(с)нежное

      Уилл думает, что это совершенно нечестно — Джейн хохочет, ловко уворачиваясь от осуждающих взглядов Хоппера, и абсолютно игнорирует стекающую на губы струйку крови. Проведя целый год вдали от Хоукинса, от родительского надзора и навязчивого беспокойства, она привыкает пользоваться своими силами по поводу и без, поэтому он не раз врезается лбом в летящие в ее комнату из ванной заколки, пару раз бьется об увесистые томики по кройке и шитью и привыкает игнорировать парящие над ним кубики сахара, с гулким всплеском падающие в чай.       А вот мама и Хоп от этого отвыкают, поэтому Джойс однажды спросонья пугается кружащихся утром по гостиной резинок для волос и пузырьков со всякими кремами, в которых он сам уже не пытается разобраться, хотя в пятничные вечера у них появляется своя особая традиция.       Так, однажды, Джейн сидит, нанося на его лицо какую-то плотную пахучую маску под ненавязчивый треп телевизора, а потом с довольным видом оглядывает плоды своих трудов и заговорщицки произносит:       — Ну красавчик! Любая девчонка бы сейчас в тебя влюбилась.       Уилл закатывает глаза хотя бы потому, что его лицо сейчас — плотная белоснежная маска, а еще он стопроцентный гей, о чем почти-сестра узнает почти случайно, когда однажды на пороге квартиры напарывается на него в объятиях парня с курса живописи. Этот парень — чистая концентрация солнечного света, пшеничные короткие волосы, светло-зеленые глаза, хитрая улыбка, с которой тот и приглашает его совершенно безобидно на кофе после пар, а потом совершенно безобидно и до обидного легко флиртует.       Индианаполис бьет контрастами по сравнению с Хоукинсом.       С парнем с курса живописи у него ничего не складывается — у него ни чернильных кудряшек, ни горько-шоколадных глаз, ни саркастичной Майковой усмешки.       Индианаполис бьет контрастами.       Хотя по возвращении в Хоукинс на каникулы Уилл начинает в этом сомневаться — в памяти всплывают невольно легкие, точно акварельные штрихи на влажной бумаге, поцелуи Майка в щеку, которые тот все еще никак не объясняет.       И Байерс совершенно легко отмахивается от глупых навязчивых мыслей, предполагая, что это какая-то новая странная привычка Майка — прощаться с друзьями так.       И Уилл думает, что это совершенно нечестно — быть таким неожиданно тактильным, пока он только успевает прижиться в другом городе и привыкнуть к тотальному отсутствию друга в его жизни, которого, на самом деле, чертовски много — потому что письма от Майка, всегда отдельные для Джейн и него, приходят почти по расписанию раз в неделю, а четыре дня из семи он стабильно засыпает на полу в коридоре, обмотанный телефонным проводом и убаюканный рассказами Уилера о работе, о до сих пор заживающем после апокалипсиса родном городе, о посиделках с Макс в подвале или новой прочитанной книге.       Все эти долгие месяцы тот пытается понять, кто же он и каково его место в этом мире, пока однажды Уилл не вздрагивает от мурашек, скользящих по затылку, потому что хриплый дрожащий голос, вторящий телефонным помехам, неожиданно не зачитывает ему стих.       — Майк, эт-то… это прекрасно, — шепчет он, хотя сбивается ритм и кое-где страдает рифма, но это чертовски красиво — Майк, взволнованно глотающий согласные, низко и ритмично читающий строки, написанные им самим. Он их выплевывает почти, кажется, прямиком из собственной души, полные боли и скорби по погибшим в трагедии Хоукинса жителям, описывает кривую паутину разломов и кроваво-алые небеса.       Тогда Уилл вздрагивает, пронзенный насквозь этим невероятным ощущением прямиком из детства — захлестывающим беспощадно восхищением, острой любовью, разбивающей его за мгновение на сотни осколков.       Сейчас Уилл тоже вздрагивает, но разбивается уже не сам — Джейн отвлекается на пронзительный телефонный звон и, не уследив, разбивает елочный шар, плывущий по воздуху из коробки с украшениями прямиком к распластавшейся на половину гостиной ели. Ее утром в компании Нэнси притаскивает Джонатан, оба румяные с мороза, акварельно-алые, бесконечно счастливые и чуть припорошенные снегом, точно сахарной пудрой.       Тот сегодня мелкий и легкий, а потому легко оседает на одежде, путается в волосах и серебрит шапки с шарфами.       Джейн, перекинувшись через спинку дивана, кричит ему через весь первый этаж дома, вторя Хопперу, что, скорее для проформы, ворчит по поводу осколков на полу от несчастного украшения.       — Уилл, тебя Майк к телефону!       — Да, М-а-а-йк? — случайно зевает в трубку Уилл, потому что вчера они допоздна смотрели с мамой и Джейн фильмы, захваченные той в прокате. Шепотом она тогда признается, что просто хотела посмотреть на обычно безответственного Майка за работой, и неприкрыто намекает, что Уиллу тоже будет на что посмотреть.       И Уилл тогда в очередной раз думает, что это нечестно — если к Майку в видеопрокат заглянет бывшая девушка и начнет шуточно флиртовать, то это не вызовет никаких вопросов, но если это будет он сам — это будет, как минимум, странно.       И нет, он не собирается флиртовать с Майком.       Но:       — Хей, Уилл, что насчет кино и прогулки вечером?       И, конечно, Уилл соглашается.       Джейн, услышав о планах на вечер, почему-то загорается энтузиазмом даже больше его самого, кружит вокруг со своими пахучими масками, тащит к шкафу выбирать единственный приличный теплый свитер, а Хоппер, проскальзывающий мимо распахнутой двери его комнаты в ванную, неожиданно издевательски шутит:       — На свидание, что ли?       И Уилл почти обжигающе идет позорными красными пятнами под хохот почти-сестры, что легко выталкивает его из дома к машине Уилера, оглушительно захлопывая дверь телекинезом.       Майк — невозможный, потому что встречает его знакомой усмешкой и карамелью на дне горько-шоколадных глаз, потому что весь оставшийся вечер буквально обволакивает его своими перешептываниями в кинотеатре, щекочущим шею дыханием, мягкими теплыми улыбками, осторожными касаниями, словно случайно оставленными на руке Байерса.       Но тонет Уилл тогда, когда Майк с хитрыми искрами в глазах тянет с задних сидений две банки пива, то почти приятно горчит на языке, пока он захлебывается смехом от того, что Уилер случайно проливает часть своего на джинсы, дергая сверкающее в сумерках металлическое колечко.       Банка приятно холодит пальцы, пока голову немного кружит больше от странных Майковых взглядов, чем от алкоголя.       Потом они оставляют машину припаркованной на подъездной дорожке у дома Уилеров и медленно бредут к дому Уилла. Он лениво следит за тем, как Майк пинает снег зимними ботинками, тот подлетает вверх, а потом красиво кружится, опадая обратно.       Когда они проходят мимо розовых кустов у дома их бывшей учительницы по литературе, ему приходит в голову отличная идея зачерпнуть рассыпчатый снег рукой, а потом метнуть в сторону Майка просто потому, что тот наверняка красиво осядет в его кудрявых смольных волосах, не скрытых сейчас шапкой.       Он не уверен, что не говорит об этом вслух, потому что в последний момент Уилер пораженно оборачивается, смотрит как-то удивительно остро и ломко, не обращая внимания на — все-таки красиво — осевшие на ресницах снежинки.       Уилл ловит себя на непозволительном желании сцеловать их, но, несмотря на пьянящий алкоголь, обрывает себя, потому что Хоукинс бьет своими контрастами.       И все же думает, что это совершенно нечестно — когда на прощание Майк удивительно смело и поразительно глупо вдруг легко клюет его не в щеку, а в обветренные и замерзшие губы, на мгновение согревая своим дыханием, а потом почти сбегает, оставляя Уилла застывшим в дверях дома Хопперов-Байерсов — не от мороза, а от тотального непонимания.       Нечестно, что Уилл не осмеливается даже посмотреть на Майка как-то не так, а тот… что, черт возьми, тот творит?..