Трупам сердце не вредит

Все потихоньку начинает налаживаться. Ну, по-крайней мере для Феликса уж точно. Он все еще не так активен и быстр, как раньше — болящее от старых ран человеческое тело время от времени подводит. Он вспоминает, что такое испытывать жар, ведь теперь холодное тело греется разгоняющейся кровью. Феликс вообще много всего вспоминает. Например то, что на солнце можно смотреть без солнцезащитных очков, и оно не будет каленым прутом обжигать сетчатку. Или что Хенджина теперь действительно можно целовать. И еда в сто тысяч раз вкуснее — черт знает, почему, но даже консервы есть приятно. А еще Феликс вспоминает, что молод, и вполне с утра может заработать эрекцию. Признаться честно, проснувшись с вставшим членом в первое утро спустя более, чем год, Ли выпадает в осадок. Ощущение возбуждения — совершенно забытое, погребенное под более весомыми чувствами, вроде тоски, печали, траура, а потом всепоглощающего счастья, воспринимается как практически новое. Какой кошмар, Феликсу снова тринадцать! Но у всего есть свои плюсы. Раньше Ли допускал мысль, что излечение станет для него дорогой к человечности. Однако сейчас Феликс верит, что даже если бы зараза не ушла, ничто не заставило бы его посчитать себя недостойным. В противном случае, Хенджин и Чонин оторвут ему голову. Да вообще все оторвут ему голову. Но сейчас не об этом. В последние дни атмосфера в доме напряжена, точно забор вокруг военной академии. Никто не ссорится и не ругается, но Ли на физическом уровне ощущает тревогу Чана. Видит, что Чанбин, точно пружина или зверь в прыжке — щелчок, и все подлетит на воздух. Чонин, Джисон и Хенджин разделяют мнение Феликса, хотя тоже понятия не имеют, что происходит. Ли это волнует, но он решает немного отвлечься от наверняка невеселых размышлений с утра. Благо, комната, где ему помогут, совсем рядом. Однако подскочивший чуть ли не до потолка Хенджин, напоминающий больше оленя в свете фар, чем человека с утра пораньше, как будто бы не очень рад гостю. — Феликс?! Что ты тут делаешь? — и получается как будто бы обвиняюще. А Ли пару минут назад только глаза продрал да на солнце, минувшее шторы и разбудившее юношу, пошипел — в этом дне он еще определенно не утвердился. — А… мне нельзя к тебе? — у Ликса мозг сонный-сонный, из реакций только булькающий от голода желудок, поэтому он проходит в комнату, закрывая дверь и игнорируя недовольные хрипы хена. — Я что-то уже сделал? Вроде только встал. — Нет! — еще более истерично вопит Хенджин и закрывается одеялом по нос. Феликс давит смешок — под одеялом Хван не умещает свои длиннющие лапы полностью, потому пятки и голень забавно торчат из-под скомканных краев. Хван нетерпеливо сжимает-разжимает пальцы на ногах и ерзает, как вша на сковородке. — Боки, я приду к тебе сам, сейчас можешь выйти, пожалуйста? Боже, он звучит так, как будто под своим квадратом одеяла прячет десяток голых крошечных мужиков. — Ладно, если ты так хочешь. — Ли пожимает плечами и чуть ежится от пробежавшего по чувствительному ото сна телу холодка — старший облегченно выдыхает так сильно, что у Ликса лохматая челка взлетает и полы рубашки шевелятся. За такое пренебрежение Ли точно напакостит. Пожалуй, прямо сейчас. — Но тебя ждет месть за утренний облом. Такой подлости Хван не ожидает, от чего на идеальном фальцете визжит — Ликс, гнусно хихикая, щекочет пятки старшего. Тот брыкается, пищит что-то из разряда «мелкий гаденыш» и всю кровать свою вверх дном переворачивает. Одеяло летит к подушкам, подушка летит в Феликса — идиллия, все на своих местах. — Мог быть и повежливее. — фыркает Ли, поднимая пострадавшую с холодного пола. — И чего ты так ерепенишься, понять не могу. Феликс, честно, делает это почти на старых-старых, почти стершихся рефлексах. Просто из праздного любопытства оглядывает Хенджина с ног до головы и шалеет не по-детски. Ох, бедный Хени. Ликс из этой ситуации максимум отвратительных шуток выжмет, глумиться будет пока язык не присохнет, и то, начнет царапать на камне отвратительно пошлые шутки. — А-а-а. — тянет парень и подходит ближе, подбрасывая несчастную подушку в руках. У хена на лице такая гамма смущения и злобы, что Ли впервые за последние полгода жалеет об отсутствии телефона. Он бы эту пристыженную мордашку застуканного четырнадцателетнего подростка поставил на аву во всех соц сетях и на заставку тоже. Будь они в еще более техногенном мире, такая картинка была бы на их общем телике, в качестве магнита на холодосе. Ликс бы запарился неимоверно, но сделал бы себе трусы с таким принтом. По одной ошалевшей мордашке на каждой половине задницы. — Хуй привстал? — Блять, Ликс! — в ржущего парня летит вторая подушка, похожая больше на огромный, бесформенный ком. Феликс же привозил нормальные, откуда взялось это недоразумение? — Это было самое отвратительное и прямолинейное высказывание, которое я только слышал. — Ну, извините. — фыркнул парень и без стыда завалился на кровать старшего. — На вопрос, ты, кстати, не ответил. — Ли поворачивает голову, оценивающе пробегается взглядом по неловко крякнувшему Хвану. — Хотя, тебе и не надо. — Ты просто ужасен. — О, да, я стараюсь. — хихикает Ликс и глубоко вздыхает. Как же ему нравится быть человеком. Ему нравится смотреть на солнце без очков, нравятся появившиеся шрамы вместо постоянно кровоточащих ран, нравится, что он теперь теплый и яркий. Даже усилившаяся с возвращением человечности боль — нравится. Но все это меркнет перед тем, как круто чувствовать себя человеком. А это ему доступно достаточно давно. — Ты сам во всем виноват! — вдруг бухает Хенджин и обвинительно наклоняется над замершим Ли. — Ты и до этого был красивый, а с человеческим цветом лица и этими своими губами яркими, с веснушками… и одежду мешковатую перестал носить по понятным причинам, а у тебя, между прочим, шикарные руки и ляжки. И сам ты весь из себя такой прекрасный, что я взгляда оторвать не могу. А конкретно сейчас чувствую себя животным, потому что на твой «светлый лик» у меня…ну ты понял. Так что возьми ответственность! — Что ж, за такое я совсем не прочь взять ответственность. Мне очень даже льстит, и никакое ты не животное. — Ликс улыбается ярко-ярко, выжигая все недовольство с лица старшего. Потом, вдруг, вскакивает, шлепает себя по тощему пузу и двигается дальше, вглубь кровати. — Покажи хоть, за что ответственность беру. Ох, как он сейчас смачно по лицу получит. — Ли-и-икс! — раскатисто басит Хенджин и от безысходности орет в подушку. Феликс ржет еще сильнее. — Ты… ты вообще знаешь значение слова стыд? — Ага. — довольно кивает парень и дрыгает ногами от радости от своей пакости. — То, чего у меня нет. — Я заметил. — вздыхает старший и ныряет под одеяло. Ли спешит за ним. — Ну хоть поцеловать-то тебя можно? — канючит юноша, подбираясь поближе. На самом деле, ему хочется приклеиться по очереди к каждому из друзей, поприлипать к ним, восполняя месяцы тактильного голода, а потом вцепиться в Хени пиявкой и не отлипать никогда. Прирасти к нему и плесенью покрыться, не иначе. Как Прихлоп Бил. Мешает Феликсу только появившаяся невесть откуда стеснительность. Вернее — ему совсем не страшно придушить объятиями Чонина, — тот уже давно знает, насколько его друг тактильный. А вот с Хваном страшно. Он в него втюрился настолько сильно, что даже малейшего представления о том, насколько сильно его занесет, не имеет. Ему хочется облапать его всего. Руки, ладони с прекрасными длинными пальцами, обнять каждую ляжку, задницу в руках помять (и укусить. Хенджина вообще всего закусать хочется. Вот умора — был зомбаком — от людей воротило аж до сблева, а сейчас в чужое пузо вцепиться хочется кошмар как), зарыться носом в шею и каждую-каждую родинку на прекрасном лице зацеловать. У Феликса неиронично чешутся руки. Остальные части тела просто зудят. Так хочется тепла, ведь наконец-то можно. — Ликс. — Хенджин вздыхает и перекатывается на бок, чтобы быть к младшему ближе. — Я вижу, что ты обниматься хочешь. Ну, может быть, я это вижу, потому что мне Нини сказал, что ты маньяк тактильный. Я тоже очень хочу обниматься. Потерпи пару минут. — Не хочу! — капризно заявляет Ли и аж подскакивает от возмущения. — То есть ты все это время знал, что я хочу и не давался?! — И не дамся, пока у меня стоять не перестанет. Феликс оценивающе пялится на него пару секунд. Так вот, в чем дело. Ли уверен, Хени — жесть какой чувствительный парень, — наверняка придумал тысячу и одну причину, почему Ли будет неприятно, или, быть может, посчитал, что слишком рано для более близких сношений. Наверняка посчитал себя озабоченным — это очень в его стиле. Поэтому юноша вздыхает, улыбается ласково-ласково и набрасывается на старшего. — Не знаю, что ты там себе навыдумывал, но я терпеть больше не хочу! — пищит он в плечо старшего пока тот задушено ухает и гулко окает. — Мне плевать, встал у тебя или нет. По секрету — у меня на тебя тоже встает, умник. — Феликс. — всхлипывает старший совсем не пафосно и ерзает под юношей. Теперь Ли может полноценно животом ощутить чужое возбуждение. И, конечно же, может поглумиться. — Ого-о-о. — мычит младший в чужую шею и пакостно хихикает. С приятно разливающимся удовлетворением замечает мурашки на нежной, тонкой коже. — А ты мальчик не маленький, да? — Ликс двигает тазом из стороны в сторону, и Хенджин под ним сдавлено стонет и шипит. Кажется, он сматерился? — Но у меня все равно больше. — Ли привстает, смотрит прямо в глаза Хвану и отмеряет ладошками чуть ли не пол метра. — Вот такенный дрын. — Ужасно, Феликс! — хнычет Хенджин и жмурится. — Порвешь же меня. — куда тише проговаривает старший и едва уловимо улыбается. Феликс хохочет на всю комнату. — Что ж, значит придется мне подставиться. Твоя задница слишком классная, чтобы ее рвать. Что мне тогда лапать? Феликс ожидает чего угодно — фыркания «пошляк», закатанных глаз, просто смущенной улыбки или тихого смеха. Но уж точно не того, что говорит старший дальше. — Ты можешь меня и за другое место полапать. — и двигает бедрами так, что теперь Ликс вздохом давится и сдерживает слишком громкий скулеж. — Как видишь, никто тут не против. — Ого. — коротко выдыхает и приподнимает голову младший. — Не урыл, а закопал меня. Но сначала поцелуй. — Ну конечно, маленький. От этого «маленького» возбуждением скручивает теперь Феликса. Твою же мать. Дурацкий, идеальный и прекрасный Хван Хенджин! Ли улыбается, тянется к чужой промежности и наклоняется за поцелуем. Его рука почти в трусах Хвана, когда раздается ужасно громкий гудок. Феликс подскакивает от испуга и недовольно пялится в сторону окна. На секунду это все кажется странным: такие громкие звуки, когда все еще есть опасность наткнуться на труп… Но всяческие подозрения отметаются ноющим неудовлетворением. — Что за х… — Феликс, вставай. — испуганным, напряженным тоном скороговоркой говорит Хван и подлетает с постели. — Что случилось? — Это сигналка. — кратко поясняет Хенджин, вытаскивая из-под кровати сумку. Феликс же чувствует, как сердце ухает в пятки. — Где-то рядом трупы. Быстро собирай вещи и не забудь взять оружие, я клал тебе в шкаф, в самый нижний ящик. Было бы у Феликса время, он бы точно восхитился строгостью Хенджина, его командным тоном и мгновенно появившейся собранностью. Как минимум, отпустил бы какую нибудь пошлую шуточку. Но сейчас, глядя на то, как быстро и судорожно собирается Хван, у которого в отработанных действиях прослеживается нервозность и тревога, шутить совсем не хочется. Феликс в рекордные несколько секунд добегает до своей комнаты и быстро распихивает в сумку вещи — немного одежды, обязательно фотографии близких и рисунок Хвана (это он даже в пожар не забудет), оружие, лекарства, фонарик и батарейки. Он вспоминает, где стоят канистры с бензином, перебирает в голове, как быстрее и эффективнее запихать в сумку еду, пока сбегает с лестницы. Внизу тихо — подозрительно тихо. Феликс ожидает суматохи и беготни, но никого нет. Сердце Ли просто с ума сходит, а все внутри переворачивается от необъяснимой тревоги — аж мурашки по пояснице бегают. Юноша, почти не отдавая себе отчета, хватает биту с пола, тихо ставит сумку на диван и двигается в сторону комнаты Сынмина — единственной комнаты на первом этаже. Он оглядывается, стремительно подходит к приоткрытой двери и тихо толкает ее. Живое восприятие превращается в картинки. Сынмин тянется в нижний ящик, держа в одной руке сумку — видимо, что-то хотел положить. Сзади — подозрительно тихое нечто без ушей, лысое, оскаблившееся, протянувшее к неподготовленному Сынмину руки. Феликс не чувствует, видит краем глаза, как его руки делают замах битой. Затем, точно и правда одним кадром, бита прошибает мерзкому, гниющему созданию мозги. Вся комната в крови. Сынмин в крови. Он смотрит на Феликса, точно на второе пришествие, хватаясь за ножку стола. Испуганный, уязвленный. Мерзкий, воняющий дерьмом труп, валяется на полу, безотчетно шевеля конечностями. И тут, словно бы кто-то нажимает кнопку включения, Феликс слышит, ощущает все. Как в коридоре шумят голоса, а кто-то несется в их сторону. Как бессильно и шумно дышит испуганный до чертиков Ким. Как бита дрожит в его потных руках, а по пальцам стекает густая, почти черная кровь. — Все живы?! — голос Минхо — маленький взрыв. Он окончательно приводит в чувство. Феликс поворачивается к нему, уверенный, что выглядит до чертиков беспомощно, точно потерявший родителей ребенок. Ли сразу понимает, что к чему, выхватывает биту, добивает то, что раньше было человеком, разбрызгивая еще больше крови и отбрасывает оружие в сторону, дыша часто, хрипло. Феликс отчаянно сопротивляется тошноте и истерике — последний раз, когда он причинял вред трупам был в подъезде дома, где они жили всей семьей. — Не думай об этом. — словно заклинание, звучит сзади голос Хенджина. Ли оборачивается, открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может. Хван тянет его из комнаты, вытирает дрожащие руки о ткань белоснежно-чистой футболки и целует. Поцелуй в разворачивающемся пиздеце ощущается странно, но действительно помогает. Истерика отступает, испугавшаяся объятий Хенджина. — Ты собрал вещи? — Да, только за едой хотел зайти. — шепчет Феликс. — Чан и Чанбин уже все собрали. Вытаскивай пистолет, сейчас пойдем все в машину пихать. — Что случилось? — тихо спрашивает Ли, сгибая ноги в коленях, напрягая все тело. Страшно. И ужаснее всего, что не за себя. — Группа трупов пришла из города, напала. Как я понял, Чан хотел сегодня начинать готовиться к переезду, так как они с Минхо и Чанбином за две недели избавились от двоих ходячих. Это очень плохой знак, как видишь. — Все в порядке? Никто не пострадал? — ответ приходится подождать, потому что, завернув к машине, парни видят двух трупов сразу. Хенджин, поднаторевший в стрельбе, попадает со второй попытки, Феликс с четвертой. — Почти. — скомканно признается Хван, закидывая их сумки в багажник. — Чанбина поцарапали. — Что? Что это значит? — В последний момент уебок поцарапал ему палец, когда Бин на землю упал. Пришлось отрезать. Феликс чувствует, как все внутри холодеет. Отрезанный палец лучше обращения, но они все — все еще люди. И этот весь мир, превратившийся в ад — все еще страшный. — Но зато он все еще с нами. — грустно улыбается Хван. — Говорит, еще девять есть, так что ничего страшного. Феликс хмыкает, но ему совсем не весело. — Сколько их было в группе? — Десять, кажется. Троих ребята сразу подрезали, с двумя пришлось пободаться, напали со слепой зоны. — И еще минус три… Еще двое. — Пошли осмотрим территорию, а потом в доме проверим. Только не вздумай уходить от меня и геройствовать! — Я помню-помню, больше я не деликатес. — отшучивается Феликс, но Хенджин как-никогда серьезен. И его крепкая, почти болезненная хватка на запястье является самым ярким доказательством. Однако их помощь оказывается без надобности. Бледный Чонин, облитый кровью с ног до головы, сообщает, что остальных размазали по стене. Мимо проносятся Чан и Чанбин с баклажками воды, Хенджин подхватывает Чанбина и помогает ему дотащить бензин, а Феликс и Чонин, точно камень в живой реке, застывают. — Он почти укусил меня… — шепчет юноша, шмыгая носом. — Я думал…все. Так было уже в самом начале, но, я, знаешь, забыл, каково это и… Феликсу хочется очень сильно обнять Нини, вжать его в себя, заставить забыть ту страшную, промелькнувшую в мгновение ока картинку перед смертью. Но все, что он может, потащить юношу к машине, стараясь через прикосновение рукой передать все самое светлое и теплое, что он чувствует по отношению к лучшему другу. Главное, что Нини не умер. Для Феликса нет ничего главнее. — Мы можем вам чем-то помочь? — спрашивает Ли у Кристофера, сразу же находя боковым зрением Хенджина. Так спокойнее. — Нет. Садитесь быстрее, думаю, скоро еще набежит. В машине не продохнуть. Минивен достаточно большой, но все равно недостаточно вместительный для восьмерых рослых парней. Феликса сдавливает Чонином с одного бока и Хенджина с другого. Хотя, грех жаловаться, это Хван с его длиннющими ногами ютился еще и с Джисоном. В машине вместе с невнятным разговором между Чаном и Минхо, разгорается напряженная тишина. Никто ничего не говорит, никто ни на кого не смотрит — либо в окно, либо в коленки. Чанбин дрожащей рукой прикрывает место, где раньше был палец. Феликсу думается, что, возможно, ребята переборщили. Подумаешь — царапина. А потом представляет, как даже этот мелкий порез превращает Бина в трупа. Наверное, все не так глупо и жестоко, как Ли кажется. — Как так получилось… — скорее у самого себя спрашивает Феликс, безотчетно сжимая руку Хенджина. — Все было хорошо, а тут… — Еда в городе закончилась. — кратко оповещает он, тем не менее прижимая Феликса плотнее к себе. — Всех пережрали, пошли в горы. — А мы теперь… — Итак, как вы все понимаете, нам нужно искать новый дом. — словно бы прочитав его мысли, сообщает Чан. Его громкий, отнюдь не траурный и тревожный тон будит всех. Даже Чанбин поднимает голову. Феликсу хочется потрепать его за плечо и сказать, что все будет хорошо. — Прошу не делать таких скорбных лиц, ребята. — Ли слышит улыбку в голосе Кристофера. И как будто…отпускает. — До ближайших ферм, расположенных далеко от городов ехать около полутора дней по трассе. Вряд ли встретим много трупов, но то, что встретим — гарантирую. Не расслабляйтесь слишком сильно, когда будем проезжать мимо большого скопления машин, нужно быть готовыми ко всему. Из хорошего — фермы крупные, расположены далеко друг от друга, так что если будем вести себя тихо, никто не пострадает. Окружающую среду почистим уже позже. И еще одна неплохая новость — по дороге должен быть лагерь. О нем сообщали почти год назад, но сами понимаете, нам тогда вообще не сподручно было ехать. — Я бы на вашем месте на удачу не рассчитывал. — тут же осаждает всех Минхо (хотя, Феликс уж точно ни на что не надеется). — Скорее всего там все плохо. Смотреть будем аккуратно, это может быть большим скоплением людей. Если что — тут же по газам и уедем. — Всем все понятно? — уточняет Чан, ускоряясь, объезжая подозрительный комок в красной луже. — Тогда спокойной ночи! Многие наверняка не выспались. Чан, закончив свою речь, ободряюще улыбается в зеркало заднего вида и каким-то чудом подключает магнитолу. Ей и в самом деле больше лет, чем кажется — об этом свидетельствует шуршащая песня Руперта Холмса. Слова Чана, Хенджин, прижимающий все ближе и такая далекая, но такая счастливая песня — все это вместе пусть и не сразу, но быстро снимает остатки тревоги. Феликс шутки ради закидывает ноги на лучшего друга и своего парня, получая два щипка в бока. Джисон хихикает, за что Хван и его щекочет. Сынмин приобнимает приунывшего Бина, обещает чуть позже, когда ребята остановятся, чтобы сменить водителя, найти обезболивающее и обработать рану. Минхо тихо подпевает песне, недовольно щурясь на смешки Чана — поет…ну, что сказать, по-корейски. Феликс оставляет позади все, кроме надежды. Он человек. Его любит человек, которого любит он. Его лучший друг жив. Он находит семью. Возможно, его сестренки живы — Ли будет верить в это до последнего вздоха. Феликс точно поцелует Хенджина еще сотни раз и еще больше обнимет. Все хорошо.