Смертная и Белоснежка. Цикл.

* Третий расстарался и на следующий день вернулся усталый и голодный, но гордый: он добыл молодого оленя, истратив немало стрел. Гномы оживились и дружно разделали добычу, так что теперь Карантиру предстояло показывать свои умения. Он нашел немного подходящих трав в запасах на кухне и послал безотказного Малыша за грибами, несмотря на ворчание Второго. Но остальным было слишком любопытно, потому ворчуна остановили. Дальше пришлось потратить немало времени на нарезку мяса и укладку в котел, и Карантир уже сильно пожалел, что ввязался в спор, но из чистого упрямства довел дело до конца. Вспомнив все те же странствия с отцом, он устроил котел на подставке среди горящих углей, пошевелил кочергой, распределяя равномерно жар, и вытер пот со лба. Опять он перестарался и ногу потревожил! Никогда, ухмыльнулся Карантир, он не бывал послушным раненым. Это слишком скучно! В прошлый раз, поймав стрелу после стычки, он уже на следующий день принимал гостей из Белегоста и разбирался, что за злобные слухи опять пустили про них жители Нан-Эльмота, да так хорошо разобрался, что поутру страдал не только от заново открывшейся раны, но и от похмелья... Сейчас он в который раз сам перевязал рану: как бы ни ругались Дорни и Второй, а стираное полотно на перевязку гостю давали по первой просьбе, и это дорогого стоило в таком доме. Затем Карантир влез осторожно в штаны и надел одолженную Пятым гномью рубаху, которая ему была широка и коротка. Подпоясал ее для удобства ремешком от колчана. И только приготовился отдохнуть, как в наружную дверь хозяйски постучали. — Кто здесь? — окликнул стучавшего Карантир, потянувшись к костылю и найдя взглядом меч: тот стоял у стены над его постелью. Снаружи донёсся хриплый и дребезжащий голос: — Дорни, парень, ты ли это? Это старая Тилли Колючка пришла тебя отблагодарить за заботу! С невнятной тревогой Карантир доковылял к двери и распахнул смотровое окошко на ней. Выглянул, готовый уклоняться от копья, но увидел лишь одинокую широкоплечую фигуру с посохом, в тряпье и потертой коже, которая тащила за плечом на верёвке корзину. Что ж, Малыш был прав. Гномка была страшна, как лес после пожара. Ее лицо было словно корявая колода с обрубком корня посредине, в уродливых наростах. Пучки бороды покрывали его неровно, и между ними тоже виднелись мелкие наросты, словно на коре дерева или на яблоках-дичках. И вся она была как колода — широкая, угловатая, тяжёлая. Против воли Карантир попытался представить себе сестру ногродского короля в такой старости — и не смог. Не то, чтобы он видел много совсем старых гномов, но даже самые седые и сгорбленные из них выглядели не так устрашающе. Старость — это поистине страшно, подумал он. Страшнее ранения, страшнее сражения... На мгновение стало холодно. — Ты кто, белое личико, грива черная? — проскрежетала пугающая гномка. — Я гость Дорни. — Возьми для него добро, гость. Добром за добро. Кормили ведь меня зимой братцы. Из лесного сада яблочки! Взявшись левой рукой за меч и осмотревшись, Карантир сдвинул тяжёлый засов и приоткрыл дверь, готовый к подвоху. Но его не было. Лишь старуха в тряпье с корзиной яблок, свободный склон холма, расчищенный гномами от кустов, и ранний вечер. Гномка улыбнулась и стала ещё страшнее: нескольких зубов у нее не было. Провела довольно рукой по клочковатой бороде, в которой виднелись костяные бусины, и сняла с плеча корзину на верёвке. Поставила ее прямо перед дверью. — Передай хозяевам мой поклон, гость добрый, — сказала торжественно. — Ешьте да радуйтесь. Вот и ещё год прожили... Ты, гость гладколицый, небось, одним годом и не дорожишь, а нам каждый уже как подарок. Отвесив неглубокий поклон, будто знатная госпожа знатному господину, гномка развернулась и заковыляла вниз по склону в лес. Ее седые волосы колыхались под тяжестью костяных бусин, и это завораживало. Тряхнув головой, Карантир перевел взгляд на корзину. Для него — не слишком большую, поднимет, ничего не случится. На удивление румяные, отборные яблоки лежали в ней ровным слоем, подняв хвостики. Он зацепил костылем корзину, чтобы не делать лишний шаг наружу, поднял и поставил внутри у стены. Задвинул засов обратно. По кухне уже плыл запах тушеного мяса, мешаясь со свежим яблочным духом, и Карантир заковылял к очагу — следить за огнем. Он сидел на конце скамьи, распределял угли для равномерного жара, принюхивался к мясу, пробовал его — и все время чуял ещё и этот яблочный запах в доме. К сыру яблоки были бы совсем хороши, но где тут сыр взять, в глуши. Наконец, Карантир признал мясо готовым, отгреб угли в сторону, оставив лишь тепло, напился холодного отвара — и не выдержал. Прихватил самое большое краснобокое яблоко из корзины, ополоснул водой, полюбовался немного на блестящие бока... Яблоко было вкусным, его сок брызнул прямо в горло, он жадно проглотил первый кусок — и лишь после, на выдохе, почуял запах и привкус гнили, которой не видели глаза. Поздно вышло... Он закашлялся от мерзкого этого вкуса, в глазах стремительно темнело, проглоченный кусок засел в глотке, не избавиться... Не упасть бы в очаг. Дать бы знать. Пол вздыбился. Карантир стиснул проклятое яблоко до хруста и потянулся к корзине. Та сделалась вдруг очень далеко... * — Эх, как мясным духом-то славно тянет! Дорни втянул воздух. Рядом Третий аж носищем зашевелил, принюхиваясь. Весь дом пропах вкуснючим мясом, ещё за дверью чуялось, а внутри так совсем нахлынуло. И ещё почему-то яблоками слегка пахло. — Эй, Белоснежка! — гаркнул Дорни, оббив грязь с сапогов. — Ты выиграл! Я уже носом чую! — Дайте мне этой вкуснятины, я согласен на поражение! — прогорланил Третий, и остальные его поддержали. На кухне по-прежнему было тихо. — Ау! — Дорни затопал туда по неметеному скрипучему полу. — Белоснежка! Это, как там тебя, Карантир! Тебя чего, волки сожрали? А чего с мяса не начали?.. Он осекся. Третий и Второй, торопясь, налетели сзади и выпнули Дорни на середину кухни. Он едва не наступил на босые ноги. Эльф лежал во весь рост, неподвижно, будто до последнего пытался дотянуться до корзины с яблоками, невесть откуда в кухне взявшейся. Второе яблоко он раздавил в руке. — Крепью меня по башке, — хрипло сказал Третий. — Вот и попировали... — буркнул Четвертый, и тут все, наконец, протиснулись и загомонили разом: — Какого тут рожна? — Он чего это? — Помер, что ли, от натуги? — Может, кто в дом залез? — Ищи вора! — Ищи! Средние братья похватались за ножи и заметались по дому. Шестой и Пятый перевернули длинного эльфа, ища новую рану, но открылась лишь чистая рубашка. А Дорни стоял, растерянно почесывая в затылке. Подобрав раздавленное яблоко, Второй осмотрел его и сказал: — Глянь, кусаное. Кусил перед тем, как грохнулся. — Не холодный даже, — Пятый пошевелил эльфа ещё, потрогал за руки. — И не коченелый. Как только помер. — Может, и только... — очухался Дорни. — Эй, вы, долборубы! Нашли чего? — Тихо все! — донеслось из спальни. Сквозь потолок с чердака тоже проорали, что все в порядке. А Второй все вертел злосчастное яблоко. — Откуда корзина взялась, завали ее дерьмом три раза? — спросил он сразу у всех. — Наш хромой не мог ее припереть! — Кто-то другой припер, — кивнул Дорни. — А Белоснежка с какого-то перепоя открыл ему. — Значит, решил, что это к нам! — Кто нам мог яблоки-то приволочь? — Он к корзине ещё тянулся, а может, показывал, — напомнил Малыш. — Может, ихние таргелионские приехали? — Тогда бы они все тут сидели и жрали наше мясо... — Давайте пожрем, что ли, — угрюмо предложил Третий. — Брюхо уже к спине липнет, сил нет. Со всем, так сказать, уважением к трудам Белоснежкиным. — Пока он сам вонять не начал, — фыркнул Пятый. — Так, — решил Дорни. — Яблоки не трогать! Кто сожрёт и помрёт, я лично бороду отрежу по самый нос, жалуйтесь потом Махалу в покоях! И прикройте его, что ли... Молот и кости, обидно-то как. — Вот приедут его братцы по следу, спросят, что за обвал и проруха, а нам и сказать нечего, будем как последние стукнутые стоять, языки жевать... — Хватит каркать и тащи котел! — Дорни пихнул Четвертого под зад. — И правда, жрать хочется, сил нет. Нечего добру пропадать. Эльфа оттащили на его постель и накрыли покрывалом с головой. Малыш положил сверху меч в ножнах и кинжал, погладил хитрую чеканную звезду на перекрестье — вовсе чудная работа, и в Ногроде такого не видел! — а потом украдкой поправил черные волосы, чтобы их не потоптали ногами. Вкуснючее мясо они слопали, только в путь — слишком хочется есть после дня в шахте, чтобы даже такие штуки, как труп, перебили голод. Но только ни сытость, ни сон умных мыслей им не принесли. Потом пришло утро, и началось оно с того, что кто-то попытался высадить им наружную дверь. А во дворе злобно заржала загнанная туда на ночь лошадь эльфа. Дорни впрыгнул в штаны, ухватил секиру и заорал, ещё только вбегая в кухню: — Какой рубленый земной червяк сюда прёт! Счас башку-то оттяпаю! Чтоб не будил! Снаружи недоуменно затихли, и Дорни сунул нос в дверное окошко. Увидел за ним снова пару орочьих морд, одну даже вспомнил, самую мощную и мордатую, и быстро окошко захлопнул. Его тут же попытались выломать. — Совсем кровлей тряхнулись, — сказал Второй, прибежавший с копьём и в подштанниках. — А может, их навели? — Это те прошлые мстить пришли. А ну подъем! Есть, кого порубать! Снаружи донеслись недовольные выкрики. Орки, кажется, ругались друг с другом. — Они что, думали, мы тут дрыхнем все, и так запросто дадим им войти? — удивился Шестой. — Или перепились все! — Или передохли, — сказал Второй. И все посмотрели на корзину яблок. — Эльфа они как-то провели с этой корзиной, — подумал Третий вслух, — зато он и траванулся только один. А то ведь, припри кто из нас корзину яблок, мы бы их к ужину приберегли да сожрали все дружно... — И на корзину он нам показал, — напомнил Малыш. Тут в дверные щели потянуло дымом. А затем низкий гулкий голос из-за двери заявил: — Эй, подгорные! Разговор есть! — Подходи один и говори, — разрешил Дорни, знаками показывая Третьему снять со стены лук и колчан. — У вас там эльф-подранок сидит! — прогудели снаружи. — Выдайте его, и разойдемся! — Помер эльф! — заорал в ответ Дорни. — Сраное яблоко сожрал и помер! Снаружи помолчали. — Тогда отдайте тело, — решил орочий главный. — Трупак мне тоже сгодится! Уйду тогда! А не дадите — подожгу вашу халупу кривую. Второй кашлянул. Семеро переглянулись. — Живьём оркам никого отдавать нельзя, — сказал Второй, — пришибить самим можно, а отдавать нет. Но мертвяку уже все равно. Отдадим. Может, уйдут. — Мертвяку и правда все равно, — протянул с сомнением Дорни. — Сожрут же, — сказал Пятый. — А так нас поджечь могут. — Да отдать, чего уж тут... — Не живой ведь... Дорни опять чесал в затылке. Не, могут появиться родичи Белоснежки, но это потом, а сейчас надо дом защитить, хоть заставить отойти врагов... — Не мертвый он, — сказал вдруг Малыш. — Нельзя отдавать. — Чего это не мертвый? — Пятый ногой пошевелил эльфа под покрывалом, босые ступни эльфа мотнулись. — Вполне дохлый и не дышит. — Он не коченелый! Приподняв руку тела, Малыш ее уронил, и она мягко шлепнула по полу. — Вы его отдадите, а они его живьём сожрут. Или замучают для смеха. — Для смеха через весь лес по следу не прутся, — возразил Второй. — А точно те, которые по следу? — спросил Шестой. — Эту морду за дверью уже точно видал. — Нельзя отдавать! — повторил Малыш в отчаянии. — Ты его отдашь, а потом прискачут шестеро эльфов такого роста и спросят — вот лошадь нашего брата, где он сам? В шахту сбросили? А мы что ответим? И чем откупимся? Гномы переглянулись и опустили глаза одни за другими. — Ты прям умный заделался, — проворчал Дорни. — Но вроде прав. Даже если лошадь выгоним или сожрем, могут прийти по следам и спросить. И дом распотрошить. — Отдадим тело — купим время себе, — упорствовал Второй. — Уйти? Да счас! Я отсюда с места не сдвинусь ни перед кем, хоть лордом Таргелиона, хоть нашим королем! — Отдадим тело! — зашумели средние. — Да не мертвый он! — заорал Малыш. — Не остыл даже!!! Тут все аж притихли. Подумав, Дорни по-хозяйски подошёл и пощупал эльфа за руку. Выходили непонятки: вроде и холодный, а вроде и не прям совсем холодный. И рука осталась мягкой, а должна была уже затвердеть. — Непонятно, — честно признал гном. — А раз непонятно, точно нельзя! Гарью из щелей потянуло ещё сильнее. — Думайте быстрее, коротконогие! — Что толку от добра, если нас тут спалят? — спросил Второй. — А с каких пор мы цыплята, чтобы дать себя поджарить? — отозвался Дорни. — Выше нос! Этих драных земляных червяков там немного! Они бежали один раз, побегут и второй! Гном прошёлся по кухне. Четвертый молча протянул ему сапоги, Дорни торопливо обулся. — Все, хватит думать, решать пора. — Дорни! — Цыц, Малыш, закройся! Деремся. Уж с остатком орочья мы справимся лучше, чем с родней нашей Белоснежки! Малыш в дверях, мы наружу. Усекли? Гномы молча разобрали оружие со стен. Третий снял лук и стрелы. Дорни влез в стеганку, нахлобучил на голову простой кожаный шлем, окованный железом. Тихо сдвинули засов, и Дорни, пинком распахнув дверь, с ревом выломился наружу, за ним кинулись Второй и Пятый с секирами и чуть в дверях не застряли. Орки снаружи поджигали от факела смолистые сучья, на мгновение они растерялись — и Дорни хватило, чтобы добежать и рубануть ближайшего. Принял на рукоять секиры удар слева, пнул ногой орка по яйцам, рубанул влево. Стрела Третьего тюкнула предводителя орков в бок, застряла в нелепом доспехе из кусков железа, сломалась. Второй и Пятый с ревом понеслись на врагов, орки кинулись врассыпную, один с размаху забросил факел на земляную крышу — и едва увернулся от секиры Пятого. Дорни выбрал себе главного орка и кинулся к нему, но того заслонили двое других, тоже не маленькие, и остановили гнома. — Завались! — орал Дорни, рубя и коля навершием секиры. — Червячьи отродья!! Волчье дерьмо!! С дороги, криворуки! Заорали позади, Дорни выпадом достал одного орка, шуганул другого и повернулся. Его братья разбежались уже по склону, сцепившись с орками там и сям, а предводитель их рвался в дом, и Малыш с воплями его удерживал на расстоянии копья, отбивая один удар за другим. Оглушенный Третий валялся рядом, держась за голову... Дорни аж подбросило. Казалось, он так и взмыл над землёй, отталкиваясь самыми носками сапог, чтобы добежать быстрее... Секира с визгом рассекла воздух и обрушилась на спину орку как раз тогда, когда тот прорубил Малышово копьё и тыкнул в него кривой железякой своей. Заорали все трое, но громче всех Малыш, кое-как отбивший удар обломками копья в обеих руках. Орк дернулся вправо, увернулся от тычка в живот и понёсся прочь, хотя железяки на спине ему Дорни точно прорубил. Ещё живые орки тоже бросились прочь, как по команде. Их осталось-то штук пять на ногах. Двое стонали на земле, ещё четверо уже нет. — Чего встали, — заорал Дорни, — крышу туши! — ...И чего ж нам с тобой делать, Белоснежка? Эльф, конечно, не отвечал. Лежал себе под лоскутным одеялом, без дурного запаха и без дыхания. Гномы, нахмурясь устало, опять собрались вокруг стола. Перекусили остатками вчерашних лепёшек. Орков добили и побросали в старый отнорок, вырытый ещё при разведке и не успевший заплыть землёй, крышу потушили, кровь смыли. И снова надо было что-то решать и шевелить мозгами. — И как его теперь закапывать, если он и не живой, и не дохлый? — спросил Второй деловито. — Ну, теперь уж точно не закапывать, раз оркам не отдали, — заметил Шестой, и Малыш закивал. — Так и будет жить на полу, а мы об него спотыкаться? Или того, комнату ему отдельную срубить? И заходить проведывать, не загнил ли там? — Колдовство, небось, а не просто яд, — сказал Третий. — У этой дряни много стало такого, чего раньше не было. Яды на клинках... — Закопать! — настаивал Второй. — Нечего валяться тут! А придут его братья, пусть сами откапывают его и расколдовывают и чего хотят делают, хоть в зад пусть целуют! — А ну как орки выкопают и утащат? — крикнул Малыш. — Малявка, хватит старшим возражать, в ухо дам! — Я те дам мелкому в ухо! — заорал тут же Шестой и сам полез ко Второму: отвесил в ухо, получил в нос, и вот они уже запыхтели, силясь повалить друг друга на пол и гудя себе в бороды: — Закопать! — Не дам мелкого! Второй был шире и сильнее, Шестого он согнул было, но тогда Малыш вцепился ему в бороду, и вдвоем они заломали Второго, пригнув его к полу. Тут очнулся от размышлений Дорни, растащил братьев и раздал всем троим оплеух. — Закапывать нельзя, — решил старший, отдуваясь и вытирая лоб. Трое кузенов закивали. — А вот что надо — это гроб ему сколотить. Средние, принесите доски для новой лестницы. Младшие, оденьте его, что ли. — А гроб куда девать? — Да поставим его в шахту в отнорок, чтоб зверьё не добралось, и пусть стоит, жрать не просит. Появятся его родичи — вынесем. И лошадь его выпустите уже, она нам сейчас опять рукояти кирок пообгрызет, зараза такая! — Это жеребец. — Да хрен с ним. — А если попробовать расколдовать или вылечить? — спросил Малыш. — Целителей эльфов позвать... — Ну, зови, вдруг дозовешься. А гроб делать надо. — Доски же потратим! — Зато полмерки самоцветов сохраним. И это... Третий, гранат один принеси из уговора. — Это ещё зачем? — возмутился тот. — За гребаное яблоко, которое Белоснежка слопал вперёд нас! А то лежали бы тут в рядочек, где упали! Давай, иди, — повторил Дорни, видя, что кузен медлит. — И дужку скрути ему. ...Две гранатовые серьги в ушах Белоснежки смотрелись прям как родные. И пусть правую гранил городской умелый мастер, зато, считал Дорни, их камень был больше и ярче, а огранила его сама Арда и Махал, Третий только грани выгладил немного. Гроб сколотили быстро, а теперь не без труда укладывали туда длинное широкоплечее тело, уже в тунике и сапогах. Рубаху Пятый эльфу, повздыхав, оставил. Расправили эльфу на груди тунику, алую с вышивкой серебром и золотом, как узоры на ножнах меча. Меч Дорни пощупал, выдвинул из ножен, лезвие поглядеть, и аж обалдел: на всем клинке сталь свивалась множеством тонких слоев, уходивших вглубь и клубящихся, как застывшие на морозе волны. Невиданное дело! Может, мастера клинков бы опознали, что оно такое, но рудокоп и простой кузнец мог только пялиться и вздыхать. Что там Белоснежка говорил, его отец — великий мастер? Тогда к нему и таргелионский лорд прислушиваться может... — Может, поэтому за ним орки охотились? — спросил Третий почему-то шепотом и погладил пальцами чудесную кружевную сталь. — Чтобы Темному владыке секрет стали добыть? — Да кто теперь знает... — Ихний главный в дом рвался. Добить, что ли, хотел? — Чего гадать зря... Малыш заботливо расправил эльфовы длинные черные волосы, уложил прямо. В свете масляного светильника волосы эльфа тоже отливали красным, в тон гранатам. — А может, какое заклинание прочесть? — спросил младший с надеждой. — Какое заклинание? Вон железкой его прижги, малой, вдруг проснется! Дорни снова повернулся и дал Второму в ухо. Слегка. — А потом нас спросят, чего тело порченое. — Оно и так с дырой! — Может, чем бодрящим напоить? — задумался вслух Пятый, другой среди них немного лекарь. — Есть такая горькая дрянь... — Вы его обряжаете или опыты разводите? Одним полить, другим... — Да мы все уже, вроде! Тут Третий подхватил из очага уголёк ложкой и, не говоря дурного слова, выкатил его эльфу на кисть руки. Поплыл дымок. Дорни и ему выдал затрещину, выкинул уголёк обратно, обжёгся даже сквозь толстые мозоли. Эльф не шевельнулся. — Пусть родня его, если найдёт, с этим разбирается, — повторил он. — Колдовство — не нашего ума дело. — Но сказки же... — У нас тут не сказки. — Про то, как спящих жён Прародители будили? — гоготнул Четвертый, за ним один за другим захохотали все, кроме Малыша. — Бороду причеши, волосы погладь, в губы поцелуй... Малыш без размышления наклонился и громко чмокнул эльфа в губы. От хохота шестерых задрожала вся кухня и грохнулась на пол кочерга. А когда они отсмеялись, Дорни послышался снаружи ещё какой-то незнакомый звук. — Секиры наготове, — сказал Дорни и пошел смотреть, что ещё им сегодняшний день подбросил за новость. У подножия холма выскочили из леса несколько светлых длинноногих собак и с лаем понеслись вверх, к дому. За ними появились всадники, выезжали из леса одни за другими: трое были точно лесные эльфы в кожаных одеждах, а прочие — нарядные, в цветных, и двое в красном — впереди всех. Ну вот, подумал Дорни с облегчением. Нашлась Белоснежкина родня. Эх, на один день всего опоздали! Он сам вышел к ним навстречу. Подбежали псы, высокие, ладные, длинномордые, светло-серые и светло-каштановые в пятнах, с жёсткой курчавой шерстью, которая от колючек убережёт, обнюхали его и сели рядом, свесив языки: нашли, мол. Два пса ещё ограду обежали и без приказа пригнали жеребца, что сбежал подальше, и обоих вьючных пони. А затем двое в красных с золотой обшивкой одеждах осадили лошадей перед ним, спрыгнули на землю, и стало видно, что они Белоснежке близкая родня. Форма, в которой отливали этих двоих сразу, больно похожа была, особенно носы, глаза и губы. За ними ещё всадник прискакал, заметно ниже ростом и с каштановой косой, в кожаных доспехах с нагрудником из плохого железа. А рядом — лесные эльфы, без седел верхом сидят и босые по лету, и двое даже знакомые с лица, один точно девица. — Привет гостям в доме Дорни Косматого и его братьев, — сказал гном веско. — Вижу, Карантировы родичи приехали его искать, и это хорошо. Только я вас, гости, не обрадую. Опоздали вы на день. — Что ты говоришь такое? — вскинулся, спрыгивая, всадник с каштановой косой, и по голосу оказался тоже девицей. — За мной идите и все увидите. Один из рыжих братьев схватился было за лук, с трудом разжал пальцы. И они двинулись за ним шаг в шаг. Что-то такое в голове шевельнулось: нечто про близнецов Белоснежка упоминал... А, не до того. Братья Дорни чуть снова за оружие не похватались, когда к ним ввалилась следом за Дорни толпа эльфов, да ещё таких рослых. Рыжие были выше Белоснежки и наклонялись, чтобы не зашибить голову об потолок. А Дорни ещё гордился своим потолком высоченным, когда строил, мол, не шахта и не закуток! В кухне сделалось совсем тесно. Эльфы входили, наклоняясь — и замирали, глядя на эльфа в гробу, на скамьях стоящем. Сзади идущие их в спины пихали, а потом замирали сами. Тяжело вздохнула Каштановая Коса, закусила губу. Тут Дорни все и вывалил им, с самого начала и до того, как гроб сложили. Эльфы слушали молча, стояли пугающе неподвижно, вопросов не задавали, но слова ловили так, будто Косматый пел прекрасным голосом. Только девица в кожаном доспехе все кулаки стискивала да губы кусала. — ...Вот вся история, гости таргелионские, — закончил Дорни. — Что делать дальше, мы не знали, искусствам не обучены, даже не смогли решить, живой он или мертвый. Если б не Малыш, решили бы, что мертвец как есть, и зарыли бы, но он все возражал... — Не умер он, — отрезал один из рыжих. — Не пусто у нас на сердце. — Тогда забирайте его, лечите, если сумеете. Мы что могли, сделали. — Да мы тоже не знаем, что делать, — сознался второй рыжий, — сперва целителей позовём, потом будем у средних или у кузенов совета просить. С таким колдовством не сталкивались никогда... — Он взял яблоко из корзины, покрутил в пальцах, понюхал, чуть на зуб не попробовал — и едва заметно скривился. Убрал в сумку на поясе. — Возьми ещё одно в запас, — предложил первый, — а остальное сожгите, добрые казад. И лучше не в доме, чтобы не нюхать эту дрянь. — И даже легенд у вас про такое нет, никаких подсказок? — Каштановая Коса встала у самого гроба, смотрела на лежащего да хмурилась. — У нас есть воспоминания, — рыжие сделались грустными, — о заснувших и ушедших. Которые нам ничем не помогут. Один из братьев вдруг встрепенулся, вытащил из поясной сумки флакон и со словами "хуже не будет" влил несколько капель в рот Белоснежке. По дому поплыл терпкий и свежий запах, который вблизи должен был ещё как слезу вышибать и поднимать спящих. Подождал... Второй, не особо думая, влепил лежащему пару затрещин. — Я его огнем прижег, — нехотя сказал Третий, — и ничего. И сказки про Праотцов и их жён тоже не помогли. — Про что? — живо переспросила Каштановая Коса. — Как Праотцы своих возлюбленных жён будили. — Я его уже поцеловал, — грустно и простодушно сказал Малыш, — не помогло... — Потому что бороду умастить и расчесать забыл, малявка! — Ну, нету у него бороды, что он, хуже оттого стал? — обиделся Малыш. — Сталь кованая у него все равно лучше вашего! Второй аж поперхнулся грубым ответом, да не решился при гостях. А негрубо и сказать было нечего. Рыжие эльфы это слушали и, похоже, не знали, смеяться им или что ещё. — Ну, раз так, — усмехнулась горько Каштановая Коса, — то и я попробую. Хоть я и не юный гном... Разок в жизни нашей короткой можно и прекрасного эльфа поцеловать. — А ты-то кто? — ляпнул Пятый, но она уже отодвинула рыжего, наклонилась и приникла к губам Белоснежки. Надолго. И точно не желала отвлекаться на ответы всяким юнцам. Дорни отвесил и Пятому подзатыльник, для порядка. — Халадины мы, люди из-за гор, — ответил женским голосом ещё один из воинов в кожаном доспехе от двери. У него был недлинный хвост темных волос и свежий шрам на лице. — А это наша храбрая владычица Халет. — А почему это владычица людей, — встрял Второй, — бегает по лесам в поисках одного потерявшегося охотника? Может, кто-то здесь звонит впустую? Один из рыжих эльфов развернулся к нему и к Дорни, усмехаясь нехорошо, и гном успел заподозрить, что упустил нечто важное... — Потому же, почему орки стаей охотились на этого потерявшегося охотника, и почему его ищут братья Амрод и Амрас, хозяева Среднего Гелиона и горы Амон Эреб, — сказал рыжий веско. — Потому что он — Карантир, лорд Таргелиона! Вот тут Дорни и вспомнил, при чем были близнецы. — Чего это Белоснежка лорд, ведь лорда зовут Морифинвэ! — возмутился Второй, прежде чем сапог Дорни звучно врезался ему под зад. Но было безнадежно поздно. — Белоснежка? — переспросил другой рыжий с непонятным восторгом. — Белоснежка? — эхом повторил первый, заулыбавшись и сморщив нос в веснушках. — Нимлосс! — А ты с ним хера... нижней крепью мерялся... — пробормотал Четвертый. И тут раздался голос, который услышать прямо сейчас не ожидал никто. — Киркой ржавой тебя в зад и ею же прибить поперек три раза, Второй, я тебе болтливый язык выдерну и им же придушу!!! — рявкнул сонно Карантир, с трудом садясь в гробу и протирая глаза. Развернувшись, Каштановая Коса, то есть, владычица Халет с пунцовыми щеками отошла к двери, и кажется, была не прочь ей хорошо хлопнуть. — Белоснежка!!! — завопили хором одинаковые рыжие и разом бросились брату на шею. Лавки разъехались, гроб не устоял и с грохотом провалился между ними. Какое-то время раздавались только ругательства разной внятности и радостные крики. Рыжие вытащили Белоснежку из гроба, отряхнули, поставили на ноги и ещё пообнимали хорошенько, прежде чем позволили сесть. Словом, преотлично стало понятно, за что Второму грозятся язык оторвать. Кажется, всей семье скоро раззвонят новое прозвище для лорда Таргелиона. Ну, авось самое худшее позади, подумал Дорни, переводя дух. Эльфы вокруг ликовали, Карантир ругался больше чтобы душу отвести, это было слышно точно, и даже Каштановая Коса Халет перестала злиться, а двое лесных эльфийских девиц с двух сторон расцеловали Малыша в губы и щеки "за храбрость и добрый совет", отчего он запунцовел щеками и носом, как вишня. Авось не придется вешать нос, что гостя увезут в гробу или там, на руках, не живого-не мертвого. Авось споют что-то на радостях, отдохнут и уедут с утра все вместе, живые и почти здоровые. Вот тогда Дорни точно за всех порадуется и вздохнет с облегчением. — Эй, Косматый! — окликнул его Карантир. Эльф потирал ушибленный локоть. — Кто такая Тилли Колючка, ты же знаешь? — Старая женщина из наших, в пещере над рекой живёт... — сразу откликнулся Третий и замер, соображая. — Она яблоки принесла. Щедро вас отблагодарила, ничего не скажешь. Возьмите-ка вы воинов, да наведайтесь к ней, — это уже было рыжим, — сдается мне, не место таким колдуньям на земле, которую я обещал защищать. — Мы кормили ее зимой! — взвыл Пятый. — Как бы вас самих не съели. — Ты скажи-ка лучше, братец, чем на твоих землях заняты казад, ведь наверняка тебе рассказали! — вступил один из рыжих. Дорни только и успел, что насторожиться, а больше ничего и не успел. — Алмазы они тут копают уже лет тридцать, — отозвался Белоснежка, как само собой разумелось, — целую трубку нашли. От гневного вопля семи гномов дом вздрогнул. — Ах ты, змеюка!!! — взвыл Дорни с чувством, что ему врезали не то по кошельку, не то по яйцам, словом, по самому дорогому, — а мы тебе доверяли! Не бросили на ступенях дохнуть! А ты!!! — Червяк подземный! — вторили другие. — Дом обыскивал, пока нас не было?! — Одного тебя оставляли! — Пролаза! — Ну, давай, раззвони ещё всем! — Откуда только узнал... — Тихо!!! — рявкнул Карантир, и вот теперь Дорни услышал вправду командный голос. Такой с лёгкостью перекроет шум битвы, будет гудеть как рог, а в кухне он вовсе раскатился так, что заполнил ее всю и отхлынул от стен. — А ну держать себя в руках, казад! Я не слепой и не дурак, рудокопы! Я узнал породу, что вы поднимали для промывки! И рыжую глину! А гранаты да хризолиты подтвердили! Настала тишина. — И что делать будешь, таргелионский лорд? — Дорни выступил вперёд, как полагалось старшему. — Припомнишь все хорошее? Приберешь шахту к рукам, она ведь на твоей земле, ты говоришь? Хороша будет добыча, алмазы мерками мерять... — А мы с тобой уже договорились, ты забыл! Где мои полмерки самоцветов? — возмутился Карантир, ухмыляясь. — И четыре отборных огненных граната под грань! Пожадничал, в гроб долю мою не положил, сберег! Вот истинный казад! Стиснув бороду обеими руками, Дорни яростно дёрнул ее несколько раз, не зная, что сказать. — Посмотрите на них! — Карантир говорил, кажется, для братьев, а смотрел на Каштановую Косу. — Тридцать лет роют драгоценности, а сами ходят в обносках, живут, по сути, в мастерской, к сородичам носа не показывают — богатства копят! Зачем, почему? Младший у них других сородичей в глаза не видел, кроме старой колдуньи! Работают без роздыха! Котлы старые! Инструменты сами куют! Не могут остановиться, даже чтобы себе жизнь удобнее сделать! И меня сейчас обвинили в жадности! Тишина. Эльфы переглядывались недоуменно. — В ухе у тебя, в правом... — подал вдруг голос Малыш. — Что — в ухе? — удивился Карантир. — Один гранат у тебя в правом ухе. Эльф с удивлением нащупал вторую серьгу, снял и покатал на ладони. Свет масляных ламп со стола заиграл в выглаженном огненном гранате, зажёг в нем маленький живой огонек. — Ох, хорош, — сказал правый рыжий. — А потом? — спросил Дорни, чувствуя себя дурак дураком. Остальные гномы приободрились, но молчали, и только младший все смотрел не на камни, а на лесных девиц с перьями и цветами в волосах. — Вот вручим мы тебе самоцветы, как договорились, уедешь ты к себе... А потом что? Дальше ты чего захочешь от нас? Карантир коснулся перевязанной раны, чуть поморщился. — Я могу сказать, что бы я сделал на твоём месте, Косматый. Я бы перестал сидеть на добыче, как наседка на яйцах. Из алмазов, даже самых красивых, ничего не вылупится, камни должны работать, чтобы дать выгоду. Я бы поехал в Белегост, вывез младших братьев в город и справил им хорошую одежду, и познакомил с кем надо, чтобы они учились дальше, а не только руду копали. Дальше я бы поговорил с теми почтенными гномами, что давно торгуют с эльфийскими королевствами. И они бы тебе сказали, что лорды Карантир Морифинвэ и Куруфин из Химлада охотно покупают алмазы тусклые и с трещинами по весу для своих нужд, чтобы делать инструменты для резьбы по камню. А в Западном Белерианде король Нолофинвэ ценит хорошие алмазы и платит за них припасом, жемчугом и рукотворными самоцветами, какие не найти в недрах земли. Это не считая, конечно, самих казад, которым тоже нужны алмазы и для работы, и для красоты. А еще я на твоём месте построил бы здесь или внизу хороший дом для всей семьи и будущих невест, зная, что лорд Карантир крепко помнит добро и не гонит меня со своей земли. А как быть с будущей добычей, и как ее делить с эльфийским лордом... — Карантир обвел взглядом всех семерых и снова в упор посмотрел на Дорни. — Я бы уж как-нибудь сторговался. — Каких будущих невест? — удивился Малыш. — Чьих-нибудь. Дорни есть, что им предложить и кроме алмазов, — ухмыльнулся Карантир, и шестеро гномов с облегчением захохотали снова. Только Малыш смотрел на братьев с недоумением. Кажется, ему очень хотелось покрутить пальцем у виска. — Эльфы... — только и выговорил Дорни сквозь хохот. * Шатры эльфов и кожаные палатки людей встали под звёздами выше по ручью, чтобы гномьи работы не мутили им воду. Для Карантира разбили отдельный шатер, и теперь он наслаждался походной постелью по росту, чистой одеждой Амрода, свежевымытой головой и новой перевязкой с болеутоляющими травами. Вдобавок ему сказали, что один из его охотников тоже сбежал, на второй день раненым выбрался к лесным эльфам и поднял тревогу, отчего на душе стало намного легче. И все же рано утром он взял свой грубый костыль, беззастенчиво утащенный у гномов, и выбрался наружу. Халет и ее боевые спутницы умывались в ручье, в стороне от лагеря. Он отыскал их по шуму и плеску и остановился поодаль на виду, уже зная, что люди странно трепетно относятся к своей и чужой наготе. И верно, вскоре Халет поднялась к нему сама, одетая, румяная от холодной воды, ещё выжимая мокрую косу. Он смотрел на нее, словно в первый раз, и вдруг вздрогнул – почудилось, что видит ее седой, покрытой морщинами и иссохшей. Но не сгорбленной, такой же прямой, с прежними блестящими глазами и упрямо сжатыми губами. Она яростно спорила с ним, отказываясь исполнить просьбу… Видение исчезло, утекло, как время. Но в память впечаталось намертво. — Что хочет от меня князь эльфов на этот раз? — скованная она была и отстраненная, эта женщина людей. Вот только память подсказывала совсем другое. — Я не слишком силен в играх слов, какими развлекаются те, кто нравится друг другу. Но вчера я спросил у Третьего, как звучала полностью сказка казад о пробуждении жён Праотцов. — И как же? — Халет вскинула голову, румянец ее стал гуще. Карантир, наверное, и сам шел пятнами. — Он сказал, что жён гномов пробудила от волшебного сна забота и любовь. Я хотел бы поцеловать тебя ещё раз, суровая госпожа халадинов, и не знаю, как об этом просить. — Или ты не просил о том никогда за длинную жизнь, таргелионский князь? — Это было слишком давно. Я разучился с тех пор просить, да и поцелуям толком научиться не успел. Она подошла вплотную, посмотрела вверх. Встала на невысокую кочку. — А если я скажу, что целоваться, задирая голову, это шея зверски заболит? — Я люблю учиться новому, суровая госпожа халадинов, — Карантир посмотрел ей в глаза и наклонился к ее губам — таким же мягким и теплым, как он помнил сквозь сон. Халет пахла рекой, травой, выделанной кожей одежды и ещё чем-то трудноуловимым, что объединяло все запахи в один, ее собственный... Сзади громко откашлялись. — Пришибу, — сказала Халет сквозь зубы. — Это Дорни. Принес я твои полмерки самоцветов и гранаты, Бело... кхе, Карантир из Таргелиона. Выпятив живот от важности, косматый гном подошёл и торжественно протянул Карантиру высокую деревянную чашу — такими чашами строго определенных размеров и с насечками делений гномы меряли мелкие ценности. Поверх россыпи темно-алых и золотисто-зеленых камней разных оттенков лежали три больших, роскошных, насыщенно-огненных при свете дня граната. ...И ещё семь прозрачных, размерами с крупные горошины камней, с виду как четырехгранные пирамидки, соединённые попарно основаниями. Алмазы. Чистые, как лучшая родниковая вода. Играя отблесками самоцветов, на которых лежали. — Это подарок от нас всех, — сказал Дорни торжественно. — За Колючку. И я чего хотел ещё сказать... Ты Малышу отдельно должник. Орки твое тело требовали. Я хотел отдать, чтоб дом не подожгли. Малыш нас всех отговорил. — Я не буду его целовать! — отрезал Карантир. Халет захохотала, как он и хотел. — Я и не просил! — отозвался Косматый сварливо. — Передай Малышу вот это, — Карантир стащил с пальца хитроплетёное золотое кольцо своей работы, уже потертое от долгого ношения. Гному оно налезет, скорее всего, на мизинец, ну, может, на безымянный, пока тот молод. — Он может прийти ко мне в любое время, показать кольцо и попросить о помощи. Кроме одного — чтобы это не противоречило нашей с братьями Клятве. Хотя нет, ещё одно. Пусть не просит женить его на эльфийской деве! — Ничего не знаю про Клятву вашу. — Думаю, на пиру я расскажу. — На каком ещё пиру? — Который будет вечером, когда его приготовят. Там, на поляне у шатров. Я жду вас всех. И причешись, Косматый, как следует! — Сразу условия начал ставить, — тихо проворчал Дорни и чуть косолапо утопал прочь, оставляя эльфа с меркой камней в руках. — Я думаю, если скрыться в моем шатре, — сказал Карантир, — нам не помешают снова. — Твои гномы вломятся и туда! — А твои люди? — Буду нужна — из-под земли достанут. — Давай проверим, суровая госпожа халадинов! — Давай, — сказала она, сжимая его ладонь. Пальцы у нее были сильные, с мозолями от лука и от меча. Почти как у него самого. ...А целоваться сидя при их разнице в росте было, и правда, намного удобнее.