(с)нежное

      Лукас, естественно, замечает его первым, белоснежно улыбается, словно копируя погоду за окном, а потом поворачивается и Макс, глядя сквозь него сизым мутным взором. Она ведет веснушчатым носом и хмурится, не узнавая запах, скребет тонкими короткими пальцами по плечу своего парня, и тот шепчет едва слышно:       — Это Уилл.       — О, — хрипло роняет Макс, иногда отвыкающая говорить, хотя Уиллу кажется, что это единственное, чем они с Джейн занимаются — часами занимают телефонную линию, в редких случаях давая ему вставить пару слов.       Он, немного печально вздыхая, позволяет это — звенеть колокольчиками голосу сестры по всей квартире, пока она порхает на расстоянии телефонного провода около зеркала на входе, поправляя макияж или закалывая челку сотней другой заколок, лишая его возможности созвониться с Майком, раз уж им в конце месяца все равно придет разгромный счет за связь.       Вживую он видит Макс впервые за эти полгода и, несмотря на все изменения, почти сломавшие их обоих, она до боли знакомо усмехается, а на веснушчатых щеках виднеются милые ямочки.       Уверенно рассекая пространство подвала Уилеров без всякой поддержки Лукаса, подруга цепляется за него тонкими руками, испещренными карминными синяками от случайных столкновений с удивительно-наглой мебелью, и Уилл не перестает удивляться тому, какая же та все-таки сильная.       Почти супергероиня, почти как Джейн. Потому что Макс с годами начинает принимать этот чертов подарок, оставленный ей Векной, как данность, почти отлично ориентируется в пространстве без посторонней помощи, отлично определяет окружающих по запаху или походке.       Уилл думает — Макс достойна не одной картины, не одного комикса.       Про такую супергероиню он бы с удовольствием почитал и сам.       — Байерс! — скрипит она радостно-удивленно, продолжая висеть на нем, такая тонкая и хрупкая, что кажется — ее легко переломить пополам, точно тростинку.       Но Уилл знает — Макс стальная.       Эта сталь бурлит у нее под кожей, она играет серебристыми отсветами в ее слепых глазах и периодически виднеется где-то на дне кривой улыбки.       — А Эл… Джейн говорила, что вы опоздаете, — почти шепчет она ему доверительно своим скрипучим голосом, и Уилл неизбежно улыбается — от того, каким взглядом их прожигает Лукас, уже зная, что его друг вообще-то гей, от того, как он скучал по ним обоим.       По Макс, что ведет себя столь же уверенно, словно победа над Векной в ней снова что-то поставила на место, вернула недостающую частичку пазла. И теперь Мэйфилд выбирает жить, криво, косо, спотыкаясь о пороги и падая на ступеньках, но самостоятельно жить — ради Билли и вопреки Генри.       По Лукасу, что до сих пор ревнует свою девушку даже к Уиллу и Джейн, встречает его неловким похлопыванием по плечу, но тут же сглаживает это неуклюжее приветствие улыбкой и шутками.       — Она опоздает, — невольно закатывает глаза Уилл, забывая, что это рассмотреть рыжая супергероиня не в силах, но Макс прекрасно слышит в его голосе собственные интонации и также прекрасно помнит, как долго порой собирается подруга. — Кстати, а где Майк?       — Да черт его знает, — хмыкает Лукас, вновь обнимая свою девушку, когда та падает на диван рядом и тянет за собой Уилла, скользит пальцами по рукавам его свитера, задевает оголенную кожу шеи, перебирается на уши и виски, ерошит его волосы.       Он знает — изучает. Запоминает заново, ее ладони будут хранить воспоминания о его внешности весь следующий семестр, пока летом они не встретятся вновь.       А Майк и сам отвечает на заданный Уиллом вопрос, обозначая свое поведение серией ругательств после того, как спотыкается на лестнице, ведущей в подвал, и едва не кубарем скатывается вниз. Уилер — все еще коленки да локти, что цепляют и врезаются во все вокруг.       — Уилер, — скрипит Макс, не отрывая пальцев от век Уилла, из-за чего тот лишается возможности полюбоваться на ссыпавшегося по лестнице Майка, наверняка, недовольного собственной неуклюжестью. Но в памяти и без того легко всплывают нахмуренные брови и обиженный словно на саму жизнь кофейный взгляд. — Я слепая, но все равно аккуратнее тебя.       — Мэйфилд, зато я занимаюсь чем-то полезным, а не только сыплю сарказмом.       Макс еще учится бороться с кошмарами и читать шрифт Брайля, поэтому застревает в Хоукинсе, как и Майк, поэтому она часто застревает у него в гостях, они вместе смотрят какие-то странные комедии — ну, Мэйфилд слушает, — Уилер, сдаваясь бесконечным угрозам, иногда красит ей ногти и, хотя никогда в этом не признается Уиллу прямо, радуется этим встречам всякий раз, потому что они — точно вырванный кусочек воспоминаний из прошлого, которое могло бы у них быть, будь чуть больше времени.       И да, Майк может сколько угодно показательно ворчать на Макс, хмуриться, когда она также исследует его собственное лицо и пробует пальцами разгладить складку меж бровей, но в редкие моменты, когда Уиллу удается застать телефон свободным, он слышит в его голосе что-то такое забытое, слишком теплое — эти оттенки эмоций похожи на те, что всегда были посвящены ему в детстве.       Вот и сейчас Уилер скорее с интересом наблюдает за действиями Мэйфилд.       Уилл знает, Майк может быть сколько угодно колким и ворчливым, но иногда можно застать моменты, когда он даже сейчас, даже в свои почти-девятнадцать, с восторгом сквозь шум телефонной связи рассказывает о новом вышедшем фильме, прочитанной книге или встрече с Макс.       — Уилер, я чувствую, что ты пялишься даже так, — ворчит она. Макс не любит, когда кто-то видит проявления ее слабости, в том числе эти ее прикосновения, когда она сама — точно оголенный провод, столь уязвимая и непривычно робкая.       Но сейчас непривычно ломко и робко ведет себя не только она, Майк коротко улыбается и позволяет себе признаться:       — Все еще не понимаю, как ты это делаешь.       — Чувак, — осторожно тянет Лукас, уже видя, как напрягается Макс, опуская ладони и резко поворачиваясь на звук голоса Майка.       — Делаю что? Лапаю лицо Байерса? Может, мне просто не нужно для этого месяцами набираться смелости? — знакомый яд вновь скользит в ее голосе, и в детстве Уилл бы нахмурился, как и всякий раз, когда не понимал чертовых девчонок. Майк вздрагивает, точно от удара.       И сейчас бы Уилл усмехнулся над непривычно растерянным Майком, изо всех сил старающимся быть осторожным с Макс — а оттого еще больше ее раздражающим, если бы не:       — Зачем Майку трогать мое лицо? — Уилл сыпет недоумением в сторону все также непривычно робкого в последнее время Майка и раздраженной Макс, осторожно подхватывает ее тонкую ладонь, чтобы та обратила на него внимание, но ее сизый затуманенный взгляд все еще упирается в пространство где-то около Майка, нелепо замершего посреди подвала.       — Заткнись, Макс, — раздраженно шипит тот, привычно взрываясь от любой колкой фразы, и Уилл почти отмахивается от этого происшествия.       Почти — потому что вечером остаются только они двое, потому что Майку приходит в голову нелепая идея вспомнить детство и остаться ночевать на полу его подвала вдвоем, потому что он вдруг преследует Байерса своим кофейным настырным взглядом, потому что-       Потому что Майк Уилер — это чертов Майк Уилер, в котором что-то за время их с Джейн расставания слишком переменилось, и теперь он, как в детстве, прилипает к Уиллу широкими ладонями и странными нежными взглядами.       И Байерс способен его игнорировать какое-то время, мысленно возвращаясь все в то же детство, когда Майк смотрел на него т а к всякий раз, пока, не умолкая, говорил-говорил-говорил о том, какая Нэнси — зануда, или что было бы так классно сыграть в снежки, но сейчас снег совершенно пушистый и рассыпчатый, и следил-следил-следил за его реакцией на каждое случайно оброненное слово.       И Байерс, что тогда, что сейчас, совершенно неспособен не смотреть на лучшего друга в ответ.       Потому что и сейчас Майк сверкает неловким румянцем, когда спрашивает тихо:       — Можно я попробую, как Мэйфилд?       — Потрогать мое лицо? — хмурится Уилл, потому что Майк в детстве всегда был тактильный, но даже тогда не касался почти его лица — для двух мальчишек это было бы слишком уж странно.       Когда им обоим почти-девятнадцать — это еще страннее.       Но Уилл думает — это же Майк. Если ему что-то навязчивое взбредет в голову, он неспособен избавиться от этой идеи сутками.       Уилл думает — это же Майк. Он просто-напросто неспособен ему отказать.       — Я просто хочу понять, как она это делает, — Уилер наверняка мучается этим вопросом не первый месяц, общаясь с Макс и позволяя ей исследовать его собственное лицо осторожными касаниями. Уилл думает — Майку, скорее всего, просто хочется чуть лучше понимать свою хоть-он-никогда-в-этом-и-не-признается-близкую-подругу.       И именно поэтому он кивает, как в детстве, соглашаясь с любой авантюрой друга.       Сплошная сосредоточенность, тонкие, паучьи пальцы, замершие у его щек, созвездия веснушек, случайно присоседившиеся с ними несколько родинок, теплый кофейный взгляд, в котором Уилл невольно тонет, и отчего-то нахмуренные брови.       — Ты можешь перестать на меня пялиться? Это делает все странным, — нервно выдыхает Майк, по-прежнему не касаясь тонкими пальцами его лица, они замирают в паре сантиметров, и Уилл ощущает их призрачное тепло, ему хочется потянуться к ним, ощутить наконец на своей коже.       — О, Майк, то есть именно это делает все странным, а не т в о и действия? — закатывает глаза, но все же после послушно прикрывает их — вдруг Майк передумает?       Даже если это ради Макс, Уилл не может отказать себе в этой маленькой слабости.       Сначала он ощущает тяжелое горячее дыхание, заполняющее все вокруг, и только потом — ослепительную прохладу пальцев, осторожно скользящих по его щеке. Уилл — точно оголенный нерв и сплошной поток эмоций, когда Майк проходится по его лбу, прослеживает подушечками нос и, наконец, словно почти испуганно спотыкается о губы. Шум метели за окном и эти прикосновения — и Байерса ведет сильнее, чем от алкоголя на редких вечеринках в компании Джейн.       Касается несмело родинки над верхней губой, а потом большим пальцем скользит по его верхней губе — и Уилл невольно делает резкий выдох.       Майк — мягкость и нежность, а еще идущий в придачу бесконечный жар, когда он так близко, когда его дыхание опаляет ресницы, а пальцы — везде и всюду эти пальцы, и Байерс просто не выдерживает.       Распахивает глаза, цепляется взглядом за неуверенно замершего Майка — еще чуть-чуть, и они столкнутся носами.       — Майк, — почти скрипит он, точно Макс сегодня днем, потому что голосовые связки, кажется, отказываются работать. — А в чем смысл эксперимента, если ты смотришь?       — Ой, — выдыхает Майк с запоздалым осознанием. — Я забыл. Давай еще раз?       — Нет, Майк! Хватит! — почти насильно выталкивает из глотки этот протест, но все равно, все равно потом половину ночи не в силах уснуть, вспоминания легкие призрачные касания, напряженное Майково дыхание и, возможно, — только если в его мечтах — такой же напряженный кофейный взгляд.       И даже если это эксперимент ради того, чтобы лучше понимать Макс, Уилл почти счастлив, ведь на мгновение, всего на мгновение он почти набрался решимости поцеловать вот такого нелепо замершего Майка.       Так что, наверное, эксперимент все же удается.