Смертная и Белоснежка. Цикл.

Халет ночью приходит в шатер Карантира. Тому еще мешает рана, но она разберется, как быть. *** — Ты всё-таки глупец, князь белолицых, — сказала ему Халет в сумерках шатра. — Почему? — Что ты выиграл? Я выговорила своему народу право жить на землях за Гэлионом и служить тебе и твоим братьям лишь по желанию, просто защищая Сарн-Атрад. Я не краса-девица пятнадцати лет, мне перевалило за двадцать пять. Даже если боги будут благосклонны, после полусотни лет я буду старухой. А ты однажды пожалеешь или меня, или о том, что позвал меня к себе. И знаешь, куда я тебе предложу девать эту жалость?! А ты будешь такой же молодой и прекрасный... Белоснежка. Нимлосс. Его голова лежала у нее на коленях. Она запустила пальцы в его черную гриву и перебирала прядь за прядью. — Я похож на жалостливого? — спросил Карантир, поймав ее руку. — Хм. Не слишком. — Я видел твою мать в поселке. — Ей пятьдесят три. — И ее мать. — Как ты узнал? — По вашей вышивке и по ее бровям и скулам. Те же очертания. Знаешь, я представлял себе вашу старость ещё страшнее. Она держит спину прямо, хотя ей тяжело даже ходить. — Она воин. Потеряла мужа ещё молодой и взялась за копьё. — Если ты не уйдешь сейчас отсюда, я обещаю тебе тяжёлый воинский труд до глубокой старости, поверь. Пока ты способна поднять топор или копьё. И никакой жалости. — А говорят, белолицые горды и брезгуют людскими мужчинами и девицами. — Лесовики нандор? — фыркнул Карантир в темноте. — Они и воины-то скверные, хоть стрелки и хороши. — Ты всех, что ли, меряешь воинским искусством? А тех, кто слаб, презираешь? — Не так, — Карантир протянул руку и нашел ее косу, безжалостно стянутую ремнем. — Я презираю почти всех, Халет аданэт. Когда я смотрю теперешним взглядом на мир, мне мало что нравится из виденного. Гномы в большинстве уродливы, глупы и жадны. Нандор трусливы и прячутся по лесам. Синдар, западные лесовики, надменны и считают себя лучше нас, потому что их король женат на младшей богине, а сами прячутся за ее юбкой. Наши младшие западные родичи, не запятнавшие себя резней, тоже мнят себя лучше нас уже просто поэтому. — А люди слабы и смертны, — закончила Халет, ухмыляясь. — И некрасивы. — Но иногда, — продолжал Карантир, запрокидывая голову и глядя на нее снизу вверх, — встречаются те, в ком горит настоящий огонь. Я думаю иногда, что он не выбирает, где гореть. Может, где-то есть и орки, в которых что-то чадит, просто я не встречал таких. Я вижу уродливых гномов, которые творят красоту. Я вижу нандор, которые создают руками небольшое чудо или одолевают свою трусость и идут на врага. И я вижу смертных, живущих и дерущихся как будто бессмертные, словно они еще нас переживут. Вот одну из них я вижу прямо сейчас. — Темно же, — сказала Халет, помолчав. — Справа от тебя светильник в шкатулке Сдвинь крышку, если хочешь света. Луч света мелькнул в сумраке шатра, стал шире. Халет сдвинула крышку до трети, оставив небольшое свечение. Осторожно сдвинула его с себя и встала. — Нога ещё сильно беспокоит? — спросила она рассеянно. — Настрого велено беречь, — проворчал Карантир хмуро. Потянулся к ней. Она засмеялась тихо и оттолкнула его руку. — Не беда. Лежи, князь. Я знаю, что делать. — Хм... Не то, чтобы я совсем не знаю. Выпрямившись, Халет распускала торопливо шнуровку рубахи. — И что же знает невинный князь белолицых, если даже целовался лишь несколько раз триста лет тому назад? — У нас есть свитки с рисунками... — начал он и замолчал. Халет выскользнула из рубахи. Под ней была плотная повязка на груди — и шрам на боку, не слишком давний. — Какими такими рисунками? — она уже смеялась. — Они называются "наставления для двоих", — Карантир приподнялся на левом локте. — Это отдельное искусство... Халет сдернула нагрудную повязку и отбросила, ее груди подпрыгнули. Заколыхались, пока она распускала шнуровку мужских штанов. Свет скользил по коже, высвечивал острые соски, расчерчивал тело округлыми тенями. — Я думаю, — сказала она, выбираясь из тех штанов, — мы справимся и без наставлений. Я же говорила... — Что ты была замужем, да. Халет засмеялась. Опустилась рядом на колени в свете феаноровой лампы, и толкнула его в грудь, заставляя лечь. Он поймал ее за косу, попытался развязать туго затянутый кожаный шнурок, не смог — и разорвал его. Расплел темные, волнистые волосы, погрузил в них пальцы. Горячие ладони скользили под его рубашкой, дёргали нетерпеливо шнуровку штанов. Ни на один из прекрасных рисунков это не походило — ну и рауг с ними. Халет без одежды была плотная, мягкая с виду и твердая мышцами — кроме грудей, удобно ложившихся в ладони. И расплетенные волосы рассыпались по ней накидкой... пахли костром и дымом. — Лежи, говорю, невинный князь Карантир, — сказала она снова, садясь на него верхом и сжимая коленями бока. — Я пришла сама — и сделаю все сама. — Любишь командовать, госпожа халадинов? — он опять запустил руки в ее гриву, притянул ближе. Поцеловал снова. — А ты даже не знаешь, чего любишь. — Ещё не знаю, — протянул он, смеясь. Она отстранилась и потянула его распутанные штаны вниз. — Вот это, — прошептала она хрипло, — мне совсем в голову шибает, как ваше вино. Тыщу лет жил таким красивым, и никто тебя вот так и не касался... Кровь так и хлынула ему в лицо, когда Халет уверенно высвободила его напрягшееся копье и прижала к своему животу, поглаживая кончиками пальцев. Все напряглось внизу, скрутилось в узел, даже рана в бедре заныла, хоть Халет и не касалась ее. Протянул руки, сжал ее бедра. — Давай же... — Терпи, невинный князь Карантир, удовольствие не торопят. — Укушу... — выдохнул он. — Это ещё кто кого! Он закрыл глаза. И все равно словно видел, как она жарко светится над ним, и как загорается он сам под ее руками. Потом вдруг тяжесть ее исчезла, она засмеялась, тяжёлые волосы упали ему на бедра — и вокруг его копья сомкнулось нежное, влажное, мягкое... Прикоснулось и исчезло, дразня, вернулось. Он застонал и вцепился в ее кудри. Для него одного, даже не для нее!... Потом ее кудри выскользнули из рук, и мягкая тяжесть навалилась вновь, а ее пальцы уверенно направили его копьё... Он выдохнул, открыл глаза и успел увидеть, как она, раскрывшись, опускается на него сверху. — Властная госпожа халадинов... — выдохнул он, соединяясь с ней. — Суровая госпожа халадинов... Ее бедра сжали его, рана укусила болью, но горячая влажность ее были сильнее, и ее теплые очертания в приглушённом свете были сильнее боли, и боль стала как приправа к ее влажной сладости, сплетаясь с жаждой. Она приподнялась, с силой опустилась на нем в первый раз, ее груди колыхнулись, он подался навстречу... Выплескиваясь в нее потом, он закричал. Халет ещё смеялась и пыталась закрыть ему рот, чтобы слуги не сбежались. А потом ее смех стал прерывистым и перешёл в слезы, и он обнимал ее, пока она рыдала, снаружи и внутри себя, и колотила его кулаками в грудь с криками, почему он пришел так поздно. — Когда отец умер у нас на руках, — сказал он, когда Халет утихла, — его тело развеялось пеплом. Мы засыпали землёй его закопченый доспех и никогда больше не возвращались к тому месту. Но горсть горячего пепла я тогда взял, обжёг ладонь — и не мог разжать руку три оборота звёзд... — Почему звёзд? — хрипло прошептала Халет. — А солнце тогда ещё не взошло. — Откуда ты такой взялся на мою голову... Согласный жить со смертной тридцать-сорок лет? — Однажды в степи была стычка, — сказал он, обнимая ее и чувствуя ладонью тот шрам на ее боку. — Обычная. Но какой-то орк подобрался ко мне, дважды пырнул в щель доспехов и стащил меня с лошади. Я лежал, словно кукла, не мог пошевелиться от боли, орки тащили меня за ноги, а надо мной началась настоящая битва. А я мог только вспоминать скудные рассказы старшего про плен в Ангбанде. Меня отбили, все было хорошо, но я словно успел побывать в плену. Удивлялся заново всему — что вижу солнце, друзей и свой дом... И все ещё продолжаю удивляться. Умереть довольно легко. Даже нам. — И все ещё ездишь без охраны, — усмехнулась Халет. — Не прятаться же мне. Ее мысли теперь стали ближе, потянись — и коснешься. В них колыхались, сплетаясь, слезы горя и телесная жажда, которой дали волю. А глубже все также ровно горел ее огонь, питая и жажду тела, и горе, и долг, и саму жизнь. Ее жизнь сгорит в нем быстро — но ещё не сейчас. А прямо сейчас можно снова ее целовать.