Смертная и Белоснежка. Цикл.

Саммари: Спасаясь от орочьей засады, раненый Карантир находит пристанище в жилье странных наземных гномов. Вот только что они делают здесь, на поверхности, в лесах Оссирианда? ***

«Бела как снег, румяна как кровь, черноволоса как чёрное дерево». (Из описания Белоснежки в сказке). «Рыцарь не сквернословит — рыцарь говорит с народом на его языке». (Из недр интернета)

Копьё с крюком, которым его хотели стащить с седла, Карантир рубанул сбоку, но грубая оковка древка сдержала удар, и крюк глубоко вспорол ему бедро. Боль ворвалась в тело, заполнила его, как огнем, ударила в голову — и ярость полыхнула ещё сильнее. Вторым ударом Карантир перерубил и оковку копья, и древко, и руку другого орка заодно. Конь его ударил задом — и Карантир едва удержался в седле — сзади загремело и захрустело, а потом конь рванулся вперёд, сшиб грудью загородивших дорогу, как его учили... И вырвался из кольца врагов. Подгоняемый криком хозяина, помчался в лес, ломясь через кусты. Краем глаза всадник видел, как бросаются за ним в погоню, как ярится и машет руками крупный болдог. Стрелы свистели рядом, Карантир бросал коня то правее, то левее. Кровь струилась по ноге и сапогу. Вот и съездил на охоту. Две жизни дружинников потеряны зря. Ведь сам распоряжался расчистить леса от беглых орков. Уверился, что всех перебили. А эти ждали, следили... Его вынесло на прогалину, откуда тропа поворачивала на запад, и тут же снова зазвенели тетивы чужих луков. Стрела вспорола рукав на плече, другая на излёте клюнула в сапог и застряла там. Он бросил коня вперёд и вправо, снова в заросли, кто-то опрокинулся под ногами коня и захрустел отвратно, замелькали деревья вокруг. Карантир пригнулся к шее коня, сливаясь с ним мыслями, успокаивая и направляя в самую чащу леса, туда, куда орки побоятся забраться — и откуда непросто будет выбраться и ему. Сквозь эту дубраву и он не знал дороги. Вперёд, а там видно будет. Оторваться быстрее, времени мало! Пустил коня между холмами, вдоль лощины, потом вверх по склону... Здесь начинались холмы, куда и здешние нандор не очень-то ходили, не нравилось им там. Значит, туда. Позже он придержал коня, отер меч, вложил его в ножны и достал запасную тетиву для лука. Перетянул наскоро бедро выше раны, потому что кровь не останавливалась. Оторвал лоскут от нижней рубахи, просунул в дыру штанов, закрыл рану... Здесь подошло бы слово "заткнул". Белая ткань мигом залилась красным. И вновь погнал коня вперёд, через незнакомый лес — оторваться от удивительно упорной погони. Прошло много времени, и конь уже храпел, ронял пену с морды и просил отдыха, когда лесная прогалина привела их к подножию изрядного холма, и эльф направил усталого коня по склону вверх — осмотреться с высоты. Дом с частоколом открылся ему на верхушке холма неожиданно: широкий, добротный, сложенный из мощных бревен, словно созданный, чтобы выдерживать набеги таких злобных шаек. И его точно строили не орки! Вокруг чистота, нет дурных запахов, зато есть строгий угловатый узор на дубовой двери, скрепленной железными полосами. Дверного колокольца не было. Карантир сполз с седла перед домом. Его резко шатнуло, перед глазами помутилось. Слишком много вытекло ещё до того, как перетянул... Он прислонился к двери, оберегая раненую ногу, постучал кулаком, слушая, как гулко отдаются его удары. Ответом была лишь тишина. Он дотянулся до седельной сумки — и выругался: дно ее было прорвано. Лекарский припас, чистая ткань и целебные настои — все рассеялось по лесу далеко позади. Оставалось пожертвовать рубахой, чтобы попытаться остановить кровь. Карантир сел на ступени, расстегнул пояс с оружием, стянул верхнюю тунику. Огляделся, готовый вскочить и схватиться за оружие. Нет, показалось, да и погоня пешая успеть так быстро не могла. Под ножом затрещала ткань рубахи. Он торопливо кромсал ее на полосы, голова уже кружилась. Разорвал штанину ещё больше, открывая длинную рваную рану, промыл водой из уцелевшей фляги, прижал сложенную ткань сверху и туго перевязал поверх одежды. Затем ослабил осторожно жгут... Алое пятно проступило на белой ткани и стало расти. Плохо дело. Карантир торопливо перетягивал бедро снова и думал, сможет ли держаться в седле. Какую жилу крюк ему перервал, он не знал, не изучал лекарское дело, но понимал, что либо кровь остановится, либо он впадает в беспамятство. А долго перетягивать ногу нельзя. Но чтобы тело исцелилось, нужно время. Конь всхрапнул испуганно и шарахнулся прочь от дома. Только резкий мысленный приказ удержал его. А из зарослей к дому неспешно приближался здоровенный гаур. Карантир встал, опёрся о дверь спиной и вытащил меч. Ножны и ремень держал в левой, чтобы врезать по спине или воткнуть в пасть. Копьё охотничье подошло бы лучше меча, но оно осталось в чьих-то потрохах. Мелькнула нелепая жалость к напрасно убитым оленям, которых и орки теперь не съедят, не до того. Да лук, сломанный в бою, жаль. Гаур подошёл ближе, рыком отогнал коня, прошёлся перед Карантиром туда и сюда. Тот ждал. Конь хорошо показал себя в бою, но от гаура шарахнулся. Зверь припал к земле, оскалился, готовясь к прыжку. Дичь его не боялась, и зверь начал разъяряться сам, рычать и брызгать слюной... Карантир ждал. Броском гаур взметнулся в воздух, распахнулась пасть. И в эту пасть Карантир и вонзил клинок, резко выбросив руку вперёд. Дальше он увернулся бы, но оттолкнуться раненой ногой не смог, только развернулся, и гаур всей тяжестью швырнул его в стену, заливаясь кровью. Рухнул, придавил, забился в судорогах, рукоять меча вырвалась из рук... Сверху взвизгнул конь, повинуясь неслышному приказу, ударил копытами гаура, ломая ему спину — и тоже едва не придавил хозяина. С трудом оттолкнув вздрагивающую тушу, Карантир вырвал меч из пасти гаура, вытер руку и лезвие о шкуру. Оперся снова спиной о дверь. Конь побегал вокруг, беспокойно фыркая, подошёл нехотя, готовый шарахнуться от гаурьей туши, потянулся мордой. Сейчас бы ухватиться за гриву и встать. Но по бедру снова текло горячее-алое, и феанарион устало подумал, что его удача на сегодня исчерпана. Тонкий жгут не годится. Он кое-как перетянул бедро рукавом от нижней рубахи и осел на ступенях. Голова кружилась. Глупец, рисковый болван, двоих верных с этой проклятой охотой потерял, один ещё совсем молод был... Заслонил его от копья... Так, лишнее из головы долой. Он остановит кровь, даже если придется пустить на перевязку всю одежду. А потом конь довезёт. Справится. Если не будет новых гауров. Сосредоточиться, представить себе тело и перебитую жилу яснее... Дверь крепко наподдала ему сзади, Карантир скатился по ступеням на землю. — Что за незваные гости под дверью помирают? — гаркнул над головой кто-то, потрясая клочковатой бородищей. На синдарине он говорил, раскатывая "р". — Ещё и гаура притащил к нам! Ты кто такой, дылда бледная? — Карантир, сын Феанора! — он сел, перед глазами все плыло, но меч держал крепко. — Ишь, какой быстрый, именами сразу бросается. Народа, говорю, какого? — Нолдо, из Таргелиона. Орки идут за мной, казад. — Понял. Не видал ваших никогда, только лесных, что здесь порой бегают. Ну и длинный же ты! Сколько ж слопал в детстве, что так вытянулся? — Не жаловался! — отрезал Карантир, пытаясь встать. И осел на землю снова. — Цыц, гость, не дергайся! Второй, Третий, берите его, тащите в дом. Четвертый, и лошадь во двор загони, а то сожрут животинку. Давай, тащи эту белоснежку! Карантир едва не заорал, когда его подхватили четыре здоровенные ручищи, и одна, хватая, задела рану. — Осторожно, казад! Не дрова тащишь! — Ну да, — хохотнул гном, — а целого короля ельфийского! — Не целого, — возразил другой, — а покорябанного слегка! Да не цепляйся за меч, Белоснежка, не тронем! — Мое имя Карантир, немытая ты борода! — Бороду не трожь! — нахмурился второй гном. — Вечно эти эльфы к ней цепляются! — Вечно эти гномы цепляются к нашим гладким лицам! — не остался в долгу Карантир. — А потом недовольны, что им отвечают тем же! Гномы втащили его в комнату с очагом у дальней стены и с полками во всю стену. Стол посреди нее уставили посудой, по стенам висела разная утварь и гномьи охотничьи луки. Опустив эльфа на лавку, достаточно бережно, чтобы не пришлось ругаться, они затопали наружу. Повязка на бедре снова промокла, хоть и не полностью. Он затянул жгут выше раны насколько смог сильнее, одолевая слабость и дрожь в руках. Опустил голову на стол, зажал рану рукой, сосредоточился, вызывая тепло в ладони... И очнулся, когда его толкнули в плечо. — А теперь вовсе белый с лица, — сказал старший гном, шевеля растрепанной и пыльной бородищей. Был он невысок, но так широк в плечах, что казался жутковатым обрубком очень высокого и рослого человека. — Короче, Белоснежка, посмотрел я твою рану. Жить хочешь? Сымай штаны и ложись. Был он весь пыльный и грязный, словно из шахты только вылез, и оттого особенно бросались в глаза чистые широкие руки. — Чего? — мутно спросил Карантир, приподнимаясь и разглядывая, что гном держит. Глиняный кувшин и полотняную сумку... — Сымай штаны, говорю, штопать тебя буду! А то срежу их долой, с голым задом по лесу домой поедешь. Не спи. Отяжелевшими руками Карантир распустил шнуровку штанов. Бедро горело огнем, который вгрызался уже словно в самую кость. Ещё один гном стащил с него сапоги, принес чистое полотно. И помог выбраться из штанов и исподнего, рваных и наполовину пропитанных кровью. Звонко чпокнула пробка, запахло гномьей перегонкой и травами. — Это в зубы, — сказал гном, протягивая Карантиру сложенный ремешок от его же колчана. — Это глотни, один раз. Этим промывать буду. — Тысяче... листник? — Он. Карантир хотел сказать, что кровь должна была уже остановиться, но промолчал. Отхлебнул обжигающего настоя. Взял в зубы ремешок, лег на здоровый бок и взялся за края скамьи. Сперва полилась вода, показавшаяся ледяной. Мелькнула толстопалая рука гнома, кончиком ножа выбирающая из развороченной длинной раны ошметки ткани. Тысячелистником и перегонкой запахло ещё сильнее, а потом на рану словно плеснули жидким огнем. Зубы стиснули кожу. Гномья рука появилась с чуть загнутой короткой иглой и мокрой ниткой при ней, потом жёсткие, как корни, пальцы свели края раны и вонзили иглу. Не первый раз Карантиру лечили раны на поле боя, но впервые так просто. Любой отрядный целитель нолдор при себе держал и тонкие хорошие иглы, и настой, ослабляющий боль, да и спешили они к лорду по первому зову... Ремень под зубами с каждой протяжкой нити подавался все сильнее, и какого рауга он такой тонкий? — Готово, Белоснежка. Живой? — на бедро легло чистое полотно. — Не дождешься, борода кустами, — после ремня в зубах язык ворочался тяжело. — Это все от зависти, лысое личико, — заявил гном невозмутимо. — О, ишь, как пятнами пошел! От страха или от злости? — Ты бороду свою пыльную мне туда не зашил, мохнатый? А то буду первым эльфом с бородой на бедре! — Чтоб я бороду на босолицых тратил? И не мечтай! Отрасти сперва свое хоть внизу, ты ж и там почти лысый, как подросток, все в гриву ушло! — Внизу я все, что надо, уже отрастил, — отрезал Карантир, — завидуй молча, коротышка. — Да было бы на что смотреть, на червяка твоего бледного и тощего, и весь ты тощий во всех местах! Ни одна женщина казад на такую бледную немочь и не посмотрит, хоть гору алмазов ей предложи! И гном развернул на полу откуда-то взявшийся там матрас из грубой ткани. Бросил сверху стеганое лоскутное одеяло. — Пфе, — Карантир попытался встать, но все поплыло перед глазами. — Сам-то прячешься. — Я?! — возмутился гном, расставляя ноги и распуская шнуровку штанов. — Вот чем будет хвастать настоящий казад, немочь бледная! Посмотреть тут было на что: среди кустистых зарослей, тоже кое-где заплетенных в короткие косички, торчало мясистое достоинство, такое же короткое и широкое, как сам гном. — Я думал, настоящий казад хвастает тяжестью молота, — ухмыльнулся криво Карантир. — Ходить твоя дубина не мешает? — Да скорее, твой червяк ходить помешает! Моей невесте не на что будет жаловаться! — рявкнул гном, и вдруг осекся, все его веселье пропало, как ветром загасило. — Ладно, Белоснежка, падай сюда, приходи в себя. Потом поговорим, кто таков и откуда взялся. — Мое имя Карантир, — повторил ещё раз эльф, сползая с лавки на постель. Ни одна кровать в этом доме его не вместит, да уж. Покрывало с матрасом тоже были коротки, но хоть ноги можно вытянуть. Рядом стоял грубый кувшин со свежей водой. — Хорошо держишься, эльф, — кивнул гном, торопливо шнуруя штаны. — Зови меня Дорни Косматый. А у братьев моих нет наружных имён... Карантир пододвинул вплотную к себе меч в ножнах, осторожно устроился на здоровом боку, набросил одеяло — и гномий дом с его нелепыми хозяевами отодвинулся куда-то далеко. Только рукоять меча в руке он чувствовал сквозь сон. Мимо него ходили с ворчанием, убирали со стола, носили тряпки и воду, а он дремал, слушая все это издалека. Не просыпаясь полностью, пил воду из кувшина. Ещё долетел однажды звон железа о железо, было это далеко, и он только крепче сжимал оружие. А вернул его из сна не шум сражения, а негромкий разговор за перегородкой. — А может, это всё-таки женщина? — спрашивал молодой голос. — Волосы черные хороши больно, разве у эльфов такие бывают? — Мужик это, своими глазами видал. Да как можно это красивым считать? Нос тонкий, глазищи здоровые, щеки гладкие! У правильной женщины нос большой, борода мягкая да нежная, гладить ее одно удовольствие, а как обнимать, руками еле обхватишь! — Это мы виноваты, что Малыш других гномов позабыл. Пора бы в город выбираться, — вмешался третий голос, сиплый. — А то, не дай Махал, в эльфиек влюбляться начнет! — Вот закончим летние работы, может, и выберемся в город, наконец. — Ты это в пятый раз уже говоришь, — сказал молодой. — Я считаю. — Не твоего ума дело мои слова считать! — Ты чего ждёшь, в самом деле? Чтобы эльфы набежали, вспомнили, что это их леса? Здешние нас не трогали, а те западные, которые земли поделили, могут не быть такими добрыми! Вот этот, с кухни, расскажет своему лорду таргелионскому про нас — не явится ли лорд сюда, не потребует ли дани, и какую долю? — А ты чего предлагаешь? — огрызнулся Дорни. — Надо было на ступенях его оставить? — Может, и надо было... — Поздно уже. Мы не орки, раненых не выбрасываем! — Очень рад, — едко сказал Карантир, и голоса смущённо замолчали. На скамье возле себя он увидел штаны и исподнее, кое-как отмытые от крови и ещё сырые. У изголовья лежали сапоги. Карантир с трудом натянул недосохшее исподнее с драной штаниной. Это какие-то очень простецкие гномы, с них станется дальше шутить, кто чем богат, и Карантир не был уверен, насколько хватит его терпения. Тело оставалось тяжёлым, но хоть перед глазами не мутилось, и то хорошо. Войдя в кухню, Дорни протянул гостю грубо сделанный костыль, удлиненный добавочно привязанной палкой. — Отхожее место во дворе, налево из задней двери. Сам доберешься, или тебя нести на ручках? — Дрова носите на ручках, вы с ними бережнее! — отбился Карантир. С четвертой попытки и с помощью Дорни он поднялся и на костыле отправился в дальнее странствие туда, куда ходят пешком и гномьи рудокопы, и эльфийские короли. А ещё, подумал он, глаз у гнома верный, две палки гном связал точно ему по росту. Он проковылял через большую спальню с пятью кроватями, застеленными грубыми покрывалами, и едва не выпал из второй двери на широкий двор, мокрый от дождя. И первое, что увидел — посреди двора стояла клетка с воротом над шахтой, уходящей вглубь холма. Двор держали в чистоте, но несколько обломков диковинной горной породы у ворота Карантир разглядел — голубовато-серые с пятнышками разных вкраплений, зеленоватых, красноватых и просто светлых. Справа с дальней стороны стояла кузница, в которой сегодня не разводили огня, а возле дома под навесом стояли ясли с остатками сена и соломы. Следы копыт возле них сказали, что коня его выпускают на день со двора. Снаружи шел дождь, сейчас тихий, но мокрая грязь на дворе, размытость отпечатков ног и полная бочка воды говорили, что тут прошел изрядный ливень. А значит, его следы, да и орков тоже, смыло напрочь, и найти его в лесу верным будет трудно. Отхожее место слева, дощатый домик и помост в нем над простой ямой, пахло вовсе не цветами, а главное, пришлось постараться, чтобы не свалиться туда. Обратно Карантир ковылял, тяжело дыша и ругая про себя гномью лень: даже сиденья не устроили, совсем дикие! Или совсем простаки? На кухне ждали даже не пятеро, а целых семь гномов за накрытым столом. Одеты все были очень просто, в одежды из грубого некрашеного полотна, хотя иные носили бронзовые украшения в бородах. Пахло кашей и немного мясом. — Садись, Белоснежка, — прогудел Дорни, — разговор есть. — Карантир, или никакого дела не выйдет, борода, — отрезал Карантир, тяжело опускаясь на край скамьи и переводя дух. Он словно долго и тяжело работал, в голове гудело. — Вот упертый! — У меня тоже шесть братьев, казад. С ними иначе нельзя. — А я думал, у эльфов такого не бывает, — встрял довольно молодой гном с ухоженной бородкой. — Это я думал, что у гномов такого не бывает! — Не бывает, — с сожалением сказал Дорни, — вот эти трое наши кузены. Просто мы всегда росли вместе, ну, а когда огненный червь убил дядю с женой — совсем родные стали. — У меня — родные. И дело ваше, полагаю, про шахту на заднем дворе. Интересная какая порода на выбросе, пестрая. — Хочешь сказать, в горном деле понимаешь? — Мой отец был великим мастером и учёным, — Карантир вздохнул. — Кое-что понимаю. — Вот мы тебе помогли, — Дорни кивнул в угол, на четыре секиры в чехлах и три тяжёлых, окованных железом копья. — Орков за тебя вчера дорезали. — И я не забываю добра, — кивнул Карантир. — Но такое дело, что земля тут вроде ничейная, а вроде и эльфова. Раз кто сюда попал и отсюда живой уйдет, может спор выйти. — Может. Таргелионский лорд эльфов полагает, что это его земля. Потому что защищает ее. — Не больно он тебя защитил, — хмыкнул гном с сивой бородой в две косы. Украшений на ней не было, зато в ухе у гнома висела серьга с неровным крупным камнем. Гранат, природный кристалл не совсем правильной формы, зато чистого, яркого алого цвета. — Лорд не бегает за своими верными, когда их заносит в глушь на охоту. — За орками, что ль, в одиночку поперся? — у этого гнома была каштановая борода, как и у Дорни, но расчесанная и заплетенная в одну косу с широким зажимом на конце. Стальным, но середину зажима украшал выглаженный бледно-зеленый хризолит. — Нас было трое охотников. Эту землю очистили от орков только месяц назад, я не ждал, что вернутся так скоро. — Ишь ты, "я не ждал", — ухмыльнулся Ухоженная борода. — Какой важный! — Цыц, Второй, мы о деле говорим. — Да о каком деле можно говорить с этим невезучкой в одних подштанниках? — встопорщил усы Второй. — Если я не гожусь, найди таргелионского лорда и болтай с ним о деле! — фыркнул Карантир. — Я не с тобой разговариваю, кособородый! — Ишь ты, сидит за нашим столом и дерзит, долгоногое древко от лопаты! — вскинулся ещё один гном. — А должен плакать от обиды, табурет с усами? — Цыц! — заорал Дорни и треснул кулаком по столу. — А то жрать не дам, всем! Махал, вот как я с ними живу?! — Не скучаешь! — Точно, эльф. Так насчёт дела. Замолви за нас словечко перед таргелионским лордом! Я вышивку серебром на твоей тунике разглядел, и бляхи на уборе лошадином. И камень в твоём ухе гранен мастерами Ногрода. Ты не простой дружинник. — Не простой. — Вот и замолви за нас слово, что, мол, поселились на ничейной земле, с лесными эльфами живём мирно, дурного не делаем. А мы тебя за то не обидим. — Прямо интересно, что вы такое копаете здесь на холме, что гранаты и хризолиты вместе сидят... — Не обидим, — повторил насуплено Дорни. — А то ведь никто не знает, что ты здесь, — хмыкнул Второй. И его кузен с сивой бородой ухмыльнулся. — Зато сразу почуют, если я умру, причем все шестеро, — оскалился в улыбке Карантир. — И продолжат искать с собаками, чтобы перегрызть глотки всему, что найдут! — Эльфы, говорят, Добрый народ... — протянул молодой гном. — Я очень добрый. С теми, кто добр ко мне, казад. А для прочих у меня найдется что поострее доброты. — Не грози нам, драные подштанники! — Не начинай первый, немытая бородища! — Еле ходит, а уже мечом грозит! Может, секиру мою разглядеть захочешь поближе? — А там есть на что посмотреть, мохнач? Закалка, узор, травление? Ну, хоть очертания красивые? — Да что б ты понимал в стали, охотничек! Пустопрыг по кустам! Карантир, скривившись, подхватил с пола свой ремень и все, что на нём висело. Меч не тронул. А кинжал выхватил и всадил с размаху в столешницу перед Вторым. — Повторишь работу, будешь выхваляться! То-то в глуши втихую копаете, а не работаете в городе со всеми! На мастера не выучился, а на других пустую породу сыпешь?! — рявкнул он. Сивобородый выдернул кинжал, повертел в пальцах. Пощелкал ногтем по краю. — А ничего так работа, — нехотя признал он. Каша запыхтела в котле над очагом. Самый молодой гном из всех, с короткой ещё бородой, отошёл помешать ее. — Так что ты скажешь? — повторил, мрачнея, Дорни. — О цене поговорить надо, — отобрав кинжал уже у Второго, Карантир вложил его в ножны. — О цене угроз тоже. Дорни развернулся и молча врезал в ухо Второму. Тот в долгу не остался, и они покатились по полу, колошматя друг друга и тягая за бороды. Молодые гномы едва успели спасти котел с кашей и притащили его к столу. Сивобородый, напротив, ссутулился и словно занял меньше места. И ещё два гнома, один весь заросший по самые глаза, а другой с короткой, но широкой бородищей, смотрели на это, качая головами. — И вот так то и дело, — сказал широкобородый. — Пока молчите, так и будет дальше. — Брат не сделал бы дурного, честное слово! — сказал молоденький гном, ставя перед Карантиром миску наваристой каши с мясом. Из нее торчала деревянная ложка. — Он всегда только грозится. — Воды бы, — сказал Карантир и нехотя ковырнул кашу. Есть не хотелось, но каша была сварена на мясном отваре, густом и сытном, самая еда после дырки в шкуре. — Может, и не хотел, но я серьезно отношусь к угрозам, казад. Однажды мы их пропустили, и все закончилось очень скверно. Посреди кухни тем временем Дорни одержал победу, наверняка не первый раз: врезал брату в челюсть удачно, так, что тот отлетел к стене. — ...и во сколько нам обойдётся твой длинный язык, засранец! — закончил он, тяжело дыша. Карантир хлопнул в ладоши несколько раз. — Я скидку сделаю за представление, — пообещал он. Младший гном поставил перед ним большую деревянную кружку с водой и робко спросил: — Скажи, нолдо из Таргелиона, а сестры у тебя нет? — Есть кузины, но они живут далеко. — Красивые, наверное... — Очень. — С такими же чернущими волосами мягкими? — Цыц, Малыш, — широкобородый оттер молодого плечом. — Поедем в Ногрод, я познакомлю тебя с нашими трёхродными кузинами, как раз подрасти должны были. — Наслушался я ваших обещаний. — Скидку, говоришь? — Дорни подошёл и выхлебал половину карантировой кружки с водой. — Я все слышал! — Гранаты и хризолиты, гранаты и хризолиты... — повторил эльф задумчиво. — Я точно слышал о таком... — Полмерки самоцветов! — Под гранение? Или под выглаживание? — Хороших! — Отборных. — Хороших! — И пять отборных больших гранатов под грань. — Да ты кровопийца!.. — ...У вас каша совсем остыла, — с досадой сказал молоденький гном сильно позже. Остальные братья ушли работать, солнце перевалило за полдень. — Зато договорились, — вытер пот Дорни. Карантир выхлебал остаток воды и уронил голову на стол. Его замутило. В азарте торга он не рассчитал невеликих сил, и теперь снова навалилась дурнота. Хорошо, успел отвара поесть немного. Переведя дух, он сполз со скамьи на свою жалкую постель, укрылся коротким одеялом. Босые ноги от колен торчали наружу и непривычно зябли. Кто-то подошёл, постоял рядом и укрыл ему ноги. Небольшие сапоги в пятнах рыжей и ещё синеватой глины... Малыш. — Какие у вас, эльфов, ступни смешные, маленькие, — сказал он. — Ага, — донёсся голос Второго из спальни, — маленькие! Вытянул ходули свои на полкухни! — Хорошо гостей принимаешь, Второй, — глухо отозвался Карантир. — Щедро. Угощения твои хороши и перины мягки. Донеслось неразборчивое злое бурчание — и затихло. Ещё день и ночь Карантир провел в полудрёме, направляя всю волю на то, чтобы скорее зарастала рана. Его бросало в жар и холод, от мысли о еде воротило, он только пил воду мелкими глотками. Один раз пришел Дорни и предложил какой-то настой на перегонке — Карантир отвернулся. Тело аманэльда исцеляло само себя, и раз он мало знал, как себе ещё помочь, то мог хотя бы не мешать. Вспоминались сквозь сон смертные, умершие от ран после боя — их тоже бросало в жар и в холод, только все сильнее. И там, где одни, как эльфы, потом начинали исцеляться, хоть и медленно, другие метались в усиливающемся жаре и умирали, иногда молодые и полные сил и здоровья. Виделась суровая красавица Халет с растрёпанной косой, покрытая орочьей кровью, как увидел ее впервые в гуще боя. И она могла так умереть, мечась на постели... Но смертные храбро идут в бой, рискуя больше любого эльда, хотя должны одолевать страх не только гибели и плена, но и нелепой запоздалой смерти после победы... Спутники его виделись, как в последний раз на охоте, смеющиеся, веселые, мчатся за ним вдогонку... К вечеру следующего дня он очнулся. Озноб отступал, в голове прояснилось, Карантир необычайно остро почувствовал себя живым. И голодным! Над остывшим очагом висел котел с утренней кашей, он жадно проглотил с десяток ложек и снова отправился в странствие во двор. Голоса гномов и шум ручья раздавались из-за ограды и снизу. Плеск воды, шорохи и бульканье — что-то промывают у подножия холма. Свежие обломки породы лежали в бадье у шахты — Карантир доковылял туда, с интересом рассмотрел ее вблизи. В сине-сером камне между светлых пятен сидело маленькое гнездо гранатов, холодно-алых с лиловым, трещиноватых и мелких. Бадья стояла в лужице рыжей глины. Наглядевшись, кое-как умывшись из бочки у дома и доковыляв обратно, Карантир понял, что времени до выздоровления у него ещё немало, и придется себя хоть чем-то занять. Зашить как следует штаны — надо сперва просить иглу и нитки. Он осмотрел кухню в поисках дела для сидячего, но ничего интересного в глаза не бросалось. Котлы и утварь здесь были старыми и грубыми, но чистыми. И все же, думал он, оглядывая полки, закопченные горшки и пучки трав, развешанные вдоль стен, было в этом доме что-то временное, непостоянное. Уюта ему не хватало. Его строили не для того, чтобы привести сюда жену или расширить пристройками для родичей. Этот дом весь как временная пристройка к мастерской, чтобы есть и спать между работой... Он не без труда развел огонь в очаге. Когда в темноте гномы, кое-как отмывшись, ввалились в дом, в нем пахло разогретой кашей и отваром мяты и душицы. — Домохозяином решил заделаться, Белоснежка? — спросил Дорни, вытирая влажную бороду, в этот раз вымытую и заплетенную. — Не терплю скуки. Скучать надо в красивом месте, на утесе над рекой, у камина в своем доме или на берегу моря. — Ты лечебные травы зачем заварил? — Это просто вкусно, борода! — Это вкусно, — подтвердил шестой гном, немедленно зачерпнувший попробовать. — Не вздумай свои порядки у нас наводить, — буркнул Четвертый. — Для этого у меня свой дом есть. Одолжите иглу и нитку, штаны зашить. — Я думал, за тебя все слуги делают, не простой дружинник, — подколол Карантира Пятый. Эльф засмеялся. — Ну, да, и готовят за меня, и сразу едят за меня! — В домохозяева не возьму, — предупредил Дорни, — мы только своих на такое ставим. — Я тебя тоже не возьму, — согласился Карантир, который пил свой мятный отвар и был доволен жизнью, — я лучше готовлю. — Да ну, длинногривый? Не боишься ручки запачкать? — Плохой я был бы охотник, не умей достойно приготовить добычу. — А вот я мяса с охоты принесу если, сумеешь приготовить? — Да ты бороду проглотишь и не заметишь! — Забито, — ухмыльнулся Третий. — Добуду мяса, а ты нажаришь. — Я в котле вон том натушу, с травами. А то на одной каше выздоравливать скучно. — Гостеприимство наше хулишь? — тут же оскалился Второй. — От готовки моей отказываешься? — Цыц! — гаркнул снова Дорни. — Сцепиться не дам! Малыш, после жратвы выдай гостю иглу с нитками и лоскутов на заплаты, пусть развлекается. Всем молчать за жратвой! Кто вякнет лишнего, будет за всеми посуду мыть! Благодаря такому самоуправству ужин прошел мирно и тихо. Пока сам Дорни не сел рядом и не начал расспрашивать, кто эти заморские эльфы, что землю на поверхности поделили, если раньше правил на равнинах король Тингол. — Отвечу, казад, если сам ответишь на мои вопросы, — не упустил случая Карантир и, получив согласие, принялся рассказывать. Что король Тингол не справился с защитой этой земли и, если бы из-за западного Великого моря не прибыли эльфы-нолдор, сидел бы сейчас Тингол в осаде в своем лесу, а орки разоряли бы все прочие леса. Что явились нолдор двумя народами, мстить за убитого Морготом короля Финвэ. А правят всеми народами нолдор внуки короля Финвэ, а первый король среди них — сын Финвэ, что сидит на западе в огромной крепости Барад-Эйтель. И старший сын Финвэ погиб в сражении, а третий остался за морем, но его дети пришли сюда с остальными. Но верховный король далеко, а на востоке Белерианда главенствует лорд Маэдрос из Химринга. — А ближние, ближние-то земли чьи теперь, вдоль Синих гор? — оказалось, все семеро гномов снова собрались у стола и слушают его. — Врата между отрогами Синих гор и Химрингом защищает лорд Маглор. Земли у озера Хелеворн и на юг от него занял лорд Морифинвэ. Земли к югу, где гора Амон-Эреб и вокруг нее, охраняют братья-близнецы Амрод и Амрас. А прямо сейчас лорд Морифинвэ с войском стоит лагерем на слиянии Аскара и Гелиона, возле людских поселений, где они вместе с людьми разгромили войско орков, перешедших горы. Не так уж далеко отсюда. А скажи мне, Дорни, почему ты этого всего не знаешь? Гномы Ногрода и Белегоста уже больше двухсот лет торгуют с эльфами, отправляя караваны под охраной лорда Морифинвэ! — Я простой рудокоп, — фыркнул Дорни, — мне эти эльфийские лорды и короли без надобности были, у нас свои есть, и ладно. — И все же ты оставил старших и пришел сюда, на поверхность, работать с одними братьями. Почему? — А вот именно поэтому, Белоснежка! — Дорни грохнул кулаком по столу, расплескав отвар из кружки. — Мы простые рудокопы, мне братьев женить надо! Когда отец твой невезуч, теряет все, что добыл и остается на милости родичей, это беда, эльф! Она иногда приходит и не разбирает, где простые рудокопы, а где великие мастера! Карантир повертел почти пустую кружку перед собой на столе. — Моя невеста, — сказал он вдруг, — когда-то отказалась отправляться со мной за море, сюда, в Белерианд, и вернула мое кольцо. Я так и не женился с тех пор — войны, много дел... Тебе тоже отказала невеста, Косматый? Когда ты все потерял? — Не твоего ума дело, долгоногий! — рявкнул Второй из-за спины Дорни немедленно. — Мы все потеряли, — уперто повторил Дорни. — И все вернём своим трудом, как водится у нас, казад. Не лезь сюда, Белоснежка. Ты не знаешь, что такое тяжёлая работа день за днём ради выживания, ну и радуйся. — Я долго живу, Косматый, и знаю больше, чем ты думаешь. Нолдор это не здешние лесные эльфы, живущие одним годом, мы мастера и строители. — Я плачу за помощь, Белоснежка, а не за то, чтоб ты в душу лез! — Я Карантир. — Да мне плевать, сторговались — и хватит! — Не считай других глупее себя, космы нечесаные! — Дай ему уже иглу, Малыш, может, он заткнется! — Кто первый меня расспрашивал и на вопросы отвечать обещал, тумба ты упертая? — Не зли хозяев, гость, — тяжело сказал Четвертый. — Не давайте гостям клички, хозяева! — Разошлись все!!! — заорал Дорни на весь дом, здоровенный нос его побагровел. — А ты лежи да зарастай быстрее, долгогогривый! — Где мои полмерки самоцветов и гранаты, Косматый? Перебирать их буду, любоваться, тогда замолчу! — Вот прям все брошу и ночью побегу тебе камни отбирать! Малыш возник почти бесшумно, прямо как эльф, сунул Карантиру иглу с нитью и пучок лоскутов грубой ткани. И снова не ушел. Сел рядом, тянул отвар, смотрел на то, как Карантир при свете очага и свечи прикладывает лоскут с внутренней стороны штанов и начинает плести спиральный узор штопки. Самому Карантиру такая работа напомнила походы с отцом, когда они месяцами жили в шатрах, добывали пищу охотой и собирательством, словно первые Проснувшиеся... и все было радостно и хорошо. — А твои кузины такие же мастерицы? — встрял с вопросом Малыш, когда работа была почти закончена. — Они другие мастерицы. Кузина Ириссэ охотится, разделывает дичь, вышивает гладью, бисером и самоцветами, режет узоры на коже и травит на металле. Кузина Нэрвен бегает быстрее лани, печет хлеб, ткет, изучает науки и ищет видения будущего в воде и камне. — И у них такие же красивые черные волосы? — У Ириссэ — такие же, только отливают каштаном. Она не пойдет за гнома, Малыш, не надейся. Она любит волю, леса и поля, носиться верхом, плясать у костра... И не станет жить под землей. — Знаешь, эльф, — грустно сказал Малыш, — здесь не очень далеко, в пещере над рекой, поселилась одна наша женщина. Совсем одна. Мы ей иногда носим еду, потому что это же совсем плохо, когда всех потерял и старый... Она страшная, как кошмар в грозу. У нее нос крючком, все лицо в бородавках и борода кустами. А эльфийки все красивые и улыбаются по-доброму, когда приходят к нам менять дичь, шкуры и ягоды на ножи, наконечники стрел и камни. И уши у них такие нежные, маленькие, и ноги босые летом... — тут Малыш совсем покраснел и опустил глаза. Карантир молча вытянул босые ноги под стол подальше. — Я был в Ногроде, — сказал он. — Женщины казад не слишком любят общаться с наземцами, но я видел... жену и сестру одного из казад. Поверь, у них была красивая гладкая кожа, прекрасные волосы и бороды, ухоженные и мягкие, и умелые, ловкие руки. ...Сестра короля Ногрода пожелала посмотреть на заморского эльфа. А Карантир умирал от любопытства уже давно, очень хотелось взглянуть, кто те странные существа, которые любят гномов, эти ходячие волосатые обрубки, да ещё рожают им детей? Женская борода его тогда поразила до самых пяток. Роскошные темно-пшеничные волосы, более густые на щеках, чем на подбородке, они заплетались в две простые косы, а потом соединялись в одну сложную, возлежащую на пышной груди. Кажется, на эту грудь можно было поставить чашку отвара, и она не опрокинется! Где-то в середине гномки было небольшое сужение, а выше и ниже они были ещё шире гномов-мужчин. На лице ее торчал округлый вздёрнутый нос. Это выглядело уродством уже на грани красоты! Но при этом гномка двигалась на своих коротких ногах очень плавно, не переваливаясь, словно плыла над полом в тяжёлых, расшитых камнями одеждах, и это тоже восхищало. А в маленьких темных глазах ее блестел живой ум, она долго беседовала с гостями, и выказала не только большие познания в ювелирном деле, достойном знатной госпожи, но и интерес к их торговым делам. Именно она гранила камень, который Карантир носил в правом ухе. Чистый, глубокий огненный гранат на витой золотой дужке, и ничего больше. Отменный вкус был у этой женщины! — А если... — тут Малыш оглянулся, понизил голос и тихо спросил: — А если сбрить бороду, я понравлюсь эльфийкам больше? Карантир потом считал изрядным своим достижением, что не захохотал в тот миг. — Зачем? — спросил он, переведя дух. — Ты или понравишься женщине с бородой, или не понравишься вовсе. А вот мыться с мылом и ухаживать за бородой и волосами надо постоянно. Немытых не любят даже дикарки... лесные девицы нандор. Борода у бедолаги Малыша была ещё короткая и жидковатая, может, она и гномкам не понравится, но мыло и гребень ещё ничему не вредили, рассудил Карантир. А то совсем эти гномы в лесу одичали! В ответ Малыш заулыбался и убежал на задний двор. Похоже, мыть голову. Карантир с тоской подумал, что свою гриву он сейчас без посторонней помощи не промоет. И гребень его невесть где в лесу валяется... С такими мыслями он снова лег спать. * Вход в пещеру зарос колючками, а посреди них торчала непонятно к чему приделанная дощатая дверь. Болдог высадил ее одним пинком — и тут же заорал от боли: ему в лодыжку глубоко впились загнутые шипы. — Незваных здесь не ждут, — проскрипели из пещеры со смешком. — Я знаю тебя, беглянка от Траволюбки! — гаркнул болдог. — Выходи, дело есть! — Пшел вон, мелочь подлизучая! — скрип превратился в визгливый. — Ты, что ль, крупной заделалась, Колючница? С каких пор? Как от Самого удрала вприпрыжку, потому что пользы от тебя, как со свиньи шерсти? Ещё одна шипастая ветка с размаху хлестнула болдога по морде, метя в глаза, он отскочил, зарычав от злости, а в проёме показалась хозяйка пещеры. С виду она была гномкой... Рослой, очень широкой и очень старой гномкой. Руки и ноги ее походили на корявые можжевеловые стволы, седые волосы клоками торчали на голове и лице, нос торчал из этих зарослей, украшенный бородавками, как древесными наростами. Она была закутана в подобие мешка из кусков ткани и потертой кожи. Казалось, что гном и энт когда-то давно завели дитя, сами испугались того, что получилось и бросили ее выживать в лесу, как знает. — Что, орочья морда, снова провал? Опять прибежал за советом? — Я заплачу. — Я дорого возьму, красавец ты наш! — Хоть сейчас, — болдог подтащил к провалу пещеры раненого и кое-как перевязанного орка, занёс над ним кинжал. Молча Колючница указала на шипастые заросли у входа, и болдог буднично черкнул ножом по горлу подопечного. Кровь выплеснулась на землю и на корни, тут же впиталась без следа, будто вода в песок. Корни, казалось, шевельнулись, хватая подношение. Когда орк затих, болдог засунул его тело в гущу колючек, и ветви опустились, скрывая его с глаз. — Говори. — Гномы с холма приютили эльфа-подранка. Отбились от нас. Подранок мне нужен скорее, пока слабый. Гномы нет. — Какая важная птица этот эльф... Важная птица дороже стоит. Дороже этой дешёвой вонючей крови! — Гномья будет вся твоя. — Она и так почти моя, — старуха захихикала. — Я для них "бабуля" и "старушка", скоро сами придут и все доверят... — И чего ты их раньше не сожрала? Эльф был бы наш ещё два дня назад! — Мне торопиться некуда. Это ты все бегаешь, как с поджаренным задом, а мне здесь жить ещё долго, морда зелёная. — Свою кровь дам, — сквозь зубы предложил болдог. — Лишь бы не падал. Старуха помолчала, пригляделась к нему, щуря маленькие острые глазки. Зелёные, как болотная вода. — Идём, — она оперлась на палку, узловатую и блестящую от ее мощных ладоней, вытащила из-за двери грубо плетёную корзину и зашагала, переваливаясь, вдоль реки. Болдог нехотя двинулся следом, за ним потянулись уцелевшие орки, которых было меньше дюжины. И двое из них ковыляли с трудом, а значит, по мнению болдога, сейчас годились только на расплату. Яблоневая рощица цеплялась за склон холма, маленькая, из двух дюжин кривых старых деревьев и подроста. Колючница нацелилась на молоденькую яблоньку на краю рощицы, ещё прямую и лёгкую, но уже вырастившую в ветвях золотисто-зеленые яблочки. По знаку старухи болдог вытащил нож и отворил себе жилу на руке, глубоко вспоров ее у запястья. Кровь его потекла по стволу и на корни, а старуха запела тихо и хрипло, срывая то один лист, то второй. Нерожденное тело болдога неохотно отдавало кровь, он сжимал кулак с рычанием, а кровь под негромкое пение стремительно уходила в ствол и в землю, не оставляя следов... Яблонька дрожала, листья ее желтели и жухли, а яблоки наливались зрелостью, их бока тихонько краснели и блестели все ярче. Песня тянулась и тянулась, пока болдог не посерел от потери крови и не пошатнулся. — Пока хватит, — приказала Колючница, и тот зажал тряпкой рану. А старуха невозмутимо принялась собирать яблоки, сбивая жухлые листья наземь. *