baby, don't forget my name

Вскоре после возвращения домой на него обрушивается шквал сообщений, в которых, что неудивительно, спрашивают, где он и что случилось. То, что ему пришлось столкнуться с Поколением Чудес в полном составе, а затем в памяти всплыли воспоминания и чувства из прошлого, которые он старательно игнорировал всё это время, не означает, что Шого вдруг поверил в то, что друзья его бросят, или что, несмотря ни на что, всё пойдет так, как в первый раз. Всё изменилось слишком сильно, почти до такой степени, что сценарий полностью нарушился. Он знает это и утешается тем, что это означает, что его мама и брат могут быть избавлены от боли, обиды и ужаса оригинальной временной линии. Он знает и ценит шквал сообщений, каждую пустую угрозу и обеспокоенный вопрос за то, чем они являются: доказательством того, что его время в прошлом не прошло впустую, что он повлиял на перемены в лучшую сторону, в своей собственной жизни и в жизни других. Что он может творить добро, что он больше не кусок мусора, не двуличный злодей в чьей-то истории. Вот почему он отвечает на каждое сообщение полуправдой, не желая лгать, но и не в силах объяснить всю правду. Я неважно себя чувствую. Пошел домой отсыпаться. Он игнорирует последующие ответы, откладывает телефон в сторону и с усталым стоном падает лицом вниз на кровать. Он чувствует себя измотанным и истощенным, как будто его эмоции вышли из-под контроля и разрушили его внутренности, прежде чем были выскоблены из него. Ну, большинство из них. В животе до сих пор копошится страх, который не дает ему успокоиться даже сейчас. Страх быть брошенным, потому что все обещания и заверения в мире не могут сдержать этот страх, не тогда, когда он почти десятилетие кипел, рос и крепчал внутри него. Он хотел бы, чтобы всё было так просто. Хотел бы он не чувствовать себя так. Хотел бы он, чтобы один только вид Чудес вместе не заставил его повернуть хвост и бежать. Несправедливо, что то, что случилось так давно, влияет на него и сейчас, даже с учетом странного путешествия во времени. Несправедливо, что он так боится, что Акаши Сейджуро разрушит всё, что он здесь построил, и снова оставит его ни с чем и ни с кем, на кого можно положиться. Несправедливо, что каждый раз, когда он начинает думать, что всё может быть хорошо, происходит что-то, что возвращает его к реальности. — Аааааа, — он рвано выдыхает, усталый от своих бесконечно кружащихся мыслей, усталый от необходимости постоянно прятаться и зализывать раны. Просто. Усталый. Перекатившись на спину, он закрывает глаза рукой и минуту просто дышит. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Он в порядке. Он в безопасности. Его не собираются заменять. И даже если его заменят, даже если события каким-то образом повторятся, он справится с этим. Он сильный. Он пережил и худшее. И на этот раз он не боится опереться на свою семью или позволить ей поддержать его. Он больше не одинок. Несколько минут повторения этих слов про себя, и он наконец снова чувствует себя в порядке. Его руки перестали дрожать, и он наконец-то может сделать полный вдох, не чувствуя, что сердце замирает в груди. Шум внизу вторгается в гнетущую тишину его комнаты, слишком громкий гул его мыслей. Он слышит, как Шион кричит у телевизора, вероятно, проиграв в игру, в которую он играл, когда Шого вернулся домой. Между ними раздается звонкий смех. Его мама сидела на диване и читала — она была невосприимчива к любому шуму после воспитания двух буйных детей, — но, видимо, она подняла глаза и нашла развлечение в излишней драматичности Шиона. Шого улыбается их привычным препирательствам, наслаждаясь теплом и уютом семьи и дома. Да, с ним всё в порядке. Более чем. Чудеса и баскетбол важны для него, невероятно важны и в самых разных смыслах, но они — не всё, что у него есть. Он не сломается и не оступится только потому, что может потерять и то, и другое — ведь Хайзаки Шого больше, чем просто сноска в чьей-то биографии. Он испытывает внезапное желание погрузиться в эти заботу и комфорт, активно искать плечо, на которое можно опереться хоть раз в жизни, найти кого-то, кто заставит его страхи утихнуть хотя бы на ночь. …При этом он не может объяснить ничего из этого своей семье, а они, взглянув на него, сразу поймут, что что-то не так. Сейчас они стали ещё лучше улавливать его настроение (или он стал ещё хуже его скрывать). Он не хочет лгать им, и хотя они не станут настаивать, он тоже не хочет отступать или оставлять их в неведении. Этого с него более чем достаточно. Остается только позвонить или написать кому-то, кто поймет, что ему нужен комфорт, но не спросит об этом, и Шого не будет чувствовать себя обязанным рассказать ему об этом. Это… очень короткий список. Большинство людей в нем сейчас вместе, и он не может связаться с ними по той же причине, что и раньше. Он не хочет обрушивать на свою голову мощь пяти обеспокоенных и растерянных подростков, как бы ему ни было приятно это чувство. Кагами уже наверняка спит, и Шого не хочет его будить. Он и так слишком много на него полагается. Остается только… Прежде чем мужество покинет его, он берет телефон, прокручивает имя в контактах и нажимает кнопку вызова. Он с тревогой ждет, пока телефон зазвонит, раз, два, три. — Алло? Он с облегчением выдыхает. — Огивара. Это я, Хайзаки. Солнечный смех. — Я знаю. Мы обменялись номерами, помнишь? Что такое? Здесь Шого замолкает, не зная, что сказать. Он не думал настолько далеко. — Эм, я тебя беспокою? — Он спрашивает, внезапно забеспокоившись, что это так и что он ошибся с выбором, обращаясь за помощью. Огивара легко развеивает эти опасения. — Неа! Я только зашёл домой. Я вышел с несколькими сокомандниками на последнюю прогулку перед окончанием перерыва. Как раз думал, чем бы заняться, поскольку ещё рано ложиться спать. Ты вроде как спас меня! Как ни странно, его голос звучит искренне, а не как будто он просто любезничает. Ого. Огивара вывернул всё так, что кажется, будто Шого сделал ему одолжение, неожиданно позвонив — как будто он это и имел в виду. Он смеется — впервые с тех пор, как он увидел эту чертову команду мечты в кафе и почувствовал, что его мир раскололся прямо посередине. — Так зачем ты мне позвонил? Не то чтобы я против! Момои-чан говорит, чтбездомная бродячий кот, и мне нужно пообщаться с тобой несколько раз, чтобы ты ко мне потеплел. Но ты сам мне позвонил! Ха, похоже, теперь я тебе нравлюсь, да? В его голосе отчетливо слышится поддразнивание, но оно не мудацкое, как было бы у Рёты, как будто он смеется над ним. Скорее, он позволяет Шого принять участие в шутке, даже будучи объектом этого поддразнивания. Это странно освежает и… как раз то, что ему сейчас нужно. Он не думает, что сможет вынести исключение, даже такое незначительное, с тем, что он сейчас чувствует. Его губы подергиваются, он закатывает глаза. — Стал бы я звонить тебе, если бы ты мне не нравился? — Он говорит, потому что честность — это всё, на что он сейчас способен. — Да! Я увижу Дере-дере! — Огивара визжит от восторга. — Кто, черт возьми, будет с тобой любезничать?! — Ладно, возможно, в нем есть и доля негодования. Раздается солнечный смех, сметая подкрадывающуюся грусть и страх, и губы Шого наконец-то беспомощно кривятся без его разрешения. — Засранец. — Прости, я не смог удержаться. Куроко сказал, что тебя весело дразнить, вот я и не удержался, — он говорит, на самом деле искренне извиняясь, в отличие от остальных придурковатых друзей Шого. — Тч. Ну и ладно. — Надо было догадаться. Тецуя тихий и хорошо умеет притворяться вежливым, поэтому люди не догадываются, что он такой же сплетник, как Рёта или Сацуки. — Он маленький паршивец. — Он рад, что у него есть друзья, о которых он может поговорить, — Огивара легко парирует. — Ты часто появляешься. Он доволен, но смущен — ведь он уже говорил что-то подобное, не так ли? — Шого ищет, о чем бы ещё поговорить. — Так что же ты и твои товарищи по команде сделали? — Ну, Фукума — наш центровой — услышал об совином кафе в торговом центре и решил, что должен сходить туда хоть раз до конца каникул. Ни одна девушка не захотела пойти с ним, поэтому он пригласил всю команду и угостил всех, кто пошел. Это было очень круто. Ну, пока он не приударил за официанткой… Как и ожидалось, Огивара соглашается на смену темы. Так странно, что его не осуждают и не подталкивают к разговору, и он это ценит. Он ценит Огивару и на мгновение задумывается, почему, черт возьми, он не мог встретить его раньше или вообще не встретил в прошлый раз. Может, это ничего бы не изменило, а может, и изменило бы. Наверное, он никогда этого не узнает. Он избавляется от меланхоличных мыслей и внимательно слушает. Слушая, как Огивара увлеченно описывает свои выходки и его команды, и время от времени вклиниваясь в разговор, Шого медленно, постепенно расслабляется, пока не начинает откровенно хохотать над тем, какие глупости вытворяет команда Мейко. — Без шуток? — Да, половине команды пришлось сбрить левую бровь в наказание. Капитан чуть не заставил их сбрить и правую бровь, но наш вице-капитан отговорил его. Он сказал, что ходить с одной сбритой бровью гораздо хуже, чем с обеими. И он был прав. Даже сейчас, когда они отросли, они выглядят по-другому. — Хотел бы я это увидеть, — он говорит и ухмыляется, представляя себе это. Затем он заменяет изображение на своих товарищей по команде и снова разражается хохотом. — У меня нет фотографий, — Огивара говорит ему с сожалением. Затем он снова смеется. — С тех пор они не пытались разыгрывать капитана. Они все слишком напуганы. — Я их не виню. Но они легко отделались. Мой капитан сбрил бы мне брови и надрал бы задницу. Никакой пощады. — Ниджимура-сан страшный, правда? Куроко говорит, что он очень мягкотелый, но у Куроко также стальные нервы, так что… — Он оставляет всё как есть, вероятно, пожимая плечами. — Очень мягкотелый? — Шого повторяет слишком громко, ужасаясь, обижаясь и немного злясь, воспоминания и последующие чувства из той, другой жизни, слишком близко к поверхности. Скажите это его многочисленным синякам от избиения до полусмерти! Вот это нежная забота! Если Ниджимура мягкотелый, то Шого, должно быть, в прямом смысле слова плюшевый медведь! Что за черт! Он решительно не думает о том времени, когда Ниджимура показывал, что ему не всё равно или что он не полный кретин. Всё равно это не считается! Мягкотелый, ха! — Я знаю, что Куроко — твой друг детства, и ты уже должен знать об этом лучше меня. Но не слушай ни слова из того, что он говорит. Он садист и патологический лжец. Он не знает ни вины, ни угрызений совести за свою чудовищную ложь, — он серьезно советует, опасаясь, что единственный известный ему мягкотелый человек будет испорчен Тецуей, который за несколько месяцев успел повзрослеть и перестал быть тем милым мальчиком, которого Огивара когда-то знал. Огивара весело говорит: — Он не может быть таким плохим. — Он такой, — Шого настаивает, чувствуя, что обладает уникальной квалификацией, чтобы высказать свое мнение по этому вопросу. У него есть воспоминания о двух жизнях, чтобы поддержать его здесь. — Ладно, но Куроко также сказал мне, что вы должны были встретиться сегодня в каком-то кафе, чтобы помочь Ниджимуре-сану кое с чем, — он возражает так естественно и бесстрастно, что Шого требуется несколько мгновений, чтобы осознать сказанное. — И тем не менее, ты тусуешься со мной. Не то чтобы я был против телефонного общения, но это немного подозрительно. Его юмор внезапно испаряется, вытесняемый холодным ужасом, от которого желудок опускается к пальцам ног. — …Откуда ты это знаешь? — спрашивает он. — Он только что пытался позвонить мне, но я сказал ему, что мы разговариваем, а он сказал мне, что вы должны были встретиться, но ты так и не пришёл. А теперь ты никому не отвечаешь. Конечно. Его друзья никогда не могут оставить всё в покое. И, черт возьми, но сейчас он раздражен, хотя всего год назад он бы убил за то, чтобы кто-то так заботился о нем. Чтобы потрудился узнать, всё ли с ним в порядке, даже когда он выкидывает такие трюки, как исчезновение на целый день. Ужас мешает оценить чувства, но он так устал злиться и так чертовски устал чувствовать себя виноватым за то, что постоянно всё портит и приводит к неудачам. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как он прибыл сюда? А того, через что ему пришлось пройти, во что он втянул своих друзей, хватило бы на сезон-другой гребаной дрянной мыльной оперы. Он во всем виноват, даже когда это не так. Он не может реагировать на вещи как нормальный человек, нет. Он должен паниковать, он должен реагировать слишком остро, он должен прислушиваться к инстинкту, который говорит «беги, прячься и выживи», даже когда здравый смысл подсказывает ему, что на самом деле всё не так уж плохо, и если избегать этого, то будет только хуже. Он такой пройдоха, и, может быть, его друзья не устали от него и его дерьма, но он точно устал. Его тошнит от всего. Его тошнит от того, что он сбегает из-за глупой, старой хуйни, вроде… Эта картинка, эта мирная сцена, где они все собрались вместе, а Шого в комнате — но между ними могла быть целая гребаная вселенная, и, возможно, настоящая причина его бегства в том, что он знал, что не сможет переступить через эту великую пропасть, потому что знал, что там нет места для него, гребаный космос не позволит ему этого… «Не то чтобы серый был цветом гребаной радуги». Всё это слишком, слишком рано, и, черт возьми, как бы ему хотелось сбежать в то самое оцепенелое, зомбированное состояние, в котором он был потрясен ранее, где эмоции не могли его затронуть, и всё не казалось таким чертовски напряженным и… И может он хоть на секунду заткнуться, черт! Он быстро моргает, глядя в потолок, и отмечает, что его дыхание участилось, но ещё не перешло в задыхание. Простыни зажаты в правой руке, а телефон по-прежнему находится в левой, прижатый к уху. Выдернутая из кружащихся мыслей, усталость давит на него настойчиво, жадно, неотвратимо. Солнце превратилось в газовый шар, Земля, возможно, взорвется в течение ста лет, а Хайзаки Шого работает на пределе возможностей. Он чувствует тяжесть в конечностях, боль до самой глубины души, борьбу за то, чтобы сделать ещё один вдох, и ещё один, фундаментальный биологический процесс, сведенный к такой же побудительной работе, как вынос мусора. Он… устал. Вот и всё. Он больше не хочет бодрствовать. Он не хочет больше думать. Может быть, сон принесет ему успокоение. Может быть, утром всё будет не так мрачно. Он может только надеяться. Он уже собирается повесить трубку — ничего не сказав, потому что ему стало глупо обидно, что Огивара разрушил то хорошее, что у них тут было; он думал, что они оба молча договорились не поднимать важные темы, ну и черт с ними, — когда Огивара снова говорит: — Я сказал им, что ты в порядке, но ты вернёшься к ним завтра, когда подзарядишься на сто процентов. Мне показалось, что они ничем не помогут, и я решил заставить их немного отступить, — его голос всё ещё такой солнечный, такой теплый, но теперь в нем появилось и понимание, как будто он понимает, когда никак не может знать о том багаже, который лежит между ним и ними. — …спасибо, — говорит Шого. — Неа, всё пучком. Иногда нужно пространство даже от своих друзей. И если ты не против моего предположения, иногда проблема заключается в друзьях, и проще поговорить с кем-то, кто отделен от всего остального. — …да, — он вздыхает, не в настроении беспокоиться о том, что он мог знать или догадываться. Всё равно это очевидно. Шого знает, что он не очень-то деликатен. Огивара хмыкает, издав задумчивый звук. — Ну что ж, похоже, ты вот-вот потеряешь сознание, приятель, так что я тебя отпускаю. С облегчением Шого открывает рот, чтобы поблагодарить его, но Огивара продолжает: — Но если тебе понадобится помощь или что-то ещё, просто дай мне знать, хорошо? Я не буду задавать вопросов или осуждать тебя. Просто предлагаю свою полную поддержку. Без всяких обязательств! Невольно тронутый, Шого отвечает: — …Да? — Да! — …Даже если я захочу использовать тебя, чтобы избежать своих друзей? — он неуверенно спрашивает. Конечно же, поскольку он, судя по всему, святой, Огивара без колебаний соглашается. — Даже тогда! Хотя я не думаю, что ты будешь «использовать» меня. Просто потусуешься со мной, что было бы здорово, потому что я уверен, что это было бы чертовски весело, чувак. Я слышал всё о захватывающих эскападах отряда, и я хочу участвовать! Ладно, так… Он. Тронут. По-настоящему. И даже не ворчливо. Он бы, наверное, прослезился, если бы не чувствовал себя высохшим, как туша, оставленная на несколько часов пропекаться на солнце. Ааа, Боже, Шого, твоя жизнь чертовски печальна. У тебя есть друзья, которые норовят опекать тебя, как только почувствуют, что что-то не так, и друг друга, который полностью готов помочь тебе избежать их, пока ты этого хочешь. Дай мне сыграть на самой маленькой в мире скрипке, ты, чертов тупица. Он выдыхает рваный смешок и практически шепчет: — Спасибо. — Без проблем. Для этого и нужны друзья, — он говорит, так чертовски искренне. — Теперь о тех туманных планах… Отказавшись от намерения повесить трубку, Шого проводит следующий час, слушая, как Огивара планирует их Брокацию, перечисляя столько мест и вещей, которые он хочет посетить, что они не смогут завершить их за один день, но это звучит так чертовски возбуждающе, что Шого не может заставить себя протестовать. Он даже начинает называть это миссией, где цель — «повеселиться с моим Брозаки, не впуская Куроко в эту схему». Да, Куроко, как ни странно, всё знает, и да, Огивара хреново умеет скрывать планы от него, но давай, Хайзаки, он может это сделать, если это ради такого великого братства!!!» Шого засыпает под его бормотание, голос успокаивает и согревает, как солнечный лучик в темной и холодной комнате.