Аберрация чувств

      — Это часть материалов всех дел о «Бонтен», точнее, их копии, — режет Минато ещё до того, как Валейна успевает раскрыть рот и сказать хоть слово. — Хотел показать тебе.       Она пялится на папку, как на ящик Пандоры, сосредоточивший в себе если не все бедствия этого мира, то её определённо. По ощущениям, документы весят тонну и давят на колени похлеще гранитной плиты. Той самой, что готова вот-вот увенчать могилу её спокойной жизни.       Кончики пальцев разъедает, будто страницы покрыты кислотой. В страхе увидеть части расчленённых тел и раскуроченных лиц Валейна перелистывает с десяток страниц, но вопреки всем ожиданиям взгляд цепляется лишь за полицейские отчёты, фотографии членов организаций и вскрытых точек с наркоторговлей, подпольными боями, притонами, казино, нелегальной миграцией, контрабандой оружия и драгоценных металлов… Сферы влияния «Бонтен» затрагивали всё, что можно назвать незаконным, однако полиция подозревала их всего в четырёх убийствах, среди которых был и дядя Минато — Акихиро Тахакаси.       — Я собирал всё это около двух недель, чтобы самому всё изучить на случай, если полиция что-то упустила, но понял, что придраться там практически не к чему, — продолжает Минато, наблюдая за ней с затаённым дыханием. — Вся верхушка по официальным данным лишь обычные владельцы крупных бизнесов, начиная от автопарков и заканчивая сетью ресторанов в Маниле. Связывает их лишь совместная юность и несколько предприятий, где они заседают в советах директоров.       Перевернув очередной лист, Валейна замирает. На кипельно-белой бумаге, как в каком-то дешёвом, наспех склёпанном детективе, смоляными чёрными иероглифами выбито: «Ран Хайтани».       В горле лопается горький смешок. Минато бы ещё печатную машинку припёр с чердака его дома в Киото.       — Полиция предполагает, что всё началось с байкерской банды «Токийская свастика» под началом Манджиро Сано примерно в 2003 году. Здесь очень плохо видно, но сам он в середине. — Минато перелистывает почти в самое начало и тычет пальцем в размытую чёрно-белую копию старой фотографии, на которой изображены шестеро мальчишек не старше четырнадцати лет. Лиц их практически не видно. — Всерьёз их никто не воспринимал, да и ничего страшного они не творили, в отличие от той же «Ночной пыли». Но в 2007 году по неизвестным причинам Манджиро распускает «Токийскую Свастику» и создаёт «Свастику Канто». В этом же году начинает увеличиваться статистика преступлений на почве наркоторговли и азартных игр. Помнишь период Сэнгоку и многочисленные беспорядки в Токио?       Ответом ему служит заторможенный кивок — Валейна, массируя пальцем правый висок, даже и не пытается вспомнить.       — Многие считают, что эти беспорядки дело рук Манджиро и его приспешников, но в те времена особо никто не интересовался им. Несколько лет он внедрял своих людей в общество государственных деятелей и постепенно наращивал влияние среди чиновников, СМИ и полиции. Члены «Свастики Канто» уже через пару лет стали мелькать на благотворительных приёмах губернатора, министра здравоохранения.       Его палец перемещается на фотографию пониже, где на фоне изысканного загородного особняка запечатлены братья Хайтани и незнакомый Валейне темноволосый мужчина с неровным жутким шрамом на лице. Дорогие костюмы, шёлковые галстуки, хрустальные бокалы с шампанским и мягкие доброжелательные улыбки — ничто не выдавало в них безжалостных чудовищ.       — А в 2011 году впервые начинают всплывать первые упоминания о «Бонтен». Их символика появляется на документах по купле-продаже предприятий, вроде фармацевтических и металлургических заводов, но полиция подозревает, что на их базе они изготавливают наркотики и нелегально сбывают драгоценные металлы.       Минато всё говорит…       … и говорит…       … говорит…       … и говорит.       Его пальцы слегка подрагивают. Взгляд мечется от материалов дел к Валейне. Речь медленная и с расстановками. Каждое слово выверено и вылизано, словно перед разговором он несколько часов подряд смотрел лекции по ораторскому искусству. Но Валейне хочется только заткнуть уши, подтянуть колени к груди и начать раскачиваться из стороны в сторону подобно маленькому ребёнку.       Иногда она думает о том, как сильно жалеет, что не умеет обращаться с людьми так же, как Кику или Стефан. Жёстко. Нагло. Грубо. Говорить им правду и не бояться обидеть. Проявлять твёрдость. Затыкать без угрызений совести.       Ей этого никогда не доставало. Она во многом мягкая и покладистая. До абсурда терпеливая, раз продолжает слушать этот поломанный документальный фильм. Ей тяжело отказывать и ещё тяжелее отказывать близким — Валейна считает, что именно по этой причине она всю жизнь позволяет своему брату и друзьям втягивать её в сомнительные авантюры. Так было в шесть лет, когда Стефан предложил ей отправиться в поход без родителей и переночевать в домике лесника; в двенадцать, когда Кику заверила, что ничего не случится, если они один раз сбегут с уроков — и даже сейчас ей не хватает характера, чтобы заставить Минато закрыть свой рот и выкинуть к чёртовой матери это дело о «Бонтен».       Её хватает только на тихий хриплый вопрос:       — Зачем?       Минато замолкает как по щелчку пальцев. Его голубые глаза растерянно вспыхивают.       — Что «зачем»? — переспрашивает он.       Валейна поднимает на него тяжёлый взгляд, замечая нервно заломленные пальцы. За окном раздаётся тревожная элегия воронов, вторя вновь вспыхнувшей мигрени.       — Зачем ты хотел мне это показать? Зачем рассказываешь? — в её голосе проскальзывает усталость и раздражение. — Я говорила тебе, что не хочу ничего знать ни о «Бонтен», ни о Хайтани. Просила тебя ничего не предпринимать и никуда не лезть! Но вместо того, чтобы прислушаться, ты подсовываешь мне всю подноготную об их преступлениях, наплевав на своё обещание и моё… — Валейна осекается, понимая, что ещё немного — и сорвётся на крик.       В попытках успокоиться, она прикрывает глаза ладонью и глубоко вздыхает. Легче ничуть не становится.       — Но я не нарушал своего обещания и никуда не лез, клянусь. И на твоё мнение мне никогда не было плевать. Оно мне очень дорого… как и ты, Лейна… — Минато на пробу произносит её уменьшительно-ласкательное имя. Оно расцветает на кончике его языка холодным узором. Приятно. Ему тоже хочется звать её так.       — Как друг? — не в силах открыть глаза, сипит она. — Я дорога тебе как друг?       — Разумеется, — без колебаний кивает Минато. — Ты мой самый близкий друг. Что за вопросы? Ты сомневаешься в этом?       Но вместо ответа Валейна лишь сильнее зажмуривается, пока на изнанке век не вспыхивают разноцветные пятна. И думает. Не может не думать.       Когда это началось? Когда она стала замечать особое отношение Минато к себе? В пять? В девять? В шестнадцать лет? Когда его взгляды превратились в боготворящие? Прикосновения — в трепетные? Когда разница между его отношением к другим и к ней стала ощутимой? И правда — когда?       Никогда. Переломного момента никогда не существовало, потому что Минато всегда относился к ней по-особому. В школе он настойчиво просил учителей не разделять их в новом учебном году — в средней школе как-то закатил скандал у директора. Неизменно сидел за соседней партой справа. Ходил с ней на одни и те же кружки. Однажды даже обмолвился, что хотел бы провести подле неё всю жизнь.       — Как муж? — нервно засмеялась тогда Валейна. Ей едва минуло двенадцать и подобные выражения смущали её до безобразия.       Минато, как сейчас помнит она, пожал плечами и с кривой наивной улыбкой заявил:       — Мне будет достаточно просто видеть тебя каждый день. Знать, что ты здорова и счастлива.       В тот день на отцовские деньги он купил ей огромный рожок с мороженым. А на следующее утро Валейна заболела, и всю неделю Кику с Минато передавали ей малиновые моти.       Она никогда не могла охарактеризовать его чувства к себе — дать им название: ни дружба, ни любовь, ни пресловутое желание затащить в койку. Нет. Это сродни слепому обожанию. Поклонению. Возведению её в культ всю их сознательную жизнь.       Одержимости.       Милый соседский мальчик с золотистыми волосами, улыбкой до ушей и шапочкой из фольги буквально следовал за ней по пятам с того самого дня, когда родители познакомили их на барбекю у их дома. Валейна этой встрече значения особого не придала и была слишком мала, чтобы запомнить хоть что-то, кроме этой дурацкой блестящей на солнце шапочки и нервно заломленных пальчиков — а вот Стефан запомнил всё. Позже брат часто язвил о том, что у Минато глаза засияли, как в лучших традициях диснеевских мультфильмов.       Его глаза и по сей день сияют — сияют обожанием и тихим, едва различимым восторгом, словно Валейна — богиня, сошедшая с вершин Олимпа.       В тишине слышится скрип кожаных сидений — Минато пододвигается ближе и берёт её за руку, которой она неосознанно вцепилась в край папки. Ладони у него широкие, тёплые и мозолистые. Поглаживания бережные, наполненные трепетом и нежностью, но Валейна чувствует лишь выворачивающую пальцы ломоту. Снова.       — Послушай, я понимаю, что ты не хочешь иметь никакого отношения к «Бонтен». Правда понимаю. Никто в здравом уме не захочет, — говорит он, словно личный психолог. — Но ты ведь сама понимаешь, что все те, кто имеют хоть какое-то отношение к членам организации, номинально становятся её частью. А ты соулмейт Хайтани — ближе уже просто некуда. Может и не сейчас, но позже начнёт всплывать какая-то информация или детали сделок… Он не сможет скрывать свои дела от тебя вечно.       Она сглатывает. Не знает, что здесь можно ответить. Всё внутри кричит о том, что Минато ошибается — громче всех та часть, которая мечтает и верит в нормальную жизнь без головорезов, перестрелок и прочих угроз. И где-то в этом шуме слышится тихий голос разума, твердящий, что он прав.       — А материалы эти я собирал для тебя, — тихим голосом продолжает Минато. — Я не хотел давить на тебя после нашего прошлого разговора и ждал, пока ты сама дашь ответ. Но весь этот месяц только и наблюдаю, как на переменах ты затыкаешь уши наушниками и пялишься в учебники, а после пар сразу же убегаешь к Хайтани.       Он скорбно поджимает губы, вспоминая все те дни, когда ему приходилось смотреть ей в спину и попутно лицезреть довольную рожу Хайтани. И как смертельно хотелось поломать эти поганые пальцы, тянущиеся к ней, чтобы заправить выбившуюся прядь или огладить щёку.       — Из-за него нам даже толком не удавалось поговорить. Скажи честно, он тебя обижает? Бьёт? Насилует? Издевается? Я видел сегодня, как ты прихрамывала, когда спускалась с лестницы… Что он с тобой делает, Лейна?       — Ничего. Я просто наступила на разбитую чашку, — терпеливо вздыхает Валейна и отнимает руку от лица, чтобы взглянуть ему в глаза. — Хватит этой лирики. К чему ты клонишь, Минато? Зачем мне эти материалы?       — Я надеялся, что эти материалы помогут тебе принять правильное решение и понять, что план, который мы с отцом предлагаем — единственный возможный вариант избавиться от Хайтани и «Бонтен», — выкладывает он всё, как на духу.       На несколько мгновений воцаряется тишина. За окном слышится приглушённый шум машин и шелест ветра.       — Правильное… решение? — выдавливает Валейна из себя.       Она отклоняется, словно хочет выцепить взглядом побольше деталей на хмуром лице Минато и вместе с тем медленно вытягивает свою руку из его хватки. Несколько листов из папки соскальзывают с её коленей и падают в ноги, но она не обращает на них никакого внимания.       — То есть ты решил, что я… Нет. Стой. Подожди. Хах. Твою мать…       Изо рта продолжают вываливаться ругательства — воздуха в лёгких не хватает, чтобы выдать цельную понятную реплику. Она запускает пальцы в волосы, цепляясь ногтями за пряди расхлябанной косы и давая себе время осмыслить услышанное.       — То есть ты посчитал, что увиденные мною страшные картинки разбудят мой гражданский долг, — Валейна говорит медленно, но в какой-то момент всё же не удерживает истеричного смешка, — и я соглашусь стать твоим тайным агентом? Правильно понимаю? В этом, блять, весь смысл? Для этого ты выкрал копии из участка? Чтобы воодушевить меня на подвиги? Ты совсем ёбнулся, что ли?!       Это… да это же пиздец! Как он только мог до этого додуматься?!       — Почему сразу ёбнулся? — Минато обидчиво хмурит брови и тупит взгляд куда-то в её шарф. Сиреневый. Его любимый цвет. — Я лишь надеялся, что ты захочешь посадить Хайтани за решётку если не ради других, то хотя бы ради себя и своего будущего.       — Ради себя?! — Валейна шокировано таращится на него и не понимает, шутит ли он или издевается.       Тело пронзает крупная дрожь. Несмотря на всё тепло, нагретое автомобильным обогревателем, её вдруг одолевает лютый холод.       — Ты это серьёзно?! Предлагаешь мне лезть в змеиное логово, из которого я, скорее всего, не выйду живой — а если и выйду, то вряд ли смогу жить нормальной жизнью — ради себя и своего будущего? Ты сам себя слышишь, Минато? Как ты вообще до этого додумался?! Это же… абсурд!       — Не абсурднее твоего плана побега, — резко бросает он и видит, как её челюсти плотно сжимаются.       Она ничего не отвечает, только кидает на него мрачный взгляд и отворачивается к окну, но Минато, словно решая окончательно добить её, продолжает:       — Ты ведь понимаешь, что Хайтани на тебя охоту объявит. И все те, кто захотят выслужиться перед ним, начнут тебя искать.       Ему не хотелось причинять ей боль своими словами, тем более, что сам он так не считал. Может, у Хайтани и много связей, однако он был и остаётся человеком — не всесильным и не всевидящим, чтобы отыскать Валейну в целом мире. Она сможет осесть в крошечном европейском городке или деревушке и жить там всю оставшуюся жизнь, забыв о существовании собственного соулмэйта, но…       Но Минато так не сможет — не сможет жить без неё. Сама мысль о том, что Валейна покинет Японию — его, оставляет во рту не то что горький привкус… Нет.       Это кинжал в его сердце. Это петля, удушливо затягивающаяся на его шее каждый раз, когда она самозабвенно лепечет о том, что мечтает посетить много стран и остаться в Польше. Это животный страх лишиться возможности видеть её невероятные глаза и касаться покатых, усыпанных родинками плеч. Это зарождает в нём желание самолично пустить пулю в лоб Рану Хайтани, чтобы избавить Валейну от необходимости бежать от него — что угодно, только бы она осталась рядом.       — Он ведь не оставит тебя в покое, — тихо, но настойчиво продолжает он.       Порывается вновь переплести их пальцы, но Валейна прячет руки в карманы и продолжает молчаливо вглядываться в тротуары безлюдного слабо освещённого двора.       — Скажи, Лейна, ты правда хочешь такую жизнь? В вечных скитаниях из одной страны в другую? Ведь судя по тому, как Хайтани вцепился в тебя, что даже с университета не позволяет самой добираться, то думаю, он будет готов потратить всю жизнь на твои поиски…       Минато замолкает — специально выдерживает долгую паузу и жалеет, что не может заглянуть ей в глаза.       — И рано или поздно они увенчаются успехом, — подытоживает он тоном, каким судьи обычно зачитывают приговор. — Пойми же, я хочу тебе помочь!       Услышав последнюю фразу, Валейна вздыхает настолько глубоко и устало, что её грудная клетка заходится спазмом. Заледеневшие пальцы вцепляются в корпус тихо вибрирующего смартфона в кармане — и совсем не трудно догадаться, кто может звонить в такой час.       Она ведь обещала Рану… Или нет? Что она ему тогда ответила? Да какая к чёрту разница…       — Мне не нужна ничья помощь. Явно не та, где мой лучший друг подвергает нас обоих опасности, — она переводит взгляд с окна на него. — Прекращай это, Минато. Моё решение не изменится, как бы ты ни старался убедить меня.       В тусклом свете салона её зрачки, полные чёрного матового блеска, почти полностью заполонили собой фиолетовую радужку. Глубокие и маслянистые, они будто проникали ему под кожу и знали, что все его слова — сплошная бутафория, пропитанная страхом покинутости и платонической одержимостью ею.       — И этот план, материалы — ничем хорошим это не кончится. Если обо всём этом узнают не те люди… — её голос надламывается, ощущение холода усиливается. Перед глазами вспыхивают различные варианты событий — каждое хуже предыдущего, но все они наполнены болью и кровью. — В лучшем случае тебе светит срок за распространение конфиденциальной информации, в худшем открутят голову и пустят на корм рыбам. А меня с тобой за компанию.       Под обречённым взглядом Минато Валейна собирает упавшие в ноги листы и небрежно складывает обратно в папку — на некоторых уже расползались кляксы влаги и грязи. Внимание привлекает чёрно-белая копия фотографии — та самая, на которой она впервые увидела Хайтани три года назад, — и живот сводит липкое чувство дежавю. Какой же наивной она была, надеясь, что никогда не встретит его.       — Ты утверждаешь, что меня будут искать, — продолжает она. — Что же, пусть лучше это будет один Хайтани и пара его верных псов, чем тысяча приспешников Манджиро Сано в жажде мести за него.       Из горла Минато вырывается невнятный звук, похожий на стон, когда она бросает папку на его колени.       — Выкинь её. А ещё лучше отдай своему отцу, у которого ты эти материалы и украл.       — Но я не…       — Заткнись, Минато, — Валейна вскидывает ладонь, останавливая его пустые оправдания. Взгляд её становится острее лезвий — до ужаса похожим на тот, который Минато видел у Стефана за мгновения до того, как кому-то прилетало по лицу. — Господин Тахакаси никогда бы не позволил тебе копаться в архивах и влезать в полицейские базы данных. Он ведь даже понятия не имеет о твоём плане, я права?       Минато сцепляет зубы так, что скулы сводит и угрюмо цедит:       — Он знает, но против. Обещал отправить меня обратно в Киото, если продолжу.       «Так и знала», — кисло выдыхает Валейна, но всё же немного успокаивается.       Она кладёт ладонь ему на плечо и ободряюще сжимает, ощущая, как сильно напряжены мышцы его тела — в удушающей тишине слышится скрип кожаной куртки, а следом сорванный выдох.       — Остановись, Минато, пожалуйста, — умоляюще шепчет, медленно рассыпаясь от разочарования и печали, что до краёв наполняли его светлые глаза. — Оставь это дело полиции. Мы всего лишь студенты, которые мало что могут сделать. Даже если я, по счастливой случайности, достану доказательства, то не думаю, что от них будет какой-то толк.       — Говоришь прямо как отец, — он поджимает губы.       — Потому что он прав, — Валейна с трудом выдавливает из себя улыбку, но и та получается какой-то дёрганой и нервной. — Не совершай ошибку, за которую нам обоим придётся расплачиваться.

***

      Ключ никак не желал попадать в замочную скважину. Мысленно проклиная коммунальную службу, которая не удосужилась поменять перегоревшую лампочку в подъезде, Валейна включает фонарик на телефоне и кое-как открывает дверь.       Квартира встречает её гробовой тишиной и прохладой. Некоторое время она так и стоит, прислонившись затылком к двери и вслушиваясь в соседский шум за стеной. В голове шелестит пустота. Лишь изредка проскальзывают обрывки мыслей и фраз минувшего разговора с Минато, но и те уносятся прочь под гнётом усталости и просто-таки невыносимого желания спать.       Сумка плавно соскальзывает с плеча и падает в ноги, а следом за ней на пол оседает и Валейна. Она кренится вбок, словно разбитая штормовыми волнами каравелла, пока не упирается плечом в стену.       В кармане пальто вновь раздаётся вибрация телефона.       — Я, кажется, просил мне позвонить, как будешь дома, — доносится из динамика недовольный голос Хайтани, едва Валейна успевает снять трубку. — Что в этом сложного?       Она на секунду теряется под таким напором, воочию представляя искажённые гневном черты лица Рана и потемневшую радужку его глаз. Когда только он успел записаться в ряды дотошных родителей? И с каких пор она стала той, кто оправдывается перед ним?       — Я только зашла, — глупо сипит во тьму прихожей. — Мы не захотели гулять и пошли в бар. Просидели там до полуночи, а потом ещё ждали, пока Минато подгонит машину и развезёт нас по домам.       «А ещё мы бог знает сколько просидели в машине у подъезда Кику. Он всучил мне папку обо всех ваших грязных делишках и целом разделе, посвящённом тебе. Но ты не переживай, Хайтани, я уважаю тайну твоей личной жизни и не прочла ни строчки, — усмехается она, наощупь подковыривая край отклеившихся обоев. — Ах, чуть не забыла. По дороге домой Минато вновь попытался отдать мне эту папку, но ты ведь не думаешь, что я настолько глупая, чтобы хранить её в своей квартире?».       — Я в курсе про бар, — уже мягче произносит Ран. — По твоим историям из «Инстаграма» можно все передвижения отследить. Но научись брать трубку, когда я звоню.       Валейну будто током ударяет — и все мысли о минувшем вечере разлетаются, точно кегли, сбитые тяжёлым шаром. Она так и замирает с оторванным клочком обоев в руке и приоткрытым ртом.       — Милые фото и истории, кстати, — продолжает он. И ей даже не нужно его видеть, чтобы понять, что на тонких губах играет широкая улыбка. — Я не знал, что ты умеешь играть в покер.       — Стефан научил, — сквозь стиснутые зубы отвечает Валейна. — И давно ты…?       — Почти с первого дня. Тебя нашла Юкиджи, — с усмешкой произносит Ран и вдруг весело предлагает: — Сыграем как-нибудь?       — В покер? — она вновь теряется, закусывая губу и плотнее прижимая к уху телефон. Чуть ведёт плечом — в пальто становится жарко, а на полу — жёстко. — На деньги? Или просто…?       С другого конца провода доносится его бархатистый приглушённый смех, оседающий в её сердце неведомой непонятной тоской.       — На желания. Загадаю тебе всегда отвечать на мои звонки или… — Ран задумывается на мгновение, а Валейне так и видится, как он театрально постукивает пальцем по подбородку и поднимает глаза к потолку. — К примеру, десять свиданий с поцелуями?       Она издаёт громкий смешок и попутно бросает в чернеющую глубь коридора скомканный клочок обоев. На душе становится чуточку легче даже несмотря на то, что на другом конце провода ужасающий Ран Хайтани.       — С чего ты решил, что выиграешь?       — Потому что я всегда и во всём выигрываю.       «И в битве за тебя я тоже выиграю», — мысленно добавляет Ран, пальцами зарываясь в тёмную шерсть мурлыкавшего под боком Томоцу.