(с)нежное

      Уиллу совершенно точно необходимо выяснить, какого черта происходит. Губы непрерывно зудят от мысли о вчерашнем непозволительно-коротком поцелуе Майка и предательски рдеют щеки, точно у него температура. Ужасно несправедливо, потому что всю ночь его кружит в ослепительном солнечном свете, из которого сотканы прикосновения — каждый поцелуй, каждое робкое мажущее касание, каждый глоток ненавязчивой заботы.       Словно он нырнул с головой в детство.       И Уилл очень не хочет выныривать обратно — он бы утонул, захлебнулся, притаился на самом дне, отчаянно хватаясь пальцами за неспокойные ленты водорослей.       Сейчас ему бы не помешала Джейн, молчаливо отпаивающая его чаем после неудачного свидания в начале семестра, распевающая песни, вторя музыкальному каналу на телевизоре, наседающая со своими предложениями поговорить, но она с Хопом поехала в соседний город (вероятно, за второпях купленными подарками).       И это тоже совершенно несправедливо.       Уилл направляется домой к Майку, который с того самого момента решил играть в молчанку, только после раздраженного пинка Макс и теперь с силой впивается ногтями в кожу ладоней.       С силой впивается взглядом в светлое дерево входной двери, прежде чем собирается с мыслями и наконец звонит в звонок.       Долгие — и непозволительно короткие — несколько секунд румянец на щеках топит колкий мороз, подтаивающими снежинками оседая где-то у ворота куртки.       На пороге — шмыгающий носом алый Майк, кутающийся в шерстяной свитер. Осторожный кофейный взгляд из-под встрепанной челки точно выстрел в висок.       На пороге — его маленькая смерть.       — Уилл? Я-я…       — Нам надо поговорить, — с порога прибивает он слепой решительностью. Заходит сам, вынуждая Майка отступить, и только после этого замечает: — Ты, что, заболел?..       — Прогулки на свежем воздухе после чистки снега полуголым не очень хорошо на мне сказываются, — морщится Майк, опуская такой же алый взгляд в пол. Неловко заламывает пальцы, сминает в них край свитера — нервничает.       Уилл нервничает тоже.       Трещит оттряхиваемым снегом, неловко путается в рукавах куртки, сбивает налипшие — уже не белоснежные — грязно-серые комки на пороге дома.       Майк тут подхватывает куртку, неловко тянет ее за собой через весь первый этаж, отчего-то не вешая на крючок на входе, и, опомнившись, роняет на отцовское кресло в гостиной.       Оно, это кресло, врастает в гостиную Уилеров, как сам Майк в Уилла — он под кожей, вплетенный в ручейки вен, засевший в самом сердце, что не вырвать, не выкорчевать.       Так и кресло — тут с самого детства, когда еще детьми они носятся по дому, играя в прятки, и Уилл наивно скрывается за запыленной спинкой.       Майк ловит его за крылья-лопатки, щекочет, и они, смеясь, валятся на пол под недовольное — но почему-то ужасно заботливое — ворчание Тэда Уилера, переживающего, как бы кто из них не расшиб лоб о паркет.       Расшибает Уилл лоб уже подростком — об упрямство Майка, о его внезапную — и острую, точно бритва — злость, впервые направленную на него.       И сейчас думает осторожно, почти ювелирно — быть может, не на него, а на себя самого?..       И это тоже чертовски, чертовски нечестно — взгляды Майка, его забота и теплая искренняя дружба после стольких лет, пропитанных болью.       Уилл честно старается с ним дружить, его, Майка, из своего сердца выкорчевать, но тот там, кажется, селится навечно, врастает.       И именно поэтому он сейчас здесь, спотыкается на пороге комнаты о ком из грязной одежды, бесконечно спотыкается о Майков взгляд — ему совершенно точно необходимо выяснить, какого черта происходит.       Потому что это нечестно — пытаться разлюбить того, кто корнями прорастает сквозь вены, пропитывает каждую встречу почти колкой, почти разрушающей нежностью, а потом и вовсе целует.       Сам.       Убивая — и в этот раз точно насмерть.       Его маленькая, осторожная смерть поднимает кофейный взгляд, неловко роняя себя на не заправленную кровать, непозволительно мило шмыгает носом и кутается в одеяло.       Уилл на секунду плавится.       Воздух подсвечен разноцветьем гирлянд, и на его немой вопрос Майк роняет хриплое:       — Холли. Они вчера с отцом развешивали гирлянды по всему дому, чтобы создать праздничное настроение.       — Мистер Уилер украшал дом? — невольно выгибает бровь Уилл, замирая у самой кромки кровати — балансируя на самом острие ножа.       Ему сесть рядом или?..       — После Изнанки нам всем не хватало нормальных праздников. Он старается.       Майк старается тоже — вдруг понимает Уилл.       Неловко опускается на край кровати, стараясь случайно не коснуться голых Майковых лодыжек, осторожно выглядывающих из-под явно коротковатых домашних штанов.       — О чем ты хотел поговорить?       Уилл уже почти забывает, почти позволяет себе отвлечься на уютную атмосферу и разговоры ни о чем, но ему нужно выяснить, какого черта происходит.       — Майк, — он сжимает обжигающий теплом тела Майка край простыни, жмурится на секунду, чтобы отпустить душащую его злость, потому что серьезно — он еще спрашивает? — Ты сейчас серьезно? — не выдерживает все-таки. — Что это было вчера?       — Разве Эл тебе не сказала? — вдруг улыбается рдяной от температуры Майк и тут же сбивается на нелепый чих.       — Причем здесь вообще Джейн? — они оба — на острие ножа, кружат вокруг да около, и это упоминание бывшей девушки, его, черт возьми, сестры, только распаляет искрящийся огонь внутри.       — Свидание, — вдруг тихо и неуверенно роняет Майк — это прошивает насквозь. Не вырвать, не выкорчевать. — Это б-было свидание. И… ну, его логическое завершение. Нет?       — Что?..       — Уилл, — вдруг закатывает глаза Майк и тянет его имя до того саркастично, что Уилла почти отбрасывает в те времена, когда он подростком расшибает лоб — о чертову стену дождя. — Кажется, температура у меня, а не у тебя.       — Какого черта, Майк? Какое свидание? — огонь плавит внутренности изнутри, потому что над ним просто смеются, издеваются — что Джейн, что Майк. Потому что именно ей он как-то рыдал в плечо пьяный, оплакивая свою невзаимную влюбленность, своего вросшего в вены — к самому сердцу — Майка.       Потому что именно его он слушал вечерами, засыпая в коридоре, обмотанный спутавшимся телефонным проводом.       И это по-прежнему нечестно — то, как Майк закатывает глаза, а потом вновь нелепо клюет его в губы обжигающим сильнее его же болезненного жара поцелуем.       Потому что:       — Ты же болеешь, Майк!