(с)нежное

      Мелкие снежинки за окном автомобиля не вызывают никакого желания из него выбираться. Хоппер в роли водителя тоже не вызывает особого интереса — кислое молчание в салоне изредка разбавляется бормотанием радио, прогноз погоды убедительно обещает засыпать колким снегом весь штат.       Джейн сопит, грея дыханием запотевшее молочное стекло, Уиллу хочется потянуться и в ее манере нарисовать на нем какую-нибудь смешную рожицу, но он продолжает кутаться в зимнюю куртку, но не от холода — от мыслей. От них за всю дорогу от аэропорта успевает продрогнуть изнутри.       Он так давно не видел их. Не видел Майка.       На последнюю встречу перед переездом тот опаздывает. Душное рыжее солнце запекает асфальт, начинающий плавиться от повышенной температуры. Кроссовки уверенно пружинят, но все же слегка прилипают к нему, и не поймешь — от жары это или от нежелания уезжать.       Уилл с радостью прощается с этим чертовым городом несмотря на то, что здесь было и много хорошего.       Уилл с радостью прощается со своей любовью — жалкой скулящей псиной, дворовой шавкой, что не чета Честеру.       Уилл не может проститься только с детскими воспоминаниями о сладких, ирисочно-карамельных улыбках, теплых солнечных взглядах и этом почти ненормальном желании взлететь — влететь в объятия Майка с разбега, что всегда пахнет как уверенность, как тот самый гретый солнечными лучами асфальт, как само солнце.       С годами Майк начинает пахнуть не иначе как отчаяние и литры полынно-горького кофе.       На последнюю встречу перед переездом тот опаздывает. Подлетает к автомобилю Хопа, запыхавшийся, рдяной от недостатка кислорода и душащей жары, даже не смотрит на Джейн, спешно хватает его за ладони — жжется сильнее, чем от палящего августовского солнца.       В руки толкается остро прямоугольная коробка. И теперь задыхается Уилл.       — «Подземелья и драконы»? Но-       — Я знаю, что мы уже несколько лет не играем, но… но… Я в следующем году перееду тоже, и мы могли бы снова начать, — спешно прерывает его Майк, нервно выплевывая слова, кружа взглядом по кривому оплавленному асфальту. — И это как обещание. Что когда я перееду, мы образуем новую партию. И… и в ней будем только ты и я, — под конец срывается на шепот, и Уилл едва вылавливает слова в рокочущем гуле двигателя.       Перед ним — неровные волны чернильного моря, тень скул, которые идут закатно-алыми пятнами, паутинка ресниц.       А потом — потом неуверенный карамельно-кофейный взгляд — и в самое сердце.       Майку даже не нужно в него стрелять, чтобы убить. Достаточно одного осторожного взгляда.       — Так что… что ты думаешь?       Уилл не понимает, что имеет в виду Майк, ему достаточно того, что тот сейчас рядом, и смотрит на него, а не на его сестру.       Ему достаточно того, что он может запомнить в этот самый момент, чтобы потом всю дорогу портить набросками скетчбук под щебет Джейн.       — Да, — пожимает плечами. Уилл всегда согласен, что бы Майк ни предложил.       Всегда согласен на Майка.       И натянутая струна вдруг лопается — сколы плеч свободно повисают, душный августовский воздух, прогретый рыжим солнцем, прорезает вздох облегчения и широкий алый рот натягивается в счастливой улыбке.       — Я-я рад! — голос Майка неожиданно срывается на острый фальцет, как в средней школе, а тонкие длинные пальцы цепко хватают его в объятия, стискивая футболку на спине. Уилл ныряет в черное-черное море отросших кудряшек и не может надышаться этим позабытым ароматом — уверенность, гретый солнечными лучами асфальт, само солнце.       Не может надышаться Майком.       Сейчас же Уилл не знает, чего ждать. Коробка с до боли знакомой подписью «Подземелья и драконы» пылится на верхней полке шкафа в их с Джейн квартире в Индианаполисе, засыпанная поверх домашними потрепанными свитерами и старыми хлопковыми рубашками.       Но ее сколы до сих пор фантомно врезаются в ладони, как и пальцы Майка — в ткань футболки. Жжется.       Весь семестр пропитан пыльной нежностью, такой детской, почти позабытой. Пустая квартира заполняется бормотанием телевизора, танцами Джейн на кухне под радио, которые он иногда дополняет своим присутствием, трескучими разговорами с Майком по ночам, когда на периферии слышится сонное «Майкл, платить за связь сам будешь» от миссис Уилер.       Весь семестр Майк ни на секунду не забывает о нем, пишет письма, звонит в свободное от сплетен Джейн с Макс время, делится событиями из жизни Хоукинса и своей собственной.       Иногда Уиллу мерещится, что он с головой окунулся в детство — и ему хочется, да, нырнуть, утонуть, захлебнуться этим ощущением.       Но сейчас за окном автомобиля тревожно вьются сахарные мелкие снежинки, он расталкивает уснувшую сестру и с шелестом зимней куртки выныривает в стылый, замерзший, покрытый ледяной коркой Хоукинс.       Под ногами — пока еще хлипкая склизкая слякоть, навевающая приторно-кислые воспоминания об Изнанке.       Ну, конечно, Изнанка.       Он ведь возвращается домой.       Но за последующие выходные, полные теплых семейных разговоров, бесстыжих ужинов в гостиной в компании Джейн и Хоппера, обжигающих расспросов Джонатана об учебе и личной жизни, хоть и по-прежнему осторожных, тактичных, все равно бьющих огнем по щекам и шее, Хоукинс заносит снегом, превращая в имбирный пряник, покрытый сверху плотным ломким слоем белоснежной глазури.       Уилл до последнего отказывается выползать из дома, но все равно первое же, что он встречает в Лихолесье — неуверенный карамельно-кофейный взгляд — и в самое сердце.       — П-привет, Уилл. И Эл.       Майку даже не нужно в него стрелять, чтобы убить. Достаточно одного осторожного взгляда.       Убит.