Аберрация чувств

      — Я… нет… не снилось. Ты всё не так… — она хватает ртом воздух, впервые заикается и мямлит, но в конечном итоге просто закрывает лицо ладонями и обречённо бубнит: — Эти косы и вишнёвая жвачка… Я не видела лица, всё происходило как в тумане, и я подумала… подумала, что это девушка.       Лицо Рана вытягивается от удивления, брови приподнимаются — а затем он разражается звонким смехом, от которого Валейне становится ещё дурнее.       — Ладно. Допустим, — тянет довольно и ни капли не обидевшись. — Что ещё ты помнишь?       Ответом ему служит тишина. Она только сильнее зажмуривается и подтягивает колени к груди, чтобы по обычаю закрыться от него. Сбежать в свой ледяной кокон.       — Лейна, посмотри на меня.       «Ни за что. Я сгорю со стыда и ужаса».       Вздохнув, Ран вдруг обхватывает её запястья и ненавязчиво тянет на себя. В колыбели его рук оказывается отвратительно хорошо и спокойно. Она сцепляет зубы, пряча лицо в изгибе его шеи и стараясь не ёрзать на коленях.       — Что ещё ты помнишь из этого сна?       — Ничего. Оставь меня в покое.       «Ни за что. Я больше не позволю тебе молчать».       — Мы болтали, курили траву, целовались…       — Перестань.       — Разве нам было плохо в этом сне? Мне казалось, ты выглядела более чем довольной.       — Заткнись, Хайтани. Пожалуйста.       Он тихо посмеивается, невольно воскрешая в памяти её подёрнутое пеленой удовольствия лицо и до исступления сладкие стоны.       — А я ведь был прав той ночью, но ты всё равно продолжала лгать и говорить о том, что не видишь снов и ничего не чувствуешь ко мне.       — Я ничего и не чувствую, — возражает Валейна.       Однако в ответ на свои же слова в сердце что-то болезненно колет. Колет и от тепла его тела, и от запаха, и от прикосновений к спине — нагло забравшись под свитер, Ран кончиками пальцев чертил узоры по её коже…       — А если и чувствую, то это ничего не меняет. Я уже говорила, что всё это просто навязано связью и не является истинным. И у меня нет никакого желания быть той, кто всю жизнь носит розовые очки.       — О, — на его лицо наползает глубочайшее понимание, словно он познал тайну мироздания. — Так ты боишься, что начнёшь оправдывать мои поступки и смиришься с моей работой.       — Не только.       — Разумеется. Ещё что? Раз у нас снова вечер откровений.       Валейна задирает голову, нечаянно задевая носом его подбородок.       — Разве тебя не ждёт дома кот? — раздражённо вопрошает она. — Какой он, к слову?       — Большой, добрый и пушистый, — насмешливо отвечает Ран и склоняется к её лицу. — Ты что, тему переводишь?       — Нет. Как его зовут?       — Томоцу. Знаешь, в последнее время я думаю о том, что твой переезд ко мне был бы хорошей идеей. Как считаешь? Так мы всегда будем рядом…       «И у тебя не будет ни шанса отрицать и противиться связи», — заканчивает он про себя.       Валейна холодно прищуривается. Они почти соприкасаются носами. Ран ощущает аромат фруктовых леденцов от её губ и с удовлетворением подмечает, что его близость она почти перестала воспринимать враждебно. Только лоб недовольно морщит, понимая, что из его объятий не выберется.       И от ответа не уйдёт.       — Мне и дома хорошо живётся, тем более, что я не очень люблю кошек. А тебе уже пора ехать по своим делам.       — Томоцу тебе понравится, — возражает Ран и косит взгляд на настенные часы. — Наш совместный час ещё не истёк. Так чего ты ещё боишься, помимо того, чтобы смириться?       Валейна не отвечает долго — не ожидала, что он сможет удержать эту нить в клубке из отвлекающих вопросов. Какое-то время пожёвывает губу — как же ему невыносимо за этим наблюдать, — смотрит куда-то в вырез его рубашки и только спустя долгие минуты тихо произносит:       — Я боюсь, что твоя жизнь станет и для меня нормой.       — Не хочешь уподобиться мне, — хмыкает Ран.       Только она всё равно уподобится. Когда-нибудь смирится или вовсе станет такой же, как он. Это неизбежно. Он уверен, потому что перед его глазами есть масса живых примеров: Риндо, Какуче, Канджи — и ещё сотни других членов организации, кому посчастливилось встретить соулмейта.       Одни понимают и принимают новый порядок вещей сразу же, вторые — такие, как Валейна (хотя Ран сомневается, что помнит настолько принципиальных истинных у своих коллег и подчинённых, разве что у Какуче, но и у того с годами всё наладилось…) всячески противятся и бегут от судьбы. Есть и третьи — те, кто пытаются спасти и вытащить из порочного преступного круга. Обычно они вытекают из вторых — уже почти смирившихся, но ещё верящих в иной исход.       Но иного исхода никогда не наступает. Все рано или поздно привыкают. Разница лишь в том, помогают ли они своим мужьям или держатся в стороне.       Что выберет Валейна? Ран не имеет ни малейшего понятия, но думает, что в ней таится гораздо больше расчётливости и хладнокровия, чем может показаться на первый взгляд. В отсутствие Риндо она могла бы стать его наилучшим тылом.       — Как считаешь, смогла бы ты убить человека? — любопытствует он спустя десятки минут безмолвия.       Фильм уже закончился — под мрачную музыку по телевизору текли титры. Под кожей разливалось умиротворение и слабое желание спать.       — Нет, — качает головой Валейна, однако через пару мгновений честно признаётся: — Не знаю.       — Меня бы смогла? Если бы я напал на тебя, к примеру?       Она отклоняется, чтобы заглянуть ему в глаза, но от чего-то засматривается на то, как причудливо играют тени на его лице. Вновь посещает мысль о том, что невозможно — сплошное преступление — быть таким красивым снаружи и таким отвратительным внутри.       — А ты можешь?       Ран нежно улыбается — подловила.       — Нет. Я никогда не причиню тебе вред.       — Тогда и мне незачем тебя убивать.       — То есть, в теории всё-таки можешь? — заговорщическим тоном вопрошает он.       Валейна устало цокает, подавляя желание рукой отодвинуть его лицо от себя, иначе снова не удастся избежать приставаний.       — Какая вообще разница?       — Как? — допытывается Ран.       С её губ срывается вздох. Надоел.       — Яд, — сдаётся она. — И какой-нибудь постепенный.       Он удовлетворённо хмыкает, пересчитывая пальцами выступающие позвонки на её спине.       — Будешь травить меня, как жена Александра Македонского?       — Он умер от тифа.       — Это лишь одна из версий.       — Думай как хочешь.

***

      Кэнъити Синода в свои семьдесят с хвостиком выглядел бодрячком. На щеках у него торчала щетина, над высохшими губами — седые усы. Мизинец на правой руке украшало изящное кольцо с символикой «Ямагути-гуми», а узенькие карие глазки смотрели на руководство «Бонтен» с безразличием и бесстрастием.       С виду он казался обычным зажиточным стариком. У таких обычно собственный яхт-клуб в Окинаве и дюжина вилл с выглаженными полями для гольфа.       За всю жизнь Ран встречал Кэнъити Синоду три раза и ни в один ему не удавалось понять, что у того на уме. От него веяло опасностью. Сидя на диване напротив, Ран на клеточном уровне чувствовал исходящий от него холод смерти.       Он знал, что им вряд ли удастся договориться о возмещении вреда за сожжённую лабораторию. Кроме записи допроса с видеокамер подвала в «Оригами» у них не было ничего, что могло бы изобличить «Ямагути-гуми». Но дело заключалось не в лаборатории и даже не в погибших при пожаре: тремя клерками меньше, тремя клерками больше — разницы никакой не играло.       Гораздо сильнее всех волновало заявление об их расколе и многочисленные слухи о том, что многие представители кланов не появлялись вот уже два собрания. Попусту болтать никто не будет, тем более об организации такого масштаба, как «Ямагути-гуми».       Однако Кэнъити Синода с присущим ему спокойствием и хладнокровием заверил, что разногласия внутри группировки вскоре должны утихнуть.       — Какова их причина? — с не меньшим безразличием интересуется Майки.       Кэнъити слегка прищуривается. Сидевший перед ним юнец с бесцветным взглядом и бледными впалыми щеками вызывает смешанные чувства. Несомненно, слава о Непобедимом Майки бежала впереди него семимильными шагами: прирождённый лидер, сильнейший боец, непревзойдённый стратег — однако среди этих качеств в нём всё равно чего-то не хватает. Он кажется оболочкой, внутри которой отсутствует то, что никому разгадать не удаётся. И Кэнъити искренне не понимает, что заставляет окружавших Манджиро людей преданно следовать за ним.       — Не всем по нраву новый порядок. Видите ли, господин Сано, — Кэнъити закидывает ногу на ногу, — ещё с давних лет в организации повелось, что на руководящую должность может встать лишь член клана — наследник. Эдакая монархия внутри организации, но думаю, всем присутствующим об этом известно…       Он мельком оглядывает собравшееся руководство и сталкивается с пронизывающим взглядом Харучиё Санзу.       — Я желаю упразднить этот строй.       — Зачем?       — Пусть это будет моей тайной, господин Сано. Но вы можете считать, что с годами меня утомили высокопарные постулаты о чистоте крови среди глав фракций. Оставим это монаршей семье Японии.       — Надо полагать, довольных вашей идеей не так уж и много, — как бы между прочим замечает Ран. — Внутри вашей организации может разгореться война, которая не принесёт никому пользы.       Кэнъити переводит на него взгляд и растягивает губы в щербатой усмешке. Ещё один щенок, возомнивший себя хищником. У современного поколения напрочь отсутствует чувство такта и субординации. Если бы в середине семидесятых этот зазнавшийся мальчишка открыл рот без разрешения главы, то лишился бы языка, несмотря на свой высокий пост и выдающиеся таланты.       — Полно вам, господин Хайтани, — машет он рукой. — Протестов не избежать, но война — слишком громкое высказывание. Случившееся с вашей лабораторией ужасная, но досадная случайность, у которой нет ни одной весомой улики против «Ямагути-гуми». Слова того юноши, сами понимаете, не имеют под собой ни одного основания.       — Они обсуждали ваше собрание и дали ему наводку с указаниями, — заявляет Санзу, постукивая кончиками пальцев по подлокотнику дивана.       «Ах, ещё один едва успевший отрастить зубы малец», — подмечает Кэнъити, награждая Харучиё Санзу снисходительным взглядом.       — Может быть, это кто-то из ваших подчинённых? — раздаётся скрипучий, чуть насмешливый голос из тени.       Ран поворачивает голову, сталкиваясь с ядовитыми зелёными глазами. Под коркой скребёт мысль о том, что сколько бы раз за этот вечер он ни смотрел в сторону дальнего угла ресторанной вип-комнаты — всегда натыкается на въедливый взгляд Ямаоки Сугавары.       Будучи правой рукой Кэнъити, он восседал в кресле позади своего главы и с расслабленным видом покуривал толстую сигару. Рану ни разу не доводилось говорить с ним лично, но он сталкивался с ним на тех же приёмах, что и с Синодой.       Скользкий, точно рептилия. Бледной кожей, тонким прямым носом и шрамами во всю левую сторону лица Ямаока в самом деле походил на повидавшего жизнь аллигатора, дремлющего в болотах. Кто-то поговаривал, что около тридцати лет назад его подвергли страшным пыткам и даже на теле не оставили живого места — оттого Ямаока и носит закрытые костюмы и кожаные перчатки.       Премерзкий тип. И судя по скривившимся лицам присутствующих, не только Ран так считает.       — Это намёк на то, что среди нас крыса? — Санзу злобно скалится и подаётся ближе.       — Ни в коем случае, господин Санзу. Я лишь хочу посоветовать вам получше приглядеться к вашим подчинённым, — Ямаока кладёт сигару в пепельницу и откидывается на спинку кресла. — По моему опыту наводки дают те, кто хорошо осведомлён в делах организации. Сомневаюсь, что члены «Ямагути-гуми» знают о местонахождении ваших лабораторий. Но я понимаю…       Он на мгновение замолкает и проходится по холёным молодым лицам придирчивым взглядом.       — В вашем возрасте ещё трудно отличить добросовестных сотрудников от тех, кто не достоин даже на корм рыбам пойти. Приглядитесь, господин Сано, возможно, вам откроется новая истина о ваших людях.       Харучиё плотно поджимает челюсти и мысленно воображает, как подправляет ему лицо катаной. Пара новых шрамов только украсит его натянутую на череп рожу. Возможно, пуля между седых бровей тоже. И отсутствие всех пальцев на руках.       Ещё никто в здравом уме не смел указывать его главе: человеку, который держит на раскрытой ладони почти всю Японию — на незрелость и слепоту.

***

      — Старик, похоже, умом тронулся, — бросает Кадзума, но тут же осекается под острыми взглядами Какуче и братьев Хайтани. — Я имею в виду… имею в виду, что его идея малость…       — Закрой пасть, — осаждает его Какуче. — Твоя задача теперь отвозить босса по важным делам, раз Кобаяси нас покинул — а не пиздеть попусту. Радуйся повышению, Хирано, иначе бы до смерти бумажки таскал.       «Лучше бы так и было, — кисло подмечает Кадзума и опускает голову. Сглатывает. Через час ему необходимо быть на баскетбольном матче и следить за девчонкой. Ещё столько же придётся потратить на дорогу до дома Манджиро. — Только чудо поможет мне везде успеть!».       И он готов в него уверовать, потому что взгляд Рана красноречивее любых слов говорит о том, что случится, если его приказ не будет выполнен.       Он снова сглатывает.       Ран же с трудом сдерживает раздражение от того, насколько жалко тот выглядит. Кадзума Хирано в своём дешёвом костюме тройке и пыльных ботинках кажется бельмом на глазу. Как ржавая шестерёнка среди отполированного до блеска механизма. Как пятая нога у собаки. Убогий, бесполезный. Лишний.       В организации о нём отзываются по-разному. Он не убивает людей, практически не участвует в серьёзных операциях и всегда держится в тени. Не жадный ни до денег, ни до власти — его мало кто воспринимает всерьёз. Кто-то над ним насмехается, кто-то задаётся вопросом, что Кадзума вообще забыл в «Бонтен».       Ран считает его редкостным лицемером, а их он презирает ещё больше, чем лжецов и предателей. Пусть Кадзума Хирано и сторонится всех дел, носит синтетические рубашки да часы с китайской барахолки, но он по-прежнему является частью преступного мира и тем, кто выполняет грязную работу.       Стоит Майки выйти из ресторана вместе с Кэнъити — им необходимо было обсудить что-то наедине, — как Кадзума подрывается с места и вскакивает на водительское сиденье автомобиля.       «Тошнотворное зрелище», — мелькает в мыслях Хайтани от того, как тот судорожно вцепляется пальцами в руль.       Рядом с Майки тенью возникает Санзу и открывает перед ним дверцу. Уязвлённый замечанием Сугавары, он едва сдерживал агрессию и готов был броситься на него в любую секунду.       — На базе сегодня полетят перья, — усмехается Риндо, намекая на всплески неконтролируемого гнева Харучиё в сторону своих подчинённых.       Какуче и Ран понимающе хмыкают. Последний вновь сталкивается взглядом с Сугаварой и вскользь думает о том, что Ямаоке, даже при всём его положении, не следовало раскрывать рот и задевать Майки, ведь в любой момент могут наступить дурные времена и кто знает, где он окажется через неделю. Подобная самоуверенность ещё никому не сыграла на руку.       Машина Манджиро плавно отъезжает от ресторана, а вскоре начинают разъезжаться и остальные. Усыпанная снегом парковка постепенно пустеет, ветер со звоном прокатывает по льду стеклянную банку. Выбросив окурок в урну, Ран тянется к ручке машины, но слышит позади себя всё тот же скрипучий голос:       — У вас прекрасная жена, господин Хайтани. Редкостная красавица.       И мгновенно мрачнеет. Поначалу он решает, что Сугавара обращается к Риндо ввиду того, что женат из них двоих только он. Однако брат, замерев у раскрытой пассажирской дверцы, взглядом даёт понять — тот жаждет его внимания.       — Жена? — оборачиваясь, переспрашивает Ран.       Опираясь на трость, увенчанную головой кобры, Ямаока придирчивым взглядом пробегается по дорогому пальто и замирает на руках, сцепленных в замок.       — О, прошу меня простить, — он вздыхает так, словно допустил ошибку, которую сам себе и позволил. — Видимо, я поспешил с выводами, когда решил, что та юная леди, с которой я уже неоднократно видел вас, ваша жена. Она ваш соулмейт?       — Да.       Вмиг посветлевшее лицо Ямаоки заставляет Рана плотнее сжать челюсть. Вид у заместителя становится похожим на тот, как если бы крокодил наткнулся на выводок беззащитных утят.       — Вы и впрямь баловень судьбы, господин Хайтани. Даже в нашем мире встретить женщину столь прекрасной наружности не каждому суждено. Как её зовут?       — Вам от меня что-то нужно, господин Сугавара? — прямо спрашивает Ран.       С собственными подчинёнными ему самому нравилось тянуть резину: играть на страхе и наблюдать, как те сжимаются от обыденных вопросов. Но именно сейчас он чувствует себя так, будто сам находится на их месте.       Месте жертвы.       И это… чертовски ему не нравится. У Ямаоки Сугавары гипнотические зелёные глаза и располагающий тембр голоса; он держится на почтительном расстоянии в три шага и вопросы задаёт осторожно, словно прощупывает почву и выискивает слабые места — в точности, как и сам Ран, когда имеет дело с малознакомым оппонентом.       — Простое любопытство, — Ямаока пожимает костистыми плечами. — Расслабьтесь, я не желаю зла ни вам, ни вашей истинной. Просто, как бы так выразиться… Дело в том, что я питаю слабости ко всему красивому, тогда как сам, увы, красотой обделён.       «Вот уж точно», — мысленно фыркает Риндо, наблюдая за развернувшейся картиной со всей настороженностью.       Ладонь инертно ложится на кобуру под пальто. Не то чтобы он собирается стрелять в заместителя главы «Ямагути-гуми», однако по опыту знает, что нужно всегда быть начеку.       Внимание привлекают Какуче и Такеоми. Вопросительно глядя на него в ответ, они оба застывают у своих машин, готовые прийти на помощь в любой миг.       — В мире не так много чего-то поистине прекрасного, а ваш соулмейт… Она отдалённо напомнила мне Малену из одноимённого фильма. Правда, намного моложе. Вы смотрели его, господин Хайтани?       Ран сцепляет челюсти. Этот разговор начинает его утомлять.       — Нет.       — Жаль, очень жаль, — Сугавара огорчённо выпячивает нижнюю губу. — Надеюсь, вашего соулмейта не постигнет та же участь. Рад был личному знакомству с вами, господа Хайтани. Берегите себя.       Братья сухо кивают.       — Взаимно, господин Сугавара.

***

      — Он странный, — отзывается Риндо уже на полпути к дому.       До этого всю дорогу они ехали молча, переваривая информацию с прошедших переговоров.       — Сугавара или Синода?       — Оба. Старик без сомнений ёбнулся со своей идеей реорганизации, но этот эстет херов…       — Жуткий? — подсказывает Ран, объезжая яму на дороге.       Риндо кивает.       — У меня от него мороз по коже, — честно признаётся он. — Не удивлюсь, если на досуге он бездомных кромсает. Что с его семьёй, к слову? Ты хоть когда-нибудь слышал о них?       Ран задумывается на какое-то мгновение. Он никогда не вдавался в подробности жизни Ямаоки Сугавары и вскользь слышал, что когда-то в его фамильном поместье случился страшный пожар.       — Кто-то говорил, что его жена и две дочери погибли при пожаре лет пятнадцать назад.       — Дочери? Разве не сыновья? — хмурится Риндо. — Помнишь, как Саус когда-то упоминал о том, что у заместителя главы «Ямагути-гуми» были близнецы? Один из них вроде родился слепым…       В ответ он только неоднозначно поджимает губы. Не помнит. И, признаться честно, ему плевать. Сугавара странный, если не сказать сумасшедший, но его выходки ничто по сравнению с тем, что задумал Кэнъити Синода.       Главу «Ямагути-гуми» Ран уважал. Настолько, насколько возможно уважать того, кто вот уже тридцать лет удерживает власть в своих руках и наводит благоговейный ужас на окружающих. Даже его имя стараются произносить шёпотом, чтобы ненароком не навлечь на себя гнев его последователей.       Он соврёт, если скажет, что не желает того же влияния — и будет ещё большим лжецом, если скажет, что не стремится к абсолютной власти. Иначе какой смысл становиться частью теневой стороны Токио? Ради денег? Помилуйте. Каждый из них мечтает забраться если не на самую верхушку, то на соседнюю ступеньку уж точно.       Однако то, что удумал этот старик… Кадзума Хирано хоть и ничтожество, но в своём умозаключении прав: Синода спятил, решив изменить порядок, который в «Ямагути-гуми» не менялся со времён её становления. При всём беспределе, что творят главы фракций, они всё же чтят традиции и стали теми, кто впервые выдвинул правило: «Клан и соулмейт неприкосновенны».       А если Синода упразднит правила наследования власти, то что помешает главам нарушить и другие? Сместить его с поста, в конце концов? Кто им помешает? Он — старик, которому урну караулить пора? Или его поехавший на голову заместитель?       «Если он не сместит его самым первым», — приходит на ум. В эту же секунду Ран вспоминает, что сам Сугавара выходец из именитого клана ювелиров.       — Нужно ещё решить вопрос с полицией, — вспоминает Риндо, когда они заворачивают на подземную парковку. — Аянэ, которая сидит у них в отделе, доложила Коко, что они взялись за расследование того трупа в заливе. Смотрят камеры и опрашивают свидетелей, скоро заявятся в «Оригами».       Ран шумно выдыхает, припоминая, что вчера по дороге от Валейны слышал нечто подобное от Коко по телефону. Только тот упомянул об этом вскользь.       — Долбоёб Ватари, — закатывает он глаза. — Не мог утопить его в болоте за городом.       — Коко говорит, нужно быть готовыми к тому, что могут что-то нарыть и выдвинуть обвинения.       — Даже если и нароют, мы всё замнём.       — Как и всегда, — одобрительно хмыкает Риндо, вылезая из машины. — В крайнем случае, надавим на нового шефа через его мальчишку.       «Мальчишка», — кривится Ран. Одно упоминание этого патлатого сучёныша, вертящегося вокруг Валейны, портит ему всё настроение.       Впрочем, обо всём произошедшем он забывает, стоит ему переступить порог квартиры Риндо и Юкиджи. Она открывает им с полотенцем на плече и лёгкой улыбкой на губах, но та отчего-то меркнет. Не теряя надежды, она заглядывает за их спины и только потом горестно вздыхает:       — Вдвоём?       — И тебе привет, — ухмыляется Ран, снимая пальто и вешая на крючок.       — А где…       — Не захотела.       На её тронутое косметикой лицо падает тень неудовольствия.       — Ты снова что-то не так сделал?       — Как раз-таки всё так, — вмешивается Риндо, помня о том, как Ран не терпит подобных вопросов. Он целует жену в лоб и заговорщически произносит: — Он ночевал у неё пару ночей назад. Просто у Валейны дела в университете.       «Мелкий стукач», — старший Хайтани прищуривается, одаривая его недовольным взглядом, но младший только хитро улыбается.       — Ужин уже готов? — спешит он перевести тему.       — Полчаса, — отвечает она, помогая ему снять пальто и пиджак. — Но будет быстрее, если ты поможешь мне нарезать овощей.       В гостиной Ран плескает себе виски и вальяжно плюхается на диван, пока Риндо и Юкиджи возятся на кухне под собственные шутки и смешки. Они живут в студии, поэтому ему открывается отличный вид на всю эту картину.       Он почти их не слушает, листая новостную ленту в телефоне и лишь изредка бросая на них взгляды.       Ран часто замечает, как сильно они отличаются от общепринятой стереотипной семьи, где процветает идиллия и воздух наполнен приторной, как сладкая вата, любовью. Отнюдь. Риндо и Юкиджи никогда не позволяют себе открытых нежностей и безудержной страсти. Между ними осязается нечто иное, гораздо более крепкое и глубокое, чем пресловутая любовь.       Гармония.       Там, где обычно начинает Риндо, всегда заканчивает Юкиджи. Они подхватывают и чувствуют друг друга на интуитивном уровне — это заметно даже в мелочах, вроде тех, когда он без слов подаёт ей нужный нож для резки булочек ещё до того, как она достанет их из духовки и потянется за ним; или передачи полотенца, будто он знает, что именно сейчас она пойдёт к раковине и оно ей понадобится.       Пройдя вместе тернистый путь ссор и недомолвок, они олицетворяют тот самый союз соулмейтов, о котором все твердят.       Раньше Ран не придавал этому значения — а порой и раздражался. Особенно, когда видел, как Риндо с трудом концентрируется на задании в связи с их ссорой накануне вечером и теперь его мысли витали далеко отсюда. От самого Рана, в первую очередь.       Бесконечные звонки, переписки — какого чёрта, когда ты полчаса назад попрощался с ней на пороге дома?! — выводили его из себя, а от звука уведомлений на телефоне начинал дёргаться глаз.       Он убеждал себя, что ему это чуждо и вообще нахрен не сдались долгосрочные отношения. В его постели никто не задерживался дольше пары месяцев, а в сердце — и подавно.       Теперь же Ран, потягивая виски и наблюдая за ними, чувствует лёгкий укол зависти. Тот уют, которым дышит квартира Риндо и Юкиджи, ему может только сниться, а ждать от Валейны звонка или сообщения… О, быстрее солнце взойдёт на Западе и сядет на Востоке…       — Как прошли переговоры? — как бы между прочим интересуется Юкиджи, расставляя тарелки на столе. — Могло быть и лучше, но в целом нормально, — лаконично отзывается Ран, покручивая в руке опустевший стакан. Свет от электрокамина причудливо играет в прозрачных гранях. — Имели неудовольствие познакомиться с заместителем Синоды.       — Ямаокой Сугаварой?       — Ты с ним знакома? — подаёт голос Риндо, настороженный её тоном.       — Не лично. С недавних пор он часто обедает в моём ресторане. Заказывает всегда одно и то же.       Братья хмуро переглядываются между собой.       — Как часто? — спрашивает Ран. — Ты уверена, что это он?       Юкиджи озадаченно сводит тёмные брови на переносице. Слегка дёргает головой. Витиеватые серьги в её ушах покачиваются в такт движениям, а пара тёмных прядей падает на низкий лоб.       — Около трёх раз в неделю и уходит не позднее четырёх часов дня. Высокий, хромой, но элегантный с длинными седыми волосами — они у него всегда в низком хвосте… О, а ещё при нём старинный фотоаппарат и трость с набалдашником кобры…       — Это он, — заключает Риндо, но затем со смешком добавляет: — Ещё и фотограф. У него точно где-то фотостудия смерти. Он к тебе не подходил? Не спрашивал о начальстве у персонала?       — Нет же, говорю. В чём дело? — не выдерживает она давления с обоих сторон.       Ран и Риндо даже поодиночке могут нагнать на окружающих страху, но вместе… Порой Юкиджи не узнаёт в любящем и таскающем ей в постель чай с молоком муже того человека, что видит перед собой в моменты напряжения или опасности.       — Он сегодня спрашивал о Валейне, — бесцветно отвечает Ран и вдруг замолкает, отвлёкшись на уведомление в телефоне.       Юкиджи воочию видит, как лицо его постепенно лишается всех эмоций и превращается в застывшую ледяную маску.       — Ран? — зовёт она, но тот лишь плотнее стискивает корпус смартфона и продолжает молчать, чем пугает её не на шутку.       Накалившуюся вмиг обстановку замечает и Риндо. Обходя диван и заглядывая за плечо брата, он готовится увидеть что угодно — хоть новую подорванную лабораторию, — однако всё равно не удерживает сокрушённого выдоха.       «Лучше бы это была лаборатория», — первое, что приходит в голову.       На экране смартфона зияет смазанная фотография, где посреди спортзала сын шефа Тахакаси обвивает Валейну своими медвежьими руками и целует прямо в губы.

***

      Валейна не ожидала. Ей и в голову не могло прийти, что на радостях победы он подлетит к трибуне и закружит её на виду у доброй половины университета. Она хотела попросить отпустить её, но так и не смогла докричаться сквозь счастливые возгласы толпы. А потом стало поздно — Минато поцеловал её.       На глазах у всех.       Его губы обветренные и влажные от слюны. От него пахнет потом и совсем немного древесными духами. Он не пытается углубить поцелуй: просто прижимается к её рту, а Валейна слишком шокирована происходящим, чтобы оттолкнуть его. В какой-то момент ей даже чудится, что шум стихает и вместо оглушающего ропота до ушей доносятся шепотки и щелчки фотокамер. Завтра заголовок студенческой газеты увенчает сенсация о том, что капитан баскетбольной команды всё-таки встречается со своей лучшей подругой.       Иначе зачем ему целовать её?       — Я… это было… я не… — начинает оправдываться Минато, когда он вылетает следом за ней на улицу. — Я не сдержался, извини.       Вздохнув, Валейна хватается за переносицу и прикрывает глаза. Студёный мороз кусает щёки и сковывает пальцы холодом, крупные хлопья снега теряются в волосах — ей холодно, но совсем не от погоды.       Он несмело касается её плеча. Зовет по имени. Не дождавшись ответа, вновь окликает — и сердце его на миг останавливается, когда она вкрадчиво требует:       — Не называй меня Лейной. Это позволено только моей семье.       — Хайтани теперь тоже твоя семья, раз ему ты это позволяешь? — вырывается обидчивое и злое, прежде чем Минато успевает подумать.       Воздух между ними застывает. Кажется, словно сама температура падает от взгляда, которым его награждает Валейна. Черты такого любимого лица разглаживаются и становятся пугающе безразличными. У него перехватывает дыхание от того, как ровно звучит её голос, когда она произносит:       — То, что я ему позволяю, не твоё дело. Наши отношения никак тебя не касаются.       — О, — он криво ухмыляется. — То есть, у вас уже отношения? Может, тогда поведаешь о том, что между вами происходит? Или ты уже забыла, как этот мудак пытался похитить тебя?       — Он не… — она запинается, понимая, что объяснять никакого смысла нет: он не поймёт.       Вместо этого по слогам повторяет:       — Это не твоё дело.       — А что тогда моё дело? — взрывается Минато, разводя руками в стороны и едва не задевая какую-то студентку. — С тех пор, как вы встретились, всё идет наперекосяк! Я тебя вообще перестал видеть! Где все наши вечерние посиделки? Встречи в кафе? Прогулки?       — Ты же знаешь, что…       — Знаю! — грубо затыкает он, не желая слушать пустых оправданий. — Ты ничего не можешь с этим поделать, потому что Хайтани забирает всё твоё время! Хайтани встречает тебя с университета, Хайтани пишет и звонит тебе, Хайтани катает тебя на своей охуенно дорогой тачке… Ничего не забыл? Ах, нет, постой, теперь он ещё целует тебя в лобик при встрече и привозит к утру на пары! Хайтани, Хайтани, Хайтани! Я блять за всю жизнь столько раз его фамилию не слышал, сколько за последние месяцы!       Валейна вдруг прищуривает глаза. Вся злость куда-то утекает, оставляя за собой лёгкое раздражение и подозрение.       — Ты что, следишь за мной?       — А он что, ночует у тебя?       — Даже если и так, то что с того?       Доведённый почти до отчаяния, Минато изумлённо замолкает. Пока между ними властвует тревожная тишина, он молится о том, чтобы она забрала свои слова обратно — сказала о том, что это шутка или попытка позлить его.       Но ничего не происходит. И ревность колет его так глубоко, что он почти перестаёт отдавать себе отчёт и ядовито выплёвывает:       — Так хорошо трахает, что ты забываешь о том, кто он и чем занимается?       Валейна, собиравшаяся секунду назад сказать что-то успокаивающее, чтобы не рассориться окончательно, застывает с открытым ртом. Она таращится него, как баран в свете фар — и так и не находится с достойным ответом.       — Дерьмо, — Минато возводит глаза к ночному небу и громко стонет. — Это не то, что я хотел сказать…       — Думаю, мне уже пора домой, — Валейна жестом прерывает его пустые оправдания.       Голос отчего-то сипит. В горле начинает скрести, а в носу свербеть; невыносимо хочется забиться в угол и заплакать от обиды, как в детстве.       — Да я же… я же не со зла. Я ведь волнуюсь за тебя и… мне тебя очень не хватает. Давай… просто давай забудем о том, что сегодня случилось?       Он тянет к ней руку, но она отстраняется и усилием воли берёт эмоции под контроль. Вновь возвращает себе ту холодность, от которой у него мурашки по коже.       — Ты мой самый близкий друг, Минато, но не позволяй себе думать, что я дам тебе мешать меня с грязью или в чём-то обвинять. Хайтани мой соулмейт. Я могу ненавидеть его, желать ему смерти, строить планы побега и говорить о нём всё, что пожелаю — но ты нет. А что до поцелуя…       Её взгляд прошивается горечью.       — Ты не имел на это никакого права. Впрочем, как и Хайтани, но вы почему-то решили иначе.       Когда Валейна разворачивается, намереваясь уйти, Минато её не останавливает. Его взгляд проедает дыру в спине и ложится на плечи каменной плитой. Она прикусывает щёку до крови и сжимает руки в кулаки, боясь, что разревётся прямо на улице.       Почему так больно, сука? Почему всё внутри крошится? И почему помимо переживаний о пошатнувшейся дружбе в уме вертится ещё одна ужасающая и пугающая в своём существовании мысль…Что если Ран обо всём узнает?       Пальцы с трудом попадают по сенсорным кнопкам, чтобы вызвать такси. На разбитом экране высвечивается, что машина будет в течение пятнадцати минут — на него же падает и первая слезинка, а затем вторая и третья.       Будто испугавшись собственных эмоций, Валейна принимается тереть глаза — в этот же момент откуда-то сбоку раздаётся скрипучий голос:       — Прошу прощения, госпожа. Могу я вас отвлечь на минутку?       Она резко вскидывает голову, сталкиваясь с внимательным взглядом зелёных глаз: до ужаса ярких и глубоких, как и уродливые полосы шрамов на левой стороне лица. Незнакомец возвышается над ней на полторы головы. Внимание привлекает проявочный фотоаппарат на груди и замысловатая трость с ощерившейся головой кобры.       — Вы что-то хотите? — утерев слёзы, вежливо интересуется она и невольно отступает на полшага назад.       Мужчина пугает её. В тени фетровой шляпы черты его лица кажутся острее ножей, кожа — белее снега, а губы — тоньше нити.       «Похож на рептилию», — проносится в голове.       — Не бойтесь, госпожа. У меня нет дурных намерений, — спешит он заверить её. — Я увлекаюсь фотографией и хотел бы узнать, не будете ли вы против, если я вас сфотографирую?       Незнакомец снимает с шеи фотоаппарат, демонстрируя его со всех сторон. Валейна замечает витиеватую аббревиатуру «ЯС» на кожаном чехле.       — Я… я устала и не в лучшей форме, поэтому вынуждена отказать.       — Вы выглядите прекрасно, госпожа, — горячо возражает мужчина. — Пожалуйста, всего одно фото. Я крайне редко встречаю столь красивых женщин. Вы напоминаете мне Малену… Вы видели этот фильм?       — Да.       — И каковы ваши впечатления?       Она шмыгает носом, задумавшись на секунду.       — Мне жаль её. Она не заслужила быть угнетённой из-за привлекательной внешности. Люди сами губят красоту.       Незнакомец одобрительно кивает и вдруг произносит, будто для самого себя:       — Её преступление в том, что она красива.       А затем вновь просит:       — Быть может, всё-таки разрешите фото? Всего одно, госпожа. Я питаю настоящую слабость к красивым вещам.       Немного помявшись, Валейна всё же соглашается, но лишь из желания поскорее избавиться от него и остаться наедине со своими мыслями. В конце концов, ничего страшного нет в простой фотографии.       Он не требует ни модельной позы, ни улыбки; щелкает затвором несколько раз и одаривает её доброжелательной улыбкой.       — Благодарю, госпожа. Как вас зовут, чтобы я мог подписать фото?       — Валейна.       — Валейна, — тягуче и по слогам произносит мужчина, словно пробует на вкус дорогое вино.       Он на короткое мгновение прикрывает глаза. А когда вновь смотрит на неё, то в ядовитых зрачках уже искрится нечто незнакомое и странное.       — У вас прекрасное имя. Позвольте узнать, что оно означает?       — Ничего, — утомленно выдыхает она. — Оно никак не расшифровывается.       На его гладкое лицо падает тень огорчения.       — Жаль. Очень жаль. Тогда прошу прощения за беспокойство, госпожа Валейна. Счастлив был встретить вас.       — Взаимно.       Незнакомец снимает шляпу на прощание — в свете фонаря его седые волосы отливают серебром, на них тут же опускаются снежинки, — а уже спустя пару минут он, прихрамывая, скрывается за ближайшим поворотом.       Такси прибывает спустя пять минут.

***

      Едва завидев Рана, Валейна понимает — что-то не так. И судя по его мрачному виду и тяжёлому взгляду дело далеко не в том, что они не виделись все выходные. И даже не в том, что он был вынужден прождать не меньше получаса, пока Хасимото отчитывал её и искал заявку на учёбу по обмену.       — Видимо, сама судьба посылает вам сигнал о том, что вы не достойны этого шанса, — назидательно проскрежетал он, так и не найдя бланк. — Если бы вы уделяли больше внимания учёбе, нежели своему молодому человеку, с которым вы любезничаете на парковке, то, возможно, ваши дела обстояли бы лучше.       — Мы не…       Хасимото жестом прерывает её.       — Но я понимаю, вы привыкли к тому, что преподаватели ставят вам высокий балл далеко не за знания, но со мной подобное, увы, не пройдёт. Старайтесь усерднее, госпожа Новак, иначе покинете не только программу обмена, но и университет.       Красная от стыда и злости, Валейна вылетела из его кабинета, как пробка от шампанского — но все эмоции схлынули, стоило оказаться перед хмурым, как туча, соулмейтом.       Дымя сигаретой, Ран из-под ресниц оглядывает её с головы до ног и… продолжает молчать, будто чего-то ждёт от неё. Слишком отстранённый — на его лице не проскальзывает ни единой эмоции; непривычно холодный — ни дурацкой шутки о её нахмуренных бровях, ни попытки поцеловать её.       Становится не по себе. Она переминается с ноги на ногу и осторожно, на пробу выдыхает:       — Привет. Что-то случилось?       Ответом ей служат лишь завывания ветра да гнетущее, сковывающее колени, напряжение. Внутри зарождаются опасения и уже почти забытое чувство страха перед ним. Не успокаивает даже данное им обещание не причинять ей вред, потому что весь его вид кричит об обратном.       Среди разноцветных машин взгляд вдруг выцепляет белую иномарку Минато — и всё потихоньку начинает вставать на свои места.       — Ты знаешь, да? — догадывается Валейна.       Ран в притворном недоумении вздёргивает бровь — на лишённом эмоций лице это выглядит устрашающе.       — О баскетбольном матче или твоей учёбе за границей? — безразлично интересуется он.       От его последних слов её прошибает разряд тока. Она ещё больше теряется в пучине страха, а вместо связанных объяснений из горла вырывается невнятный звук, похожий на тихое и скомканное:       — Что…       С жуткой усмешкой Хайтани достаёт из внутреннего кармана пальто сложенный пополам лист и протягивает ей.       «Утерянная… нет, украденная заявка», — с досадой понимает Валейна, когда в глаза врезается печатный заголовок и свой собственный кривой почерк.