(с)нежное

      Уилл сидит за столом в кухне Уилеров и силится понять — Майк такой закатно-алый от температуры или их не произошедшего разговора (зато произошедшего недо-поцелуя).       И теперь его щеки горят в ответ, что совершенно непозволительно — и нечестно — потому что в полуметре от него суетится миссис Уилер, намеревающаяся накормить обедом.       Перестук вилок о тарелки громче и навязчивые мысли абсолютно не заглушает — в памяти расцветают алым воспоминания о каждом из случайных поцелуев в щеку на прощание, осторожных заботливых прикосновений и, наконец, о пьяном танце снежинок, тающих на губах от обжигающего поцелуя. Об их, черт возьми, свидании.       Свидании?       Уилл сходит с ума, потому что Майк не гей абсолютно стопроцентно. Он встречался с его сводной сестрой!       И теперь они вместе решили его разыграть?..       Уилл вспоминает о лукавой искристой усмешке и бесконечных ночных разговорах в объятиях друг друга, когда комната насквозь пропитана горечью откровений и мыльным светом, идущим от включенного бубнящего на фоне телевизора.       Нет, Джейн не могла.       Уилл вспоминает о теплой кофейной горечи непрерывных взглядов и постоянных прикосновениях с самого приезда, а еще вечерних разговорах обо всем и ни о чем одновременно, трескучем нежном шепоте в трубку с неисчислимыми «скучаю», от которых чешется где-то в грудной клетке, под ребрами, но никак не вытащить и не выкорчевать.       Майк не мог тоже — после этого всего, после долгих лет дружбы и полынного радиомолчания просто не посмел бы.       И поэтому Уиллу просто необходимо выяснить, какого же черта происходит, но поговорить им так и не удается — после обеда его подбирают на машине Хоппер с Джейн, вернувшиеся с покупками.       И до самой ночи он вынужден проводить время с семьей. Да, он бесконечно их любит, но сейчас внутри зудит от желания разобраться, а еще разбивает от робких, неосторожных — и самых отчаянных предположений.       Кажется, кислород в легких целиком и полностью заменяет едкий запах клея, насколько пропиталась им комната, с самой покупки дома не использовавшаяся по своему прямому назначению.       Джонатан даже по приезде почти никогда не ночует в собственной спальне — иногда случайно засыпает на диване в гостиной в обнимку с Джейн, потому что составляет ей компанию в марафоне всех серий «Черепашек-ниндзя», но чаще уезжает в пригородный мотель, где они с Нэнси снимают номер, несмотря на заверения Хопа и мамы в том, что они — и им тоже — не будут мешать.       — Выставка откроется как раз к концу каникул, — довольно сообщает он, в очередной раз нервно перебирая снимки, тщательно им отобранные, в том числе, с помощью Джейн и самого Уилла. — Успеем поприсутствовать лично перед отъездом.       Сейчас же ему остается только неловко ковырять ногтем чуть отколовшийся лак с боковой стороны холста. Они задумывают эту идею еще до его поступления в университет, чтобы почтить память всех погибших, чтобы все, абсолютно все знали, что Барбара Холланд не пропала без вести, а он сам не прятался неделю где-то в лесу и даже не воскрес — хотя с годами это звучит все веселее.       Однокурсники не знают никакого Зомби-боя, не знают Уилла Мудрого, не знают мальчика-гея, над которым когда-то издевался Трой.       Они знают Уилла Байерса.       И он им, вообще-то, нравится.       Поэтому теперь прошлое воспринимается не иначе как шутка, до таких моментов, как сейчас, — когда ты врезаешься взглядом в случайно пойманный кадр, где сводная сестра, нахмуренная, сидит на пыльном спальнике в объятиях слепой Макс, у которой коленки сбиты и в синяках, а руки в мелких ссадинах.       Это выражение лица — странное, хмурое, как осеннее небо, приклеивается к каждому из них на долгие годы.       Даже сейчас иногда прорывается сквозь улыбки и смех.       В один момент Джейн может кружиться в танце под «Твистед Систер», рассыпая по гостиной их маленькой квартирки искристый смех, а в другой — уже сидеть на полу не в слезах, нет — с этой едкой хмарью во взгляде, потому что он нечаянно — и совершенно специально — зацепился за детскую фотографию, где маленькая рыжая девчонка обнимает свой скейт, ехидно усмехаясь камере.       У нее этот маячок памяти — Макс.       У Уилла… У Уилла — мама.       Именно ее сломленную фигурку в одеяле из ярких пестрых гирлянд он ведет кистью по холсту, постепенно прорисовывая детали.       Она была первой, кого чуточку сломила Изнанка. Даже не он сам, не Джейн — эта сильная женщина похоронила собственного сына.       Порой Уиллу казалось, что и он сам себя похоронил.       Но сейчас — сейчас ему остается только ковырять ногтем чуть отколовшийся лак на одной из картин, подготовленных к выставке. Он пакует ее в один из тканевых чехлов, чтобы при перевозке та не повредилась, как вдруг замирает, пришпиленный к стене осторожными словами Джонатана:       — Ты как-то мне говорил, что Майк написал стихотворение об Изнанке. Кажется, ему тоже есть, что похоронить на этой выставке. Знаешь, он может выступить с ним.       — Х-хорошо, — на секунду голос срывается — Майку тоже есть, что хоронить. Он у ж е хоронил лучшего друга. — Я ему передам. Но он свалился с простудой, если успеет выздороветь…       — Я думаю, ты сделаешь все для того, чтобы он выздоровел как можно скорее, — вдруг оборачивается Джонатан, кидая на него какой-то непонятный взгляд. И расцветает улыбкой. — Но ты всегда можешь мне пожаловаться, если пациент окажется несговорчивым.       Уиллу кажется, что говорят они совсем не о лечении. И внутри растекается обжигающая приторно-сладкая карамель — на протяжении всех дней с момента приезда ему не на секунду не дают забыть о том, что тут, вообще-то, его семья.       Внимательный старший брат, всегда готовый стать его щитом перед любыми проблемами, не менее внимательная сводная сестра, в чье плечо он плакался уже не раз и в чьих объятиях грелся после долгих разговоров с Майком по телефону, пропитанных одновременно щемящей нежностью и тоской.       А еще есть мама и Хоп, которые предусмотрительно не вмешиваются, потому что в этот раз ему необходимо во всем разобраться в одиночку. Ему совершенно точно необходимо выяснить, какого черта происходит.       Поэтому, когда он ставит последнюю картину, закутанную в чехол, в ряд к остальным, торопится сбежать на первый этаж, где Джейн вместе с мамой готовит к завтраку блинчики, хотя одна по-прежнему предпочитает магазинные вафли, а другая всю жизнь отрицает готовку как концепт.       И Уилл уверен, что у них совершенно точно получится что-то отвратительное.       И Уилл уверен, что есть эти невкусные блинчики он будет с до отвращения счастливой улыбкой.       Счастливее он только… в памяти разноцветьем вспыхивают скорые, неловкие и алые, точно акриловые мазки, поцелуи в щеку.       Он решительно рассекает воздух на пути к кухне — но все его намерения разбиваются об усмешку Джейн, что медленно качает головой, прежде чем обронить в миску с тестом для блинчиков:       — Не-а, ничего тебе не скажу. Поздно! Сначала поговори с Майком, — отлично догадываясь по его взгляду, что этого чертового разговора еще не произошло.       Уилл в этот момент ее почти ненавидит, хотя по определению не в состоянии кого-либо ненавидеть, потому что внутри все зудит от навязчивого желания разобраться в том, какого черта происходит, но —       Но его почти ломает от мыслей об этом разговоре, ведь так легко вновь задвинуть эти чувства в пыльную коробку для хлама на самом дне шкафа, завалить зимними вещами и сделать вид, что их не существует. Как и этого калейдоскопа нежности с самого момента его приезда, потому что когда Майк в двух тысячах километров — на расстоянии телефонного звонка — это гораздо проще.       Гораздо… безопаснее.       Сейчас — это до ужаса реально.       Но Уилла — Уилла, в любом случае, убьет этот кофейный взгляд, пропитанный солнечным теплом.       Без выстрела.       Даже холостого не нужно — его убьет этот чертов взгляд.       Поэтому ему не остается никакого выбора, кроме как поговорить.       Майк встречает его вновь на пороге, вновь алый от температуры и шмыгающий носом.       Уиллу не хочется думать. Думать, всматриваться в эти глаза — смертельно.       Он врезается в объятия с размаха — и наотмашь. Майк осторожно сжимает его плечи в ответ и:       — Ты же заболеешь.       — Будем лечиться вместе, — бормочет ему в колкое от шерстяного свитера плечо. — Нам все же нужно нормально поговорить.       — Да, — выдыхает Майк как-то почти тяжко.       И они не двигаются с места, хотя Майк порывается расцепить объятия, чтобы подняться на второй этаж — в его комнату. — В принципе, — хмыкает он. — Родители повезли Холлс на каток. Можем остаться стоять здесь. О чем ты хочешь поговорить?       — Майк, — опасно тянет Уилл, закатывая глаза и уже балансируя на грани терпения. — Ты начинаешь это снова?       — Да что я начинаю? — вдруг взрывается Майк. — Уилл, в чем проблема? Почему я не могу сводить на свидание своего парня?       — Что значит «парня»? — Уилл по-прежнему боится расцеплять эти объятия, чтобы взглянуть в лицо Майка, а потому лишь сильнее стискивает ткань свитера на его спине.       — Ну… точнее… — вдруг мнется Майк, обжигая этим своим еще чуть-чуть и шепотом его ухо. — Почти парня. Я думал, думал… что я тебе… нравлюсь?       — Майк, — вновь закатывает глаза Уилл, и вдруг раздражение выбивает из него всякие страхи, любое смущение. Когда ты злишься и ни черта не понимаешь, какая разница, в какой момент и от чего ты сдохнешь? Уилл чуть отодвигается, теперь уже смело утопая в персональном кофейном аду. — Конечно, ты мне не нравишься! Я влюблен в тебя с чертовых, дай подумать, тринадцати?.. Двенадцати лет? Но я все еще не понимаю!..       Как вдруг понимает — когда Майк вновь подло выхватывает дыхание своими губами, плавит, неожиданно скользя языком по нижней.       Но ему необходимо подтверждение, нормальное подтверждение — поэтому он дергается назад, добровольно подставляя свое сердце под дуло пистолета, добровольно утопая в теплом — и слегка растерянном — кофейном взгляде.       Майк горит точно алый закат — все же смущением, не температурой. Ему тоже страшно.       — А ты?       — Я… мы… ты… т-ты мне нравишься, точнее, нет! Погоди… — Майк неловко дергает головой, случайно бьет его по носу встрепанными отросшими кудряшками. — Я влюблен в тебя. Да я… Уилл, я же перед отъездом буквально сказал тебе об этом!       — Что? Майк, уж это я бы запомнил!       — Партия, ты, я?       — Я думал, ты про игру! Какого черта, Майк?       — Ну, — вдруг Майк усмехается, пожимая плечами, и руки Уилла, по-прежнему стискивающие его свитер, пробирает дрожью следом. — Я никогда не умел нормально признаваться в чувствах. Но… ты тогда согласился! Я думал, что мы просто не торопимся и ждем моего переезда, чтобы начать нормально встречаться!       — Нет, — качает головой Уилл. Внутри плавится сердце — годами истерзанное, изрешеченное Майковыми пулями сотни и тысячи раз — а сейчас растекается пряной приторной патокой в его же ладонях.       — Нет? Но почему мы не можем начать встречаться после моего переезда? Я уже почти определился с тем, куда буду подавать документы, и выбирал с мамой квартиру, в которую мы переедем?       — Ты… что… с миссис Уилер? Майк! — не удержавшись, выдыхает Уилл возмущенно, но тут же собирается с мыслями, вновь добровольно становясь мишенью под чужим взглядом. — Нет — потому что я не готов ждать твоего переезда.       Он и так ждал слишком долго.       — Но… как?..       — Как и раньше. Разве ты не думал, что мы п о ч т и встречаемся весь этот семестр? — и, не удержавшись, усмехается. В этот раз убивает уже он, и без всякого выстрела.       Врезается в обжигающие губы Майка решительным поцелуем и — насмерть.