибается в спине, пытаясь отстраниться.       — В машине ты готова была согласиться на большее, лишь бы мы реже виделись.       — Не перевирай мои слова. Это был просто вопрос, — сглотнув ком, огрызается Валейна.       Воздух давно искрится напряжением — ей кажется, что она ощущает его жалящие частички в пересохшем рту.       Заключив в капкан собственных рук, Хайтани нависает сверху с неутолимой, пугающей жаждой в глазах. Облепляет её со всех сторон — удушающе и жарко; грудную клетку спирают невидимые тиски и низ живота тянет ком чего-то томительного и ужасно неизбежного. Его руки бесцеремонно ложатся на талию. И не понятно: то ли хочет просто удержать, то ли притянуть ещё ближе.       Вот только куда ещё ближе, если он и так вжимается бёдрами в её живот?       — Не смей, Хайтани, — дрожащим шёпотом вырывается протест.       Расстояние между ними сокращается. Валейна опирается рукой о столешницу, чтобы удержать равновесие, и задевает чашку с недопитым кофе.       В голове вертятся, крутятся шестерёнки; когда до невозможности горячие пальцы Хайтани — из лавы он, что ли, сделан?! — дотрагиваются до рёбер, а дыхание обжигает губы, что-то щёлкает.       Сейчас или никогда.       Валейна покрепче обхватывает чашку — и за секунду до того, как губы Хайтани накрыли бы её рот, она выплескивает кофе ему в лицо.       Воцаряется мертвецкая тишина.       Тёплые капли стекают с лиловых волос, очерчивая острые скулы и плотно поджатые губы, расплываются по водолазке тёмными пятнами. Ран ощущает приторно-горький привкус на языке и жгучее желание придушить собственного соулмэйта, смотрящего на него огромными испуганными глазами.       Ещё хоть слово — хоть звук…       — Ты сам виноват, — в попытках оправдаться шепчет Валейна.       И это становится последней каплей в переполненной чаше терпения. Кружку из её окоченевших пальцев он выбивает одним движением. Звон битого стекла эхом разносится по квартире. Одной рукой обвивает тонкую шею, рывком притягивает к себе и впивается в губы злым, требовательным поцелуем.       Она мычит и пытается вырваться, осыпая его грудь и плечи слабыми ударами; болезненно стонет, когда второй рукой Хайтани зарывается в каштановые кудри, наматывает на кулак и прижимает к себе до хруста в костях, чтобы не посмела ни отстраниться, ни дёрнуться.       Ни сбежать. Ни-ког-да.       Ран насильно размыкает её губы, скользит языком глубже. На вкус Валейна, как приторный кофе, который выплеснула ему в лицо. Она извивается, что-то рычит ему в рот: наверняка проклятия и пожелания сдохнуть где-нибудь подальше от неё, но Ран не разбирает и разбирать не хочет; у него вообще в голове ветер гуляет, а по венам крутым кипятком растекается связь соулмэйтов, окончательно укореняясь внутри.       Отрезвляет его резкая боль и привкус крови на языке — Валейна прокусывает его нижнюю губу, вынуждая с шипением отстраниться, а затем… укусить её в ответ.       — Думаешь, только тебе можно? — исступлённо шепчет Ран, слизывая капли крови с её распухших от поцелуя губ. Отпускает её многострадальные волосы и еле ощутимо ведёт по спине, чувствуя дрожь такого желанного тела.       Валейна сцепляет зубы и сильнее вцепляется пальцами в край стола. Хрустят суставы в костяшках пальцев. Смотрит на него, как на врага: затравленно и ненавистно, следя за каждым движением. Из горла вырывается поломанный выдох, когда Ран вновь прижимается к ней губами, но на этот раз нежно, мягко, заставляя колени подкашиваться.       От отвращения.       — Прекрати. Хватит, — дрогнувшим голосом просит она, пока его пальцы скользят вверх по её шее и касаются щеки, стирая капли кофе. — Я напишу на тебя заявление в полицию за домогательства и преследование, если ты не прекратишь.       — Пиши. Хочешь, прямо сейчас в участок отвезу? Заодно расскажешь им, как ты пыталась заехать кулаком мне в челюсть, выплеснула кофе в лицо, расцарапала все руки и прокусила губу.       — Это самооборона.       — Это превышение самообороны, — поправляет Ран, нехотя отстраняясь от неё и беря полотенце со спинки стула. Валейна не сдерживает облегчённого вздоха и рукавом блузки стирает кровь с губ. Отвратительно. — Я тебя и пальцем не тронул.       Она зло щурится, наблюдая за тем, как он вытирает лицо и уже слипшиеся от сахара волосы. То есть то, что пять минут назад он обвил её, как удав хомяка, не считается?!       — Ты поцеловал меня. Против воли, — продолжает давить она, надеясь воззвать к его благоразумию.       Ран критично оглядывает запятнанную одежду и вздыхает.       Будто ничего не произошло…       — А ты испортила мою водолазку. Одну из любимых, кстати. И мне нужен душ.       — Дома сходишь.       — Я весь липкий, а впереди у нас ещё… — тянет он, вскидывая руку и смотря на наручные часы, — два с половиной часа. Ты сама разрешила остаться, помнишь?       — Ты навязался. А поцелуй можешь считать платой за эти два с половиной часа. — Валейна скрещивает руки на груди, пилит этого невозмутимого нахала раздражённым взглядом. — Пошёл прочь.       Ран аккуратно обходит осколки и демонстративно проваливается задом к кухонной столешнице.       — Нет. Я ещё в машине сказал, что не согласен на этот обмен.       Ответом ему служит очередной полный разочарования и усталости вздох. На ум приходит мысль, что если её судьба — быть навечно привязанной к Рану Хайтани, то она точно когда-нибудь его убьёт: задушит во сне подушкой или отравит.       И на какое благоразумие вообще можно было надеяться? Он лез к ней под юбку, вцепился в волосы и откровенно приставал — напугал до дрожи своим напором. Когда врезался в неё грубым поцелуем и сдавил в объятиях, Валейна всерьёз задумалась, чем может кончится этот вечер.       В конце концов, кто ему помешал бы содрать с неё всю одежду и взять силой на этом столе? Соседи, услышав её вопли? Сама Валейна? Смешно. Что она ему сделала бы? По счастливой случайности в нос заехала? По колену пнула?       У неё шансов на победу ноль. Не потому что опыта в драках у Хайтани чуть больше, чем дохрена, и скрутить слабого противника труда никакого не составит — а потому что она была женщиной, а он мужчиной. И силы их априори не равны, как бы Валейна ни храбрилась и ни брыкалась.       Она, конечно, слышала о сильных женщинах, способных биться на равных с мужчиной… Но это далеко не её случай. Поэтому в подобной ситуации ей не останется ничего, кроме как умолять отпустить и размазывать по щекам слёзы вперемешку с соплями. А после выйти в окно, потому что жить с этим дальше она просто не сможет.       От мыслей этих передёргивает…       — Что с тобой? — интересуется Ран, обеспокоенный её отрешённым выражением лица.       Валейна невольно вздрагивает. Спохватившись, облизывает пересохшие губы и отрицательно качает головой.       — Ничего. Просто задумалась о завтрашней лабораторной.       Взгляд падает на заляпанную кофе блузку. На пятна на водолазке Хайтани. Она могла бы сказать, что сожалеет о сделанном, но нет — ни капли; может быть чуть-чуть и лишь из-за того, что чувствует себя неуравновешенной дурой, ударившейся в крайности.       «Больная истеричка», — приходит на ум ещё одно нелицеприятное сравнение. Стефан так окрестил свою бывшую, облившую зелёной краской его дражайший леворульный «Кадиллак-Девиль» 1985 года. Они поругались, но причину никто уже и не помнит.       Ран превращает Валейну в такую же больную истеричку, способную выплеснуть кофе в лицо и прокусить губу до крови.       А может она и правда такая?       Вздор. Он просто её довел. Не лез бы, то всё обошлось.       Она планирует пойти переодеться и, может, даже захватить с собой какую-нибудь футболку для него — ох, ну да, блять, он же так заслужил хорошего отношения после того, как насилу целовал и трогал её…       Не заслужил, но…       Ничего. Просто её раздражают тёмные пятна на его тёмной водолазке. И точка.       Но едва Валейна дёргается по направлению к коридору, как слышит громкое, полное тревоги:       — Осторожнее!       Ран делает широкий шаг к ней, желая уберечь, но успевает лишь коснуться плеча, когда в тишине раздаётся хруст стекла — правой ногой Валейна наступает на осколки разбитой чашки.       Охнув от острой режущей боли, она не сразу понимает, что произошло, и машинально хватается за плечи Хайтани. Смотрит на него ошарашенно и теряется ещё сильнее, когда видит в его глазах неприкрытое беспокойство.       — Где у тебя аптечка? — реагирует моментально Ран, глядя на то, как светлый кафель окропляют капли крови.       — В… в ванной. В шкафу над раковиной.       Не раздумывая ни секунды, он легко подхватывает её на руки и идёт вдоль коридора. Дезориентированная болью, Валейна не сопротивляется. Только неловко цепляется трясущимися пальцами за ткань водолазки и чувствует, как стопа рвано пульсирует и ноет.       Он пинком открывает дверь, в полутьме сажает её на бортик ванной и включает свет. Бесцеремонно открывает дверцу зеркального шкафа. Достаёт аптечку, которая на аптечку-то и не похожа: пара бинтов, упаковка пластырей, гора анальгетиков и антигистаминных.       «Так живёт человек, не знающий ничего о ранениях, вывихах и глубоких порезах», — мысленно хмыкает он.       Несмотря на то, что у «Бонтен» уже как пару лет есть личные врачи и завербована целая клиника в городе, дома Ран мог соорудить едва ли не операционную из того, что есть в аптечке — а у неё хорошо хоть перекись водорода нашлась.       Валейна заторможенно наблюдает за его действиями, и оцепенение разом стекает, когда он присаживается на корточки рядом с ней и начинает распаковывать бинты.       — Дальше я сама, — хрипит она, пытаясь выхватить у него бинты, но Хайтани легонько шлёпает её по руке.       — Угомонись. Ты уже наступила сама, — фыркает он. — Дай посмотрю.       Валейне хочется огрызнуться, что во всём этом есть и его вина, но прикусывает язык, чувствуя бережное прикосновение к лодыжке. Она напрягается, деревенеет всем телом, не зная, как реагировать: позволить ему самому всё сделать или выгнать взашей.       — Расслабься. Я не причиню тебе боль, — ласковым тоном заверяет Ран, заметив её состояние.       Мягкие заботливые нотки в голосе действуют гипнотически; от тёплых нежных прикосновений пальцев к ноге по коже рассыпаются мурашки; участливый взгляд снизу вверх вынуждает нерешительно закусить губу. Валейна медленно кивает, ощущая себя марионеткой в руках умелого кукловода.       «Невозможно так влиять на людей», — мелькает в голове мысль, пока Хайтани обильно поливает перекисью её стопу, смывая кровь и прилипшие осколки. Совсем не больно, но от пузырящейся розовой пены, стекающей на кафель, ей становится не по себе.       Он сосредоточенно изучает тонкие порезы — освещение в ванной отвратительное, так ещё и лампочка периодически мигает, — мягко давит на них, проверяя, не осталось ли внутри стёкол. Проглатывает облегчённый выдох, понимая, что ничего такого, ради чего пришлось бы ехать в больницу и накладывать швы, не произошло.       — Что там? Всё плохо? — спрашивает Валейна, когда тишина между ними затягивается.       — Нет. Ничего серьёзного. Пара неглубоких порезов. В следующий раз смотри под ноги, — строго советует он, зубами распечатывая упаковку бинта.       Валейна чувствует себя неловко. Смотря на то, как Ран заботливо — заботливо, чёрт возьми! — клеит пластыри на раны, она думает, что происходящее всё больше напоминает сюрреалистичный сон.       Он сидит перед ней на корточках в заляпанной водолазке, серьёзный и до смешного внимательный, будто на кону стоит её жизнь; касается невесомо, каждый жест выверен, пронизан осторожностью и нежностью.       И вся развернувшаяся картина — ситуация в целом — выглядит до того непривычно и аберративно, что Валейна теряется, не веря собственным глазам.       Ран Хайтани, который обещал за неповиновение убить всю её семью; неоднократно унижавший своими мерзкими шутками и намёками; полчаса назад зажимавший у стола, лапавший своими погаными руками, целовавший против воли…       … её соулмэйт…       Сейчас накладывает повязку и обещает не причинять боль.       Какой ужасный контраст.       — У тебя всегда ноги и руки такие ледяные? — завязывая узел на повязке, зачем-то спрашивает Ран.       — Угу… У меня низкий гемоглобин или что-то вроде того. Врач ещё в школе об этом говорил, но я ничего в медицинских вещах не смыслю, — вздыхает Валейна и, немного помолчав, тоже зачем-то добавляет: — Когда я была маленькой, то часто издевалась над Стефаном, прикладывая холодные ноги к спине. Он ужасно бесился из-за этого, однажды даже щекотал меня до слёз.       С его губ слетает смешок.       — Не поверишь, но Риндо делал то же самое. В детстве у него всегда были холодные ноги.       Валейна слабо улыбается. Что-то в его голосе — тёплое, пропитанное ностальгией — пробуждает в ней интерес, но на этот раз ей удаётся его подавить и ничего не спрашивать.       Под потолком всё ещё мигает лампочка, скудно освещая пространство серого кафеля и цветных полотенец; с лейки в душевой подкапывает вода, разбиваясь об поддон слишком громко для воцарившейся тишины.       Ран, всё ещё держа её за щиколотку, ласково проводит большим пальцем по выступающим плюсневым костям — по-птичьи тонким, как и вся Валейна, сидевшая перед ним в испорченной блузке и с разметавшимися по плечам длинными волосами. Такая же тонкая, маленькая и хрупкая. Смотревшая на него усталым и всё ещё настороженным взглядом. Нуждающаяся в защите кого-то сильного.       Странное чувство вдруг одолевает его. Отчасти знакомое, отчасти нет, потому что нечто похожее Ран испытывает к Риндо, но Валейну ему хочется не просто защищать до последнего вздоха — а похитить, забрать, закрыть, чтобы никто в целом мире не смел ни смотреть, ни причинять ей вред.       Какая-то тёмная губительная жадность.       — Давай в душ, — первой нарушает Валейна тишину, вытягивая свою ногу из тёплого плена его рук и осторожно поднимаясь. Стопа отзывается тихой ноющей болью, но в целом терпимо. И правда, ничего серьёзного. — Принесу тебе футболку, а потом закину водолазку в стирку. Посмотрим какой-нибудь фильм, а в двенадцать уедешь домой.       Да. Замечательно. Фильм — прекрасная идея: никаких дебильных разговоров, шуток и прочей чепухи. Отсядет от него на другой конец дивана и будет себе преспокойно упиваться очередным лихим сюжетом какого-нибудь ужастика.       Ох, если бы она только знала, что неожиданно уснёт под конец, привалившись у Хайтани под боком. И даже не почувствует осторожный невесомый поцелуй на губах.