Аберрация чувств

      Собрания в Роппонги Рану нравились.       Он почти не испытывал скуки на них, потому что всегда находились те, кому следует преподать урок хороших манер или доходчиво объяснить, что грабить вон ту старую женщину, едва сводящую концы с концами, не следовало.       Ему доставляло удовольствие приходить на заброшенный пустырь и слышать, как толпа — от жалкой сироты и до самого отпетого вора — умолкает при появлении братьев Хайтани. Они сгибались в поклоне и расступались, провожая их до старых разваленных плит, неровно наложенных друг на друга.       Ран, сидя наверху и смотря на эту свору сукиных детей и моральных уродов, чувствовал себя королём этого богом забытого места.       К братьям Хайтани обращались за помощью. Просили работу. Умоляли о прощении. Называли лидерами Роппонги. В них нуждались, их уважали, их боялись. Их власть была неоспоримой и единогласной.       И чувство этой власти навсегда отпечаталось в нём — не смыть, не вывести. Отвратительно-великолепное, ужасно-потрясающее.       Собрания «Поднебесья» уже не доставляли такого удовольствия, но скучать на них не приходилось.       Роппонги по-прежнему принадлежал братьям Хайтани, сами они — стали частью «королевства» Изаны Курокавы и получили по должности. Ран вошёл в четвёрку Небесных королей, Риндо стал руководителем отряда.       Влияние множилось. Драки, рожи, доклады оставались теми же — прибавился только титул «Небесного короля» и масса других забот.       «Токийская Свастика», которую на тот момент возглавлял Майки, их уничтожила. Изана Курокава погиб. Воспоминания о его смерти до сих пор отдают чем-то горьким на языке — Изана был одним из немногих в этой жизни, кого Ран безмерно уважал, восхищался и прислушивался.       От собраний в «Рокухаре Тандай» Рана тошнило.       Терано Саус, завербовавший всю бывшую верхушку «Поднебесья», обладал немыслимой силой, но ума ему чуточку не доставало.       Терано Саус обожал насилие. Он избивал своих сошек ради забавы или скуки — крики, скулёж, мольбы о помощи и милосердии лишь подстёгивали его. Хруст костей и вывернутых суставов был музыкой для его поганых ушей.       Рану, как номеру два в «Рокухаре Тандай», приходилось соответствовать, чтобы не лишиться его уважения или не получить по ебалу. Последнее страшило его больше, поэтому когда Саус своим грубым басом просил:       — Эй, Хайтани, подправь-ка харю Джуничи. А то дохуя весёлый какой-то, — Ран беспрекословно выполнял, наплевав на то, что на лице Джуничи не было и намёка на улыбку.       Бессмысленное насилие он ненавидел. Отвесить пинка или затрещину выбесившему подчинённому — за здрасте; избить врага, избить за дело, избить за ошибку — хоть до полусмерти, потому что эта жестокость заслужена.       Жестокость Сауса же была необоснованна — но уйти из «Рокухары Тандай» возможно было либо вперёд ногами, либо убив главу. Можно расценивать как равнозначное, потому что драться с Саусом сродни тому, чтобы копать себе могилу — ни братья Хайтани, ни остальные члены бывшего «Поднебесья» ему и в подмётки не годились.       Его смерть от рук Майки стала для всех своеобразным освобождением.       Собрания «Свастики Канто» дали понять Рану — детские игры закончились. На смену уличным дракам пришли переговоры с высокопоставленными чинами и матёрыми криминальными авторитетами; вместо телескопической дубинки его рука всё чаще сжимала пистолет; а любимые толстовки от Saint Laurent и потёртые джинсы Levi’s медленно вытеснились строгими брюками и шёлковыми галстуками.       Одним вечером Майки вызвал их с Риндо в офис «Свастики Канто».       Отвернувшись к панорамному окну, он необычайно много говорил, точнее — размышлял вслух. Монолог в большинстве своём алогический и абсолютно непостижимый — Ран и не помнит его сути: что-то о прошлом, что-то о настоящем.       А потом речь зашла о будущем.       — Я хочу создать криминальную империю, которая в будущем будет иметь влияние не только на территории Японии. Для этого мне нужны люди, которые обладают лидерскими качествами и умением убеждать других, не прибегая к силе, — сообщил он глухо, будто в ночную пустоту за окном. — С завтрашнего дня «Свастики Канто» больше не существует. Вы можете уйти, а можете последовать за мной дальше — в «Бонтен».       — Что будет, если мы откажемся? — спросил тогда Ран.       Он нутром чувствовал — просто так уйти не получится и какую-никакую цену заплатить придётся; смотрел на Риндо, хмурившего брови, и понимал — брат думал о том же.       Майки меланхолично пожал плечами. — Ничего, — он выждал паузу, прежде чем назвать негласную цену. — Но рано или поздно Роппонги перейдёт под моё влияние, как и другие районы и города Японии. Оставшись со мной, вы останетесь и единоличными его лидерами — как и прежде никто не посмеет посягнуть на то, что принадлежит вам.       Майки предоставил время на раздумья — двадцать четыре часа. Он дал его всем, кто стоял во главе «Свастики Канто».       Братья Хайтани сделали выбор к полудню следующего дня.       Собрания «Бонтен» вызывали у Рана смешанные чувства.       Порой они его раздражали — выносить бесоёбство Санзу возможно лишь будучи самому под кайфом; иногда на них его одолевала скука — слушать финансовые отчёты Коко не каждому под силу; нередко весело — они оставались, чтобы перекинуться в карты и что-нибудь выпить; бывали и дни, когда Рану хотелось поскорее съебаться домой.       Сегодня был именно такой день.       Атмосфера в кабинете боулинг-клуба, который служил им одной из баз, весь вечер царила зловещая.       От клубов дыма зажжённых сигар, что покуривали Такеоми и Мочизуки, слезились глаза — хотелось неумолимо открыть окно и глотнуть свежего воздуха.       После бессонной ночи у Валейны и бешеного дня в офисе «Райдзю», сиплый голос Манджиро звучал как самая лучшая колыбельная. Рана клонило в сон, но не его одного — Какучё и Риндо, развалившись на диване, переодически давили зевки; Коко подпирал висок пальцами и откровенно залипал куда-то в стол — удивительно, что Санзу ещё издевательски не пощёлкал пальцами у него перед лицом.       Остальные присутствующие — более-менее приближенные к руководству — молча стояли и корчили кислые рожи, придавленные новостью о возможном расколе «Ямагути-гуми». Их главная задача на сегодня — донести информацию до клерков и низших звеньев организации.       Майки сообщает о грядущей встрече с Кэнъити Синода — кумитё «Ямагути-гуми», чтобы окончательно прояснить ситуацию со слухами и получить объяснения по поводу сожжённой лаборатории. До этого момента приказывает ждать и ничего не предпринимать.       Отданное распоряжение всем кажется разумным и правильным, но один идиот всё-таки находится.       — Ты сомневаешься в решениях главы? — спрашивает Санзу, проходясь ленивым взглядом по невысокому тощему Каташи Мацуде.       С недавних пор Каташи являлся личным помощником Такеоми Акаши, но и без этой должности он держал под своим контролем все точки сбыта оружия в городе.       — Нет. Но наша лаборатория сожжена. Люди, которые её охраняли, убиты — многие из них были нашими товарищами, но вместо того, чтобы отомстить за них и заявить о неприкосновенности имущества «Бонтен», мы должны затаиться…       — Кому ты собрался мстить?       Сбитый с мысли, Каташи переводит взгляд с Санзу на Майки, что перебил его, и мгновенно опускает — тёмные глаза главы, будто две бездны, вытягивали из него душу. Сам он подпирал поясницей стол — бледный и ссутуленный, в растянутом чёрном свитере.       — «Ямагути-гуми», разумеется, — уверенно отвечает Каташи и слышит, как Канджи Мочизуки издаёт сдавленный смешок сквозь зажатую меж зубов сигару.       — У тебя есть доказательства, что к этому причастна «Ямагути-гуми»? — шелестит Майки.       — Господин Санзу сам сказал, что допрашиваемый вчера сознался в том, что приказ ему отдал кто-то из членов организации.       — И ты поверил? — испытывающе интересуется Какучё, постукивая пальцем по обивке дивана.       В глазах Каташи появляется недоумение.       — Допрашиваемому или… господину Санзу?       По кабинету разносятся смешки. Каташи осторожно разглядывает всю собравшуюся верхушку «Бонтен» и невольно сглатывает, когда натыкается на холодный взгляд Харучиё Санзу.       — Такеоми, кажется, ты погорячился, когда назначил этого щенка своим помощником, — лениво тянет он, перекатывая на языке свои любимые леденцы.       В тишине раздаётся звонкий шлепок — Такеоми отвешивает Каташи звонкую пощёчину.       Губы Санзу растягиваются в снисходительной улыбке — привычной и жуткой.       В пять минут третьего собрание заканчивается. Ужин у Риндо и Юкиджи единогласным мнением переносится на следующую неделю.       Дома Ран сыплет Томоцу корма; плетётся в спальню — кровать кажется какой-то холодной, широкой и абсолютно пустой. Он засыпает как по щелчку пальцев, но вместо забвенной тьмы видит пустырь Роппонги, разваленные плиты и Валейну.       В школьной форме и белых гольфах, которые Ран в нетерпении стаскивал с её стройных ног. С её блядскими кудрями, которые наматывал на кулак так, как мечтал не один день. От неё пахло травкой и похотью — раскалённой, звенящей, — а с губ срывались стоны и мольбы не останавливаться.       Каждый изгиб обнажённого тела, взмах дрожащих ресниц, дрожь пальцев — всё принадлежало ему. И вся она, освещаемая холодным светом звёзд, смотрелась в его руках восхитительно. Идеально. Правильно.       Созданная самой судьбой только для него одного.       Стоя утром под холодным душем и мучаясь от невыносимого жара в паху, Ран чувствовал, как медленно начинает терять рассудок. Никогда ещё он не был так близок к тому, чтобы наплевать на всё и взять то, что и так принадлежит ему по праву.       «Забери. Присвой. Она и так твоя, — сладко шептали демоны в голове. — Твоя. Твоя. Просто. Возьми».       Ран срывается. Он в спешке натягивает джинсы и толстовку, хватает ключи от машины, спускается на парковку, но в последний момент в голове что-то щёлкает.       Предохранитель.       На глубине души — той самой части, хранившей остатки его человечности, вспыхивает новая здравая мысль.       «Так нельзя».       Какие бы картинки прошлого Ран ни видел; как бы сильно ни желал Валейну, принуждать он не имеет никакого права. Он же не животное, чтобы не смочь удержать член в штанах; а она не игрушка, не вещь, которой можно воспользоваться в любой момент.       С ней так нельзя.       Она этого не заслуживает.       И мимолётная слабость удовольствие не стоит того, чтобы всё разрушить.       Пальцы замирают, так и не коснувшись ручки автомобиля. Ран сцепляет зубы, борясь с самим собой — мучительно больно и невыносимо понимать, что не можешь получить желаемое сиюсекундно. Он к этому не привык.

***

      — Останови у магазина, пожалуйста.       — У какого?       — Вон того, — Валейна тычет пальцем в сторону небольшого супермаркета с яркой зелёной вывеской.       Ран тихо хмыкает, поворачивая на узкую разбитую парковку — с её любовью к сладкому он ставил на кондитерскую, ютившуюся в соседнем здании. Но и без этого Валейна набирает в магазине полную корзину всякой приторной дряни, от одного вида которой у него сводит зубы.       Они бродят между стеллажами, будто семейная пара, решившая закупить продуктов перед ужином. В голову Рана лезет всякая тошнотворно-сопливая чушь. Вроде той, что будь всё по-другому — как в его снах, — то они бы уже давно ходили по магазинам, завтракали и засыпали в одной постели. Жили вместе. И никакой пропасти между ними.       Звучит как несбыточная мечта.       «Пока что», — уверенно подытоживает Ран, наблюдая за тем, как Валейна пытается дотянуться до упаковки со специями на верхней полке. И не дотянется — понимает он, но помогать не спешит. Терпеливо ждёт. Тактично молчит. Давит смешок, слыша её пыхтения и кряхтения — вот же упрямая.       Ран даже не пытается сдержать улыбку, когда Валейна поворачивается к нему и просит:       — Достанешь? — А спустя секунду, заметив его улыбку, она прищуривается и недовольно восклицает: — Да ты это специально!       «Правда, что ли?»       — Что специально? — притворно недоумевает Ран. — Положил шафран на верхнюю полку?       — Стоял и смотрел вместо того, чтобы сразу помочь!       — А у тебя рот бы засох сразу попросить? — он ни капли не отрицает, насмешливо глядя на неё. — Или гордость пополам расколется, если обратишься ко мне за помощью?       Валейна крепче сжимает корзину, чтобы не треснуть ею Хайтани. Два дня тишины и спокойствия, разбавляемые лишь его смс-ками, на которые она особо не трудилась отвечать — и вот всё снова вернулось на круги своя.       На круги своя. Как же… отвратительно звучит. Будто то, что происходит в её жизни, уже успело стать привычным.       — У меня нет никакого желания играть в твои игры и отвечать на дурацкие вопросы, — устало произносит она. — Поэтому либо помоги мне, либо оставь в покое. В идеале можешь бросить меня в магазине — до дома я дойду пешком.       — Пять кварталов по тёмным переулкам с огромными пакетами? — фыркает Ран, без труда подцепляя упаковку шафрана и кидая ей в корзину. — Одна ты никуда не пойдёшь. И мы должны поддерживать контакт.       Что равно — ближайшие пару часов мы проведём вместе и ничто это не предотвратит.       — Как-то же я жила до тебя и ходила этими тёмными переулками, — семеня к кассам, бормочет Валейна себе под нос.       Ран закатывает глаза.       — Молодец. Пять баллов за безрассудство.       На парковке малолюдно, ветренно и сумрачно. Всё пространство освещает один единственный горбатый фонарь да неоновая вывеска магазина.       Кутаясь в шарф, Валейна тоскливым взглядом обводит машину Хайтани; когда сам он кладёт пакеты в багажник, её надежда дойти до дома в одиночестве рушится, как песочный замок под ногой неуклюжего ребёнка.       — Мы ехали полтора часа по пробкам. Тебе этого было мало, чтобы поддержать контакт? — уже в машине решает поинтересоваться она.       Ран окидывает её каким-то странным взглядом. Голодным — с затаённым страхом понимает Валейна и инстинктивно сжимает руки в кулаки.       Словно она и правда пасущаяся овца, а он дикий истощённый волк, готовый наброситься на неё в любую секунду.       — Мне всегда мало, — признаётся он. — И легче становится, только когда мы проводим вместе не меньше пары часов. Или я касаюсь тебя.       — М.       Валейна прикусывает до боли щёку и отворачивается к окну. Пытается отвлечься на унылые узкие улицы, выученные за два года жизни в Токио наизусть: лапшичная с выцветшей вывеской по правой стороне дороги, по левой — магазин бытовой химии и кофейня, где готовят на редкость дерьмовый кофе, за углом — цветочный и дома, дома, дома.       Но это чувство… Оно скулит, царапается глубоко внутри: там же, где и покоится закрытый на все замки ящик с надписью «Любопытные вопросы о жизни Хайтани», а рядом красным по белому: «Не трожь! Не открывай! Не спрашивай!».       — Что значит легче? — Валейна проигрывает — в которой раз.       — Перестаёт ломать. Проходят головные боли. Становится спокойнее. Ощущение, что ты выпил таблетку от всех недугов сразу, — медленно перечисляет Ран, пока они стоят в небольшой пробке перед светофором. — Ты проспала половину дня после того, как я ушёл в субботу — это тоже последствия наших встреч. Скоро ты сама всё поймёшь.       Она проглатывает протест. Бестолку оспаривать. Пусть думает, как хочет.       — Если ты будешь касаться меня, то потребуется меньше времени, чтобы… стало легче?       — Намекаешь на то, что позволишь мне больше, но взамен мы будем реже видеться? Заманчивое, конечно, предложение, — он бегло оглядывает её колени, обтянутые чёрными капроновыми колготками, и так некстати вспоминает минувший сон.       Нельзя. Нельзя. Не трожь!       — Но вынужден отказать. Я провожу с тобой время не только из нужды успокоить связь, но и потому что сам этого хочу.       — Хочешь сказать, что ты в меня влюбился? — Валейна тянет нараспев и до безобразия едко.       От предвкушения даже губу закусывает и смотрит на него в упор. Возможность смутить Рана Хайтани предоставляется редко, а загнать в угол неудобными вопросами и вовсе из разряда несбыточного.       Упустить такой шанс — страшное кощунство.       Вот только его ответ — невозмутимый, ужасно серьёзный — заставляет жар прилить к её щекам и потупить взгляд на приборную панель:       — Ты мне нравишься. И дело не только в связи соулмэйтов. Такой ответ устроит?       «Нет! Не устроит!» — скрипит она зубами от досады, а вслух бросает напускно-равнодушное:       — Удивительно. Как же ты это понял?       Ран пожимает плечами, поворачивая направо. До её дома остаётся один квартал.       — У меня просто слабость к вредным и кусачим полячкам.       Валейна хмурится ещё пуще. Вы только посмотрите, как завернул! У него это само собой получается или всё же приходится пораскинуть мозгами?       — Что такое, Лейна? — на губах Хайтани возникает тошнотворно-сахарная улыбка — та самая, которая обычно знаменует момент её грядущего унижения. — Мои слова так сильно затронули тебя? Или тебе в чувствах никто не признавался?       — Не твоё дело. И следи за дорогой.       Он только усмехается. Остро и победно.       Уже стоя у подъезда и морщась от сигаретного дыма — Хайтани ещё и изъявил желание покурить! — Валейна роняет очень вредное:       — Ненавижу курящих парней.       — А я матерящихся девчонок, — без труда парирует он. — Ещё что скажешь?       — О бля, правда? Можешь огласить весь список, чтобы я…       Мгновение — и по лбу прилетает ощутимый щелбан. От неожиданности Валейна ахает, прижимая ладонь к ноющей коже, смотрит на Хайтани — до зубного скрежета невозмутимого — с тихой ненавистью и злостью.       — Ты в своём уме?! — шипит она. — Какого хера ты руки распускаешь?!       — Флакон с мылом всё ещё лежит в багажнике, — спокойно напоминает Ран. Глядя ей в глаза, демонстративно затягивается. Выдыхает кольца дыма прямо в лицо. Мерзость. — Или всё-таки предпочитаешь что-то другое? Ты только скажи.       — Иди ты на хрен!       Ран театрально вздыхает. Интересно, где-нибудь уже построили храм в честь его терпения?       — Продолжай дерзить, Лейна. Возможно, к ночи тебе даже удастся вывести меня из себя.       — К ночи? — хмурится она, будто из всей фразы расслышала только это. — Ты собрался задержаться?       Ран выбрасывает окурок в урну и, не долго думая, отвечает:       — Да.       Чего, блять?       — Нет. Ни за что! — Валейна рубит с плеча: беспринципно и грубо. Ловит в полумраке снисходительную усмешку и сцепляет зубы. Да хрена с два! — Ты не останешься, Хайтани. Этому не бывать. И я серьёзно.       — Я тоже. Хочу проводить с тобой больше времени.       — Ты говорил…       Что там Ран говорил, она сказать не успевает: из подъезда вываливается сосед с гавкающей таксой подмышкой. По всем законам подлости — тот самый, который любит греть уши и живёт в доме у каждого.       Подозрительно косясь на Хайтани, он вежливо приветствует Валейну и семенит на крошечную лужайку. В двух шагах от них.       — У тебя совесть вообще есть?! — гневным шёпотом продолжает она, наклонившись ближе к Рану.       И судорожно выдыхает, когда он подаётся ещё ближе — не иначе, как специально, сволочь! — и лукаво отзывается:       — Никогда не слышал о таком. Расскажешь за чашечкой чая?       — С мышьяком? С радостью!       — Прекрасно, — выдыхает Ран, поглядывая на её губы. — Так мы договорились?       От такой наглости у Валейны дыхание перехватывает; от того, что их бессовестно подслушивают — сосед уже как две минуты с деланным безразличием насвистывает себе под нос и кидает собаке мяч в аккурат не дальше лужайки — становится ещё хуже.       Она сглатывает ком, встречаясь взглядом с Хайтани. О том, чтобы позволить ему остаться, и речи быть не может — одна мысль об этом сковывает внутренности льдом.       И дело не только в том, что Валейна его терпеть не может.       Они же едва знакомы! Всё, что ей известно — сухие факты, услышанные вскользь и вполуха от Кику, которую соулмэйт подруги интересовал больше, чем саму Валейну.       А его заверение никогда не причинять вред…       «А разве у тебя есть выбор?» — Валейна вздрагивает, когда эта мысль проскальзывает в подсознании — и разом отбивает все желание противостоять.       Конечно. Как она могла забыть? Если Ран Хайтани что-то решил, то лучше согласиться добровольно.       Закрыть рот.       Не провоцировать.       Поломать себя самой, иначе угрозами и манипуляциями поломает её уже он.       — Ты не останешься на ночь, — устало говорит Валейна и на мгновение задерживает дыхание. Впивается ногтями в ладони — до жгучих борозд; тупит взгляд на носы их ботинок, чтобы не видеть победную улыбку Хайтани — сам он молчит, изучая её лицо вдумчиво и неторопливо, заранее зная исход. — Но можешь остаться до полуночи.       Очередная уступка — проигрыш — отвешивает звонкую пощёчину по самолюбию.