Предел

С ночного неба срывались капли дождя, били по крыше машины, оставляя рваные косые линии-штрихи на стекле. Я смотрела на слабый огонёк в фитиле фонаря — его держал человек, стоявший под навесом на крыльце, укрываясь от дождя. Меня привезли в деревню ночью. Роф зашёл в комнату и коротко сказал, что нужно срочно выходить. Я не сопротивлялась. Меня с ребёнком тихо провели по чёрной лестнице и вывели из здания. Я бросила последний взгляд на окна, надеясь увидеть там его. Но чёрные стёкла в чёрной ночи не отражали ничего. Больше я не смотрела. Очертания деревни под проливным дождём смазывались, словно тёмно-серая, мутная акварель на мокрой бумаге, но мне и не было интересно. Внутри меня была пустота. — Поживёшь пока здесь, — голос Рофа слышится как-будто издалека. — Деревня безопасная. Население сто тридцать человек. Тебе с ребёнком выделят отдельную комнату в общежитии. За главного здесь Баркас. Утром он даст тебе работу. Из рации у Рофа послышалось шипение, а потом тот самый голос сказал: — Приём. Мужчина взял рацию в руки, нажал кнопку и коротко ответил: — Приём. — Ты довёз её? Доложи, — в голосе Джоэла слышалось нетерпение. — Да. Всё в порядке, — ответил Роф, бросив на меня короткий взгляд с переднего сиденья. — Отбой. Рация замолкла. В салоне повисло напряжение. Дворники лениво скребли по лобовому стеклу, оставляя неровные полосы в потоках дождя. И мне так не хотелось дотрагиваться до ручки двери и выходить из машины. Это ощущалось настоящим концом. Роф выглядел огромным, опасным — первоклассный убийца. Но в его глазах читалась расчётливая, холодная умная сила. Я знала: Джоэл никогда бы не доверил ему руководство целым штатом без причины. И сейчас Роф хотел, чтобы я вышла. Моё присутствие его тяготило. Но он не торопил меня, не выгонял. Сохранял уважение. Мы оба молчали. Потом я начала говорить для себя, не для него: — Скоро мне должно исполниться двадцать три года. Много это или мало для павшего мира, где люди умирают пачками или вовсе не рождаются? Я не знаю. Пожалуй, много. За свою жизнь я испытала всё самое страшное, многие грани боли… Я поцеловала тёплый лобик сына, мирно спящего у меня на руках. — Смерть родных и друзей — убитых у меня на глазах, предательство отца — дважды, болезнь, похищение, избиения, унижения, моральное насилие, голод, холод, я не раз была на волосок от смерти, как и мой ребёнок до его рождения и после. Пытки — меня ломали. Принуждение к предательству. Изоляция — месяцы одиночества, когда некому было даже сказать, что я ещё жива. И снова — крах каждой надежды. — Но была ещё одна грань боли, не менее мучительная, чем всё остальное… Она била нещадно — стать никем для того, кто когда-то говорил тебе о любви, стать никем для своего мужа, для отца своего ребенка — закончила я уже мысленно. — Роф, я сказала ему уже всё, что могла. Но есть две вещи, очень важные, которые он так и не услышал. И они не касаются наших отношений — здесь уже всё ясно, — огонёк в фонарике всё так же мигал, человек на ступеньках всё так же ждал. — Это касается моего отца и сына. Я не собираюсь оскорблять Джоэла — я никогда этого не делала. И не буду злить его намеренно. Я знаю, я не могу ни приказывать тебе, ни просить... Роф повернул голову в пол-оборота. Всё это время он слушал внимательно. Ни раздражения, ни усталости в нём не было. Только сдержанная концентрация. Его профиль — резкий, сильный. Чуть седоватая, аккуратно уложенная, длинная борода. Руки в чёрных перчатках спокойно лежали на руле. — Но... я хочу сказать ему кое-что ещё. Последнее. Пожалуйста. Оставайся в машине. Не выходи, если хочешь. Если что — вырвешь у меня рацию в любую секунду. Просто... дай мне возможность сказать ему финальное слово. Не ради прощания. У нас оно уже было. — Приём, — коротко вызвал Роф в рацию. — Спасибо тебе... — шепнула я. Не знаю, почему он согласился. Но он делал это для меня. Удивительный человек. — Приём. Я здесь, — тут же отозвался голос. Роф обернулся ко мне: — Знаешь, как пользоваться? — Он показал. — Зажимаешь эту кнопку — говоришь. Сказала — сразу отпускаешь. Иначе его не услышишь. Без зажатой кнопки он тебя не слышит. — Роф, твою мать, говори! Не молчи! Что-то случилось?! — голос Джоэла очень тревожный. — Я выйду покурить, — сказал Роф, передавая мне рацию. И вышел под дождь, направляясь к крыльцу, где тускло дрожал огонёк. Я нажала на кнопку. — Джоэл, это Селена. Отпустила. С той стороны шипение. Но я знаю — он слышал. Несколько секунд прошли. Он не ответил. Палец на кнопке. — Если когда-нибудь Томми захочет узнать где я, не препятствуй этому. Скажи ему. Ты лишил меня себя. Но не лишай меня отца. Это будет слишком жестоко, даже для тебя. Только треск рации в ответ, и за ним — напряжённое молчание. — Я так хотела возненавидеть тебя за то, что ты не понял, не почувствовал, не увидел… но не смогла. Я люблю тебя и это будет моим наказанием. А твоё — будет куда больнее. И знаешь... ты ведь ни разу не спросил, как зовут сына. Его зовут в честь его отца — Джоэл. Чем дальше ты будешь от нас, тем лучше. Никогда больше не появляйся в нашей жизни. Отбой. Я не ждала, что сквозь шипение покажется его голос. Я положила рацию на переднее сиденье и вышла с ребёнком под дождь, к огоньку.

***

Стебли кукурузы резали руки. Пот стекал по спине, собираясь в липкие дорожки под сарафаном. Волосы были убраны в тугой пучок и спрятаны под косынку. Я собирала початки в корзину, работая быстро, чтобы не думать. От высоких стеблей падала тень, но лицо всё равно обжигало солнце — тень была зыбкой, почти бесполезной. Сын лежал у меня на груди. Я сделала из плотной ткани сумку — нечто вроде старого кенгуру — и носила его всегда с собой. Я работала молча, иногда тихо напевала ему песни. Но от этих песен становилось так грустно, что хотелось плакать. Поэтому пела ему только в комнате или у озера — там, где не было лишних глаз. Сквозь высокие стебли кукурузы показалось загорелое лицо парня. В общей массе я не помнила, кого как зовут — не из пренебрежения, а потому что мне было всё равно. Весь мой мир был мой сын. — А правда, что тебя тогда на джипе привезли? — спросил парень с явным интересом в живых глазах. — С тобой ещё был бородатый мужик. Он ведь из военных… Я ничего не ответила. Продолжала работать. — Пыф! Королева нашлась, — донесся голос из-за соседних стеблей. Это была Лесли. Её имя я запомнила, потому что именно она выдавала нам работу и с невероятной дотошностью проверяла, как мы её выполнили. — С кукурузой на сегодня всё, — она смерила мою корзину прищуром. Чуть седоватые волосы были уложены в тугую косу, обмотанную вокруг головы. — Отнеси корзину и иди мыть овощи. Она бы с радостью до меня докопалась, да только не к чему. Я работала. Не из-за страха получить наказание или выговор от главы деревни — страх во мне умер давно. Я работала потому, что теперь жила ради сына. Я молча подняла тяжёлую корзину, прижала её к боку и пошла по протоптанной тропинке через поле кукурузы к деревне. Маленькие домики можно было бы даже назвать милыми. Люди сновали туда-сюда, каждый был занят своим делом. Я выгрузила кукурузу на кухне — для заготовок на следующий год — и направилась к озеру, где на берегу, в специальном месте, похожем на беседку, уже лежали два мешка овощей. Первым делом я обмыла ноги в прохладной воде. Они гудели после многих часов стояния. Вода снимала напряжение и приятно холодила кожу. Быстро помыла ребёнка, сменила тряпочку под ним. Чистую всегда носила с собой — в карманах или в сумке. Я любила эти моменты у озера. Вода, сын… И чудесный запах прелой воды, тонкая сладость шиповника и горькая свежесть осоки. — Что, прохлаждаемся? — донеслось сверху. На пригорке стояла Лесли, уперев руки в бока. Местное гестапо. — Это вам, дамочка, не курорт. Быстро за работу. Потом полы в столовой помоешь. Я кивнула и принялась за мытьё овощей. Она постояла надо мной какое-то время, словно проверяя, не посмею ли ослушаться, потом ушла. Она тоже много работала. Занималась скотом.

***

И так проходили дни. Я их не считала и ничего не ждала. Деревня Блю Лэйк действительно казалась безопасной. Она пряталась в горах, в глуши, за крепким забором. Даже свои "военные" здесь были — мужчины, которые дежурили на вышках и смотрели по сторонам во все глаза. У каждого было своё дело. Я, как и большинство, работала в поле. А ещё — посменно убирала: мыла полы в столовой и два общественных туалета. Меня поставили на это сразу по прибытии. Баркас сказал: — Все новенькие через это проходят. Не вздумай нос задирать. Ты — как все. Я спокойно взяла ведро, швабру и вымыла загаженную уборную, в которой они жили всё это время. Потому что убирать грязь — не стыдно, стыдно жить в грязи *.

***

В столовой, после ужина, когда все разошлись, я мыла посуду, щёткой терла пригоревшую кашу со дна кастрюли. Рядом щебетали девушки — те, что сегодня тоже дежурили со мной. Раньше они пытались со мной подружиться, но, видя моё равнодушие, быстро оставили эти попытки. Баркас зашёл в столовую, окинул взглядом посуду, полы, столы. На этот раз он выглядел довольным. Хотя обычно всегда орал и жаловался. Однажды даже запустил в меня куском мыла за то, что, по его мнению, я слишком щедро его расходовала. — Экономнее надо! Поняла?! — тогда орал он. — Из каких таких графств ты к нам прибыла, что не знаешь, что мыло у нас — пиздец какая роскошь! Мы тебе не буржуи! Запаса промышленной щёлочи у нас нет! Топим сало, которое могли бы сами съесть, детей накормить. А мы из него мыло делаем. А потом щёлочь природную вымачиваем неделями. А она что? Льёт, как барыня! — Он почти брызгал слюной. — Надо щёткой тереть усерднее, а не мылить. Работать надо, а не жалеть свои нежные ручки! Что смотришь? Заплачь ещё мне тут! Мыло подбери! Немедленно! С тех пор я была экономнее. Но это не спасло от боли. Щёлочь разъедала кожу. Щётка сдирала её до волдырей и кровавых мозолей. Для Джоэла я соорудила что-то вроде люльки: взяла старый ящик из курятника, вычистила его в озере, набила свежей соломой — и он лежал там, глядя на меня своими круглыми глазами. Следил, как я работаю, угукал, брыкал ножками. Я бросала на него взгляды и подмигивала ему. Двумя пальцами я подцепила пузырьки с края таза и сдула их. Он ловил их пальчиками и смеялся, а у меня от его беззубой улыбки и этих звуков всё внутри сжималось. Любовь к своему ребёнку — чувство, которое не поддаётся никакому описанию.

***

Баркас вошёл в мою комнату без стука — на правах хозяина. Окинул взглядом серые деревянные стены, на лице его скользнула какая-то взволнованная озабоченность. — Я тут это… тебе кое-что принёс, — сказал он. В руках у него был маленький прозрачный пакетик с засушенными травами. — У тебя, что ли, бессонница? — спросил он. — А чего молчала? Я не стала спрашивать, откуда он об этом знает. Это было странно. Никто не мог знать. Я жила в своей каморке одна. — Потому что это мелкая проблема, — спокойно ответила я. — Я не болею и не умираю. Просто плохо сплю. Я посчитала это неважным. Он положил пакетик на стол и странно на меня посмотрел. — Это специальный чай. Успокаивает хорошо. Я сам одно время пил. Раньше бы принёс, да трав не было. Пацаны в лес сгоняли, вместе с Лесли, набрали, что нужно. Пей и полегчает. — Благодарю, — неуверенно сказала я, запнувшись. — Чем я это заслужила? Баркас почесал затылок под чёрной шевелюрой и отвёл мутный взгляд в сторону. — Тебе же здесь нормально? Ну никто не достаёт же? — Да. Всё нормально. — Ну и хорошо, — буркнул он и поспешил выйти. В ту ночь, выпив травяной настой, я впервые за долгое время уснула спокойно. Из приоткрытого окна тянуло запахом прелой воды, тонкой сладостью шиповника и горькой свежестью осоки. _____________________________ * Цитата из замечательной книги Ольги Сергеевны Муравьевой "Как воспитывали русского дворянина". "В конце 1940-х годов на одной из постоянных баз геологических экспедиций был исключительно грязный общественный туалет. Но, разумеется, не это, привычное для всех, обстоятельство привлекало всеобщее внимание, а то, что на базу в составе одной из экспедиций, должен был приехать потомок древнего княжеского рода. "Мы то, ладно, потерпим, — шутили геологи, — но что будет делать Его светлось?" "Его светлость", приехав, сделал то, что многих обескуражило: спокойно взял ведро с водой, швабру и аккуратно вымыл загаженную уборную... Это и был поступок истинного аристократа, твердо знающего, что убирать грязь — не стыдно, стыдно жить в грязи."