Ты — мой самый глубокий шрам

Nirvana — Heart-Shaped Box

      Если только я понятие имела о том, что меня ожидает — я бы сто раз обдумала: а стоило ли вообще говорить Мими о произошедшем, если демоница толком не может определиться в своих чувствах. Один день — Мими самодостаточная дива, которой никто не может служить примером, лишь она сама. Ее мнение — закон, а все остальные — падальщики, и, кажется, это безумно эгоистичная черта, выращенная самим Мамоном. Второй день — мольба о прощении, нет запретов на собственную жизнь; она более не имеет права контролировать все вокруг, машет тебе белым флагом, заставляя снова довериться ей. Мими — моя первая попытка обзавестись настоящей подругой, и я в действительности люблю ее: такую грубую, но безотказно заботливую. Такую высокомерную, но, параллельно, самой доброй натуры. И я не хотела вовсе ранить ее чувства рассказом о Люцифере, но зачем мне это притворство, когда я считаю ее за одну из самых близких мне по духу. — Хватит меня игнорировать! — демонстративно швыряю тетрадь на тумбу, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание демоницы. — Как ребенок ведешь себя… — И вот ты опять поднимаешь на меня голос, — хрипит недовольно, лицом отвернута от меня, а в руках — недочитанный роман Ремарка. — Так ты меня даже слышать не хочешь, — следом молчу, когда замечаю медленную жестикуляцию Ади, сидевшего с нами в комнате. И он знает, что это всего лишь провокации демоницы, не более, и она сама остынет, когда придет время. Но как низко я еще должна пасть, если не люблю замалчивать — несущие за собой беды — проблемы. Делаю глубокий вдох, пытаюсь сдержаться, лишь бы не закричать — здесь нельзя давать волю эмоциям. Стискиваю зубы, и, наверное, моя агрессия скоро выплеснется наружу окончательно.       Вспыльчивость досталась мне от дерзкой, самоуверенной не по годам Ребекки. Чуть слово — ты покойник. Мама всегда хотела быть для меня горой; каменистой стеной, давая тотальную защиту — купол от излишних бед. И без того наша жизнь была ничуть не сладкой, скорее, от горечи можно было давиться; но ее любовь — мой щит и уверенность в завтрашнем дне. Ребекка не боялась опасности, она ее предвидела и всеми способами огораживала меня от злобного, черствого мира. Живя в яме из бедности, я не замечала нюансов, даже когда училась в дошкольной группе и надо мной издевались дети за отсутствие хорошего портфеля. Мои тетради были почти каждый день разорваны, рюкзачок валялся в грязи больше, чем я сама; а стоило меня все-таки лишний раз толкнуть — колготки дрались, и маме приходилось их штопать. Однажды, мне порвали новую школьную форму: Билли смог скопить мне на новую одежду, лишь бы дочь не выглядела, словно ободранец. Не прошло и часа, как юбка разошлась по швам, а белая рубашечка пропиталась землей из горшка с фикусом. И я не знаю, чем насолила тому самому мальчику, но он, без каких-либо раздумий, размазал комок земли мне прям по спине, а остатки — закинул за шиворот. Я просидела в группе до конца всех занятий. Молча. Слезам не давала волю, ведь я — не слабая, в отличие от них, тупого стада баранов. Только выйдя за территорию, я смогла расплакаться, но не от жалости к себе, а к деньгам, которые отец так тяжко зарабатывал. И в столь юном возрасте, у меня уже имелась четкая мораль, ведь моя мать этого и добивалась; она хотела сделать из меня, в первую очередь — человека, который никогда не прогнется под систему людских ценностей. И у Ребекки получилось это сделать довольно быстро: уже к пяти годам я четко осознавала — кто тварь дрожащая, а кто право имеет. Придя домой, родители были в ужасе от моего внешнего вида, но на расспросы я ответа не давала. Молчание — смирение, но жалеть себя нельзя. Ребекка, конечно же, все понимала. Трудно не догадаться, почему твой ребенок, после дошкольных занятий, выглядит хуже навозной кобылы, так еще избитый и заплаканный. Мама приготовила яблочную шарлотку, при этом заставила меня сидеть весь процесс готовки вместе с ней: помню, по моим детским меркам, она подсыпала лошадиную дозу слабительного в тесто. После, самостоятельно отнесла в школу, под предлогом, что хочет угостить всех моих новых «друзей» в классе — ведь как-то чуждо, новенькие, да познакомиться так и не успели. Стационарный телефон разрывался в звонках разгневанных родителей, когда их чада, по неопределенной причине, слегли с больными желудками прямо после трапезы с этой великолепной шарлоткой. И, конечно же, нам пришлось покинуть город, но оно было к лучшему — ведь Билли предложили новую должность в Бостоне. — Слышишь, Виктория, никогда не позволяй им быть сильнее тебя, — Ребекка сидит на переднем кресле отцовского седана, пока мы держим курс в новую, счастливую жизнь. — Иначе они сожрут тебя с потрохами, и глазом моргнуть не успеешь, — а через год, она умерла.       Кажется, я готова забрать свои слова обратно и даже поклясться, что сейчас придушу ее за истерию, которую Мими так любит закатывать. Вся жизнь — драма, и все должны быть актерами в это дебильном шоу, которое спродюсировала демоница. И напрямую сказать мне причину не может; и сама уже путается в показаниях: Люцифер — не ее родственная душа, не так ли, и ревновать его нет смысла. Особенно — ко мне, к обычной непризнанной, которой признание никогда сын Сатаны не выдаст, хоть убей. — Мне наплевать, — она снова провоцирует, и этот сюр вызывает у меня дерганье глаза. От абсурдности ситуации рычу на всю комнату, и, кажется, я все-таки взорвалась. Скорее, уже готова переселиться в изоляторную камеру, лишь бы не сжечь все дотла в этой блядской комнате. Я в бешенстве, и об этом знает уже весь этаж. — Ты ревнуешь? — смешок непроизвольно исходит из меня, а Мими в ступоре стоит, пялится так, будто ее рассекретили. — Нет, ты ревнуешь! Причем до такой степени, что готова меня сожрать с потрохами, лишь бы снова не увидеть рядом с ним, — закрываю лицо ладонями в попытках прекратить диалог. Это уже близкая мечта — покинуть комнату к чертям собачьим, и оставить эту дуру со своими мыслями «один на один». — Извини, что увидела лишнее в твоих воспоминаниях этих… — дьяволица вскидывает руки кверху, а после тычет пальцем бесцеремонно. — Дебильных, слащавых! Скажи, понравилось с ним время проводить? Ты плюешь на мои чувства, — скалюсь от ее глупых обвинений, ведь она прекрасно понимает, что сейчас абсолютно неправа. — Девочки, прекратите… Вспомните, кто мы есть, — Сэми, сложа ладони воедино, стучит себе по переносице, чуть покачивается, нервничает. Пытается разрулить ситуацию, но становится только хуже, и Мими и его стороной не обходит. — Да ты вообще не лезь не в свое дело! Я посмотрю на тебя, Сэми, — кривляется в издевке, у нее внутри — несносный шторм из безумия. — Когда Вики и тебя предаст. — Что ты несешь? — вырвалось у меня. — Ты прекрасно понимаешь, что мне никто неинтересен, — но в ответ лишь слышу смех: до жути противный, с издевкой. — Ты права, Вики. Тебе никто не важен, на тебя просто кто-то обратил внимание, — мои глаза сужаются, когда я осознаю, к чему она клонит. — Ты не можешь любить со своей проблемной башкой. Читает меня полностью, но как будто поверхностно, без лишнего интереса. Пробивает током фраза, которая наполовину правдива, но и сути в ней никакой не имеется. И если бы Мими знала правду — она бы не осудила, но моя злость сейчас — превыше всего: она не хотела бы меня унизить, если бы правда моя была открытой. — Хорошо, — невольно соглашаюсь с едкой фразой Мими. — Прости, что подвела твои чувства, — казалось, это звучало без упрека, лишь бы угомонить пыл демоницы, которая дальше своей правды ничего видеть не собирается. Ади пытается перекрыть мне выход из комнаты, но я толкаю его плечом — так как слов более не нахожу — и выметаюсь прочь из этого цирка; и это — даже не шоу, это чертово шапито, устроенное самой Мими. Выслушает меня позже, я это знаю, но сколько мне еще терпеть нападки дьяволицы — остается только гадать. До безумия осточертел тот факт, что каждый первый намеревается залезть мне в голову, бесцеремонно разворошив все в памяти. Личное — становится какой-то анкетой для знакомств, и скрыться не получается. Разыскать Дино, в этот раз, задача была не из легких: то ли я на стрессе не могла учуять его энергию, то ли слишком слаба и могу потерять человека за пару дней разлуки, но знала лишь одно — если ангел утерян в стенах школы, значит, он точно находится в саду, прячется, наверное, от лишних глаз. Впопыхах, я и не заметила, как носом ударилась в мускулинную спину какого-то… Демона? По инерции, ну, или в оправдание своей неуклюжести, я плюхнулась на кафельный пол, отбивая себе весь копчик. Парень лишь встрепенулся, его бордовые массивные крылья распрямились; и он уже подает мне руку, — хоть уважение в нем присутствует к таким, как я, — а после, озадачено смотрит на мой взъерошенный вид. — Извини, я не хотел, — кажется, он действительно переживает, хотя ничего страшного толком не произошло. Я впервые вижу незнакомого мне демона: волосы — черные, как смоль; глаза — идентичны по цвету, но в них есть своя глубина. Нос острый, губы домиком, он весь какой-то угловатый, несмотря на его вытянутый овал лица. — Нет, это ты извини, совсем не смотрю по сторонам, — чуть смущаюсь, и мне кажется, что его энергетика с кем-то схожа — я как будто знаю этого парня. Но кто же он такой? Времени нет спрашивать, да и сам демон, по всей видимости, куда-то направляется. Нахожу ангела, сидящего в беседке у статуи Немезиды. Дино выглядит куда более приветливо, чем в последний раз, но, кажется, меня совсем не ждет. Тихо подкрадываюсь к нему — на цыпочках — и он вообще не слышит меня; замечаю, что он медитирует, но в довольно необычном формате, нетипичном для земных людей. Ангел даже руки не держит в стойке для релаксации, от него лишь импульсы исходят, которые даже мой неугомонный пыл после ссоры утихомирили. — Бу! Парень дергается от неожиданности, у него из рук выпадает аметист, а он снова закрывает глаза и трет их пальцами. Понимаю, что делать так не стоило, и, кажется, вместо совета я сейчас получу нагоняй. — Вики… Черт, — ангел впервые злится, но быстро приводит себя в чувства, а после, продолжает. — Не делай так больше. Особенно, когда я в трансе, — игриво закусываю губу, и, как будто, извиняться не хочу, так как дожидаться Дино более не надо из этих его медитаций. — Научи блокировать мысли, — требовательно говорю, а потом понимаю, что уже слишком борщу со своей наглостью за день. Добавляю следом. — Пожалуйста… — Зачем тебе? — все еще потирает глаза от пережитого испуга. — Какой глупый вопрос, Ди-но, — кажется, сейчас он словил до одури знакомое дежавю, но я резко себя возвращаю в норму. Сама не понимаю, как заговорила интонацией своего недруга, но быстро перевожу тему обратно. — Ну, хочешь, я у тебя покопошусь в воспоминаниях… — Все, я понял, — издает легкий смешок, а после смотрит прямо в очи — и уже, наверное бы, смог найти ответ на свой вопрос в голове, но границы не переступает. — И чему же ты именно хочешь научиться? — уже сверлю его взглядом, тот чуть мнется; сегодня на диалог меня не вывести — я сегодня с «приветом». Дино переваливает ногу на другую сторону скамейки, корпусом поворачиваясь полностью ко мне. Кладет руки на свои ляжки, чуть трет ладони от волнения, а после снова глядит в мои глаза, в которых скоплено и ожидание, и детский восторг, и одновременно со всем — сильная злость на подругу, с которой мы успели поскандалить. Ловит меня на мысли, которая мчалась где-то рядом с последним воспоминанием — взгляд Дино отстранен, несколько напуган. Понимаю, что ангел случайно прочел меня, но ругаться не собираюсь, — одно интересует: что конкретно его выбило из колеи? Чуть машет головой, одергивает себя от чрезмерных накрученных сценариев. — Мысленно создай барьер, — Дино видит непонимание; оно буквально читается на моем лице. — Расширь его здесь, — он приложил ладонь к моей грудной клетке, чуть водя ее по часовой стрелке. — Чувствуешь его здесь? — Возможно, — жмурю глаза, делаю все, как говорит ангел напротив. По ощущениям — нихера, ровным счетом ничего не чувствую. Вздыхаю, морщу нос, — очередной смешок Дино меня сбивает окончательно. — Прости, прости, — смеется тот, но быстро приходит в себя, когда мое лицо остается в непоколебимом осуждении. — Попробуй еще раз, — завязываю волосы в небрежный пучок, встряхиваю головой и снова пытаюсь погрузиться в себя. Представляю этот сгусток, но он далек от формы шара; пытаюсь преобразовать его в нужную фигуру, представляю структуру — но все бестолку. Тревожность растет наравне с моей вспыльчивостью в данную минуту, и Дино просто вырывает меня из тщетных попыток. — Тебя нужно замотивировать, Вики. Давай, сейчас я разузнаю все твои секреты. — Что за… — губа дергается в презрении, он буквально покушается и манипулирует. — Нет, Дино, никаких… — Тогда, я не смогу тебе помочь, — Дино пожимает плечами, а после, входит в роль — специально издевается, чтобы достичь результата. Снова корчу рожу, не хочу доверять ему полностью, но придется впустить к себе в голову. — Давай, Вики, возьми себя в руки, иначе я узнаю, кто тебе нравится. Дыхание перехватывает от одной мысли, что сейчас ангел увидит все связанное с Люцифером; и сказать о чувствах точно не могу, но знаю одно — Дино сильно разочаруется во мне, а я этого не хочу. Допустить ошибку сейчас, чтобы сломать то, что имеется между нами — мой персональный грех. — Давай, — демонстративно махнув рукой, я снова попыталась сосредоточиться на этом гребанном шаре где-то там в голове, и все звучит так бредово, — видит Шепфа, отец бы давно сдал меня в дурку. Дино чуть касается моих кистей, пытается настроить на нужный лад, а после — чувствую сдвиг в прогрессе; мое тело все так же расслабленно, но единственное, что меня волнует — лишь бы он не узнал о чувствах к Деннице: они фальшивы, я более, чем уверена. Кажется, и Мими в курсе этого, она лучше знает. Рискую открыть глаза, давая полный доступ к моему сознанию. Наши взгляды пересекаются, и у меня ничего не екает, как раньше — смотрю на этого безвольно влюбленного ангела, а на душе — пустота, но теплые чувства все еще греют где-то под ребрами. Путаница, да и только. — Кажется, я ничего не вижу, — тихо произносит Дино, причем голос звучал уверенно. — Ты сейчас серьезно? — на что ангел кивает головой, но взгляд чуть отводит. Какой-то до боли загадочный он сейчас, и мысли дурные не попускают — моя чуйка никогда не обманывает, но стараюсь поверить Дино на слово. — Спасибо тебе, — искренняя улыбка расползается на моем лице, и я в действительности благодарна ему за то, что снова предпочел уделить время мне. Краткий кивок в ответ, а я уже вскакиваю со скамьи в полнейшей радости, ведь теперь чувствую себя защищенной. Поведение Дино — странное, но стараюсь себя не загонять лишний раз в угол; только вот он слишком быстро проболтался. — Вики, — окликнул меня парень, когда я уже поспешила удалиться из его общества. — Да, Дино? — заправляю прядь за ухо, стою, все так же, наготове бежать на занятие. Снова смешок, только в нем читается осуждение, и меня до мурашек пробивает по коже. Дино чуть поразмыслил, томя меня в нервном ожидании, а после продолжил. — Ты будь, хотя бы, чуть осторожнее с Люцифером, — Что. За. Хуйня. Открываю рот от неожиданности, стараюсь хоть какие-то слова подобрать. И когда именно он успел словить этот фрагмент: до того, как я поставила блок или после? Но это совсем не важно, когда теперь между нами снова построилась стена, и, кажется, Дино первый поставил тот самый ограждающий кирпич.

***

      И снова меня пожирает это гадкое чувство — одиночество; одиночество, одиночество, одиночество — какой-то жуткий культ вокруг этого состояния последнее время. Оно не отпускает меня, заставляет быть рядом с ним, пока, скорее, не сдохну, — а когда мой час настанет, и мне все-таки свернут шею здесь, одиночество не исчезнет все равно. Думаю о нем, как о страшном сне, а потом осознаю, что я и есть в нем; живу в этом сне, и лабиринт каждый раз удлиняется — кажется, мне выхода более не найти. Чуть покачиваюсь на стуле за одинокой партой, пока Мими демонстративно отсаживается к тому, с кем даже не общается; ей нужно показать всему миру, как сильно она обижена. Наказывает меня одиночеством, а я гордо несу это бремя — не сломаюсь, не жди. Урок Мисселины — монотонность, ее голос усыпляет. Наверное, к концу семестра я так и останусь с нулевыми знаниями, если в руки себя вовремя не возьму. Люцифера я не видела в школе с той ночи, и, может — оно к лучшему. Он, как никто другой, будет одаривать меня одиночеством, потому что и ему — все равно.

«На тебя просто обратил кто-то внимание, Вики.»

Крутится безостановочно в голове, я сейчас сойду с ума, меня жрет это чувство — одиночество. Срочно нужна саморефлексия, хочется разобрать этот мусор в голове, скопившийся за пару дней. Рана вскрыта, она кровоточит, но давать слабину нельзя. Слабость — потеха остальным, а я не герой насмешек. Люцифер мне дан лишь для того, чтобы познать прелесть одиночества, я более, чем уверена. Для него я лишь — кусок дерьма, не более, значит и голову забивать им не стоит. И с каких пор меня вообще волнует то, о чем думает Денница, ведь ранее меня ничего подобного даже не цепляло? Нервно стучу ногтями по деревянному столу, покачиваюсь на стуле туда-обратно; должно быть, со стороны, я выгляжу тревожно. Не может быть, я не должна показывать всем свою уязвимость, почему меня так волнует этот вопрос? Всему виной — одиночество. Стоит тебе остаться в нем — тебя жрет оно изнутри, сиди, наслаждайся. Кажется, меня изводит скрип стула, на котором я так отчаянно раскачиваюсь. Нервно дергаю за ножку, пытаюсь поставить его ровно, перпендикулярно парте. Перфекционизм разъедает отдел моего головного мозга — который отвечает, по всей видимости, за адекватность, — а после делит разум на две стороны: доебчивость и одиночество. Я сейчас сойду с ума, мне нужно отвлечься. — Друзья, есть радостная новость, — Мисселина хлопает в ладоши, а я вздрагиваю, потому что наконец-то выхожу из собственной паранойи. — У нас новый ученик! — рядом с низкорослой Мисселиной встает двухметровый демон-мать-его-амбал, и лицо его уже знакомо мне. — Мальбонте, присаживайся, — преподаватель указала рукой ему направление в сторону парт, но, кажется, он четко знал, куда ему именно присесть. — Тебя я уже видел, — пальцем указывает на меня, а я давлю из себя кривую улыбку. Не то, чтобы я не рада новому соседу, но неловкость меня одолевает. — Ну привет, Мальбонте, — чуть отталкиваюсь от парты, а мой стул снова завис в покачивании. — Я — Вики. — Будешь моим другом, значит, — взгляд все еще не сводит, осматривает учеников класса, но разговор со мной продолжает. Рассматриваю профиль демона и не могу все еще понять: с кем же я его спутать вечно пытаюсь. Кажется, что никого похожего нет, но энергия, как тогда — в коридоре, очень схожа с чьей-то. — Ты — непризнанная, да? — спрашивает так, будто его мой статус вовсе и не волнует. — Да, тут половина класса таких, — тянусь за ручкой, делаю виду, что слушаю Мисселину. Ловлю ее взгляд — значит точно не сделает замечание, ведь зрительный контакт решает все. — Ты, как будто, сильнее них, — Маль бесцеремонно тычет в каждого из непризнанных, обводит их в воображаемый круг. — Поставь тебя с ними в ряд, единственную бы выделил, как чужака. — Ну, Мальбонте, — чуть хихикаю, прежде чем продолжить. — Ты единственный такого мнения. — Дочь Серафима не может быть слабой, — мои покачивания на стуле резко прекратились, и я уже пялюсь на него, абсолютно не стесняясь, ведь какого черта он в курсе о Ребекке? Я настолько сильно опешила, что и разговор, толком, продолжать была не в силах. Мы просидели до конца урока молча, и Маль, на удивление, даже не наседал — скорее, он был крайне молчалив. Такой загадочной личности мне давно не хватало в своем окружении, ведь это был единственный демон, который смог меня поразить буквально за пару минут своего краткого появления. По окончанию семинара, мы вышли в школьный коридор, но никто из нас не торопился, ведь нам двоим нужен был срочный диалог во избежание того самого — одиночества. — Удивлен, что это место еще не разрушили, — вопросительно взглянув на Мальбонте, я зажала сигарету в зубах. Мы машинально направились к веранде на втором этаже, а я уже была в предвкушении от нашего с ним разговора. — Мне даже не по себе от того, сколько правил здесь нарушается. — Тебя так сильно волнуют правила? — с усмешкой произношу я, параллельно поджигая сигарету. — Мне больше интересно, как союз ангелов и демонов стал дозволенным, — тот облокотился о бортик, провожая взглядом подобную пару. — Ранее, такие союзы карались по закону равновесия. Нельзя было скрещивать два абсолютно разных вида сущностей. Дети таких пар считались грязными полукровками. — Стоп, что? — и сигарету изо рта не достаю, но челюсть вот-вот отвиснет от удивления. — А в чем проблема-то? Не вижу логики. — В том, что дети-метисы — сильнее обыкновенных жителей. Они не могли обуздать свою силу, из-за чего несли за собой кучу проблем, — ни одна мускула не дергается на лице Мальбонте, и я уже в шоке пребываю с того, насколько серьезно он относится к этой части их истории. — Судя по всему, Совет понял, что такое бездумное истребление детей и их родителей — несет за собой кучу смертей, ведь родственные души — был, относительно, новый феномен, и на то время, особо неизученный. — Что за… — я оглядела его с ног до головы. — Откуда ты об этом знаешь? Кто ты вообще такой? — Я метис, Вики, — улыбка, вроде бы, снова появляется на его лице, и мне теперь не настолько дискомфортно. Ощущение было, как будто я общаюсь с живым трупом. — Был заперт в башне на неопределенное время из-за смерти своих родителей. Почему они погибли — мне неизвестно, но предположения имеются. — Не поняла… Тебе сколько лет? — тушу бычок и уже представляю, что веду беседу со стариком. — Сколько и Люциферу с Мими, — челюсть совсем отъезжает, кажется, меня так ничего не шокировало за последние несколько лет. Я втягиваюсь в семейную драму, чую задницей, это не к добру. Но Мальбонте мне нравится своей реалистичностью; чую в нем меланхолика, который сможет разделять со мной без слов всю горечь бытия. — Но как же… — не успев продолжить мысль, мы услышали шум, который исходил с этажа ниже. Вместе свесившись с балкона, мы увидели Люцифера и двух статных дядек: один седовласый старик, который напялил на себя белоснежную мантию с золотой окантовкой, — его я знаю, это Серафим Кроули. Второй — взрослый, морщинистый мужчина в костюме, но выглядит моложе Кроули. Его рога — вот, что первое привлекло к себе внимание. Лицо имело схожие очертания с моим главным недругом, и тут я понимаю, что в живую вижу Сатану у нас на пороге школы. Если он сюда явился, значит грядут страшные перемены, чую я. К ним выходит учитель Геральд, и почему именно он ведет с ними переговоры — неизвестно. — Что мой дядя здесь забыл? — на лице Маля опять ничего не дрогнуло, только чуть позже — в наблюдении — черные очи сощурились. — Эм, что? — словно кукушка повторяю одни и те же вопросы, и, скорее, я сойду быстрее с ума при таких обстоятельствах, чем от одиночества. Слишком сильно переваливаюсь через перилу, и легким движением, метис заталкивает меня обратно. — Ты сейчас свалишься, Вики, — любопытство берет вверх, и я, как восторженный ребенок, уже хочу побыстрее разузнать все в самых грязных деталях — для этого нужно мириться с Мими. Сатана в ярости; кричит на Геральда, на что тот спокойно выслушивает претензии этого недовольного, блять, черта. Кажется, что-то вышло из-под контроля, так как ранее таких визитов в школе не было. И почему все совпадает с появлением Мальбонте — не знаю, но интерес не угасает, и я хочу уже разузнать все подробности данного диалога. Метис просто исчезает из поля зрения, но я сразу же замечаю Люцифера, который был не менее зол — копия отца, как мне кажется, с виду. Взгляд его падает на меня, но после, в таком же разъяренном состоянии, он начинает искать ключи от своей комнаты. Думаю, что нужно подойти, и чует он, что я так и сделаю. Вздыхает с тяжестью в груди и молит Шепфу обратному — не подходи. Нервно теребит ключи в руках, трясется от злости — она бушует у него, как будто, с рождения в крови — но сейчас, еще сильнее, горячее она, заливается в жилки, кипит и разрывает его изнутри. Таким импульсом отдает, что страшно должно быть, но я все равно почти бегу к нему — нужно поговорить. Одергиваю его за рукав рубашки, причем абсолютно небрежно, лишь бы внимание обратить. Денница челюсть сжимает, но голову не оборачивает в мою сторону. — Люцифер, где ты пропадал? — снова дергаю за эту хлопковую ткань. Демон молчит, будто не замечает меня. — Люцифер! — Чего тебе, Вики? — в зенках его мерцает ненависть, и я не понимаю четко — я виной этому служу или, все же, во всем виноват тот разговор? Встаю перед дверью, перекрываю проход ногой — она стоит меж его ног. Руки скрещиваю, а в лице — все то же негодование: то ли от полного его отсутствия, то ли от состояния, в котором Денницу вижу впервые. — Отвали. — Люцифер, — сжимаю кулаки, пытаюсь подобрать слова, лишь бы не разгневать его сильнее. — Нет, хватит! — перехожу на требовательную интонацию, потому что устала от этих вечных холодных игр Денницы, который изредка разжигает между нами что-то большее, чем просто тепло. — И вообще, нам отчет еще сдавать, между про… — Ты еще не поняла, что ли, Уокер, мне поебать, — скалится, а в глаза так и не осмеливается смотреть в глаза; кажется вот-вот, и тогда разорвет меня на куски к херам собачьим. — Знаешь что, — выплевываю в него, а после рукой хватаю за подбородок, хоть как-то пытаясь заставить взглянуть на себя. — Ты уже в глотке у меня сидишь, честно, я бы тебе давно вмазала за твое отношение ко мне, но терплю лишь из уважения, — пальцы обхватывают его щеки, а я не перестаю трясти его голову — сама уже киплю от злости. Ловлю взглядом его рассеченную бровь — кровь уже запеклась, но рана выглядит свежей, новой, болючей. Хмурюсь от увиденного, но быстро отвожу себя еще дальше от темы. — Нам надо сдать ебучий отчет, и искать тебя повсюду я — не-со-би-ра-юсь! — перехватываю его снова за рубашку, а после трясу, отчеканивая каждый слог. Не понимаю, что конкретно сейчас испытываю рядом с ним, но знаю одно — мне больно, блять, от его равнодушия. Его каменное выражение лица, которое толком не выдает ничего — сейчас стреляет очень метко, кажется, что я сломаюсь перед ним, а так не хочется. Не должно так плохо все кончиться; не хочу снова собирать себя заново, и почему я только думаю об этом? — Отъебись от меня, — шипит сквозь зубы, отталкивает мои руки, пытается пробраться к этой чертовой двери. Наконец-то смотрит в глаза мне: четко, прямо, прожигает ими огромную бездну — там, где улавливается этот еле заметный блеск. И я сейчас начну пропадать в этой топи. Шепфа, что происходит со мной-то? — Что с твоей бровью? — беру себя в руки и спрашиваю, но в ответ — тишина. Кусаю щеки, сильнее ногти впускаю в кожу своих ладоней и уже не знаю, что делать — остаться, отпустить, уйти прочь. — Уокер, пошла вон. Это была последняя капля; мои чаши на весах слишком долго боролись с мыслями и верностью своих действий. Подхватывают за ним то самое — колкое, а после даже не думаю о том, что же льется из моего рта. — Я не виновата в том, что отец у тебя — тиран, а ты, слабак, отпора даже дать не можешь. Знала ли я, что поплачусь за эти слова? Вероятно, да. Знала ли я, что, скорее, после этого — мы разорвем все связи? Возможно, но верить стараюсь в лучшее. Резким толчком, я впечатываюсь в металлическую дверь, — воздуха не хватает даже на слово, ведь его рука сжимает мою шею до красных отметин на ней. — Заткнись, — Люцифер буквально рычит, скалится в мою сторону и убить, скорее, хочет, чем далее слушать мои вопли. — Заткнись, блять. Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моем отце, ни о моей семье. — И то, что Мальбонте очутился здесь — не причина того, что тебя отец отмудохал? — ноздри мои расширяются, воздуха совсем не хватает; но слабость не покажу, пошел он к черту. Смеется тихо, но брови его сведены в ненависти — скулы все так же дергаются, и я теперь издалека буду узнавать Люцифера лишь по одной эмоции. — Какая же ты дура, Непризнанная. Ты — тупая, безмозглая овца, Уокер, — сдавливает мое горло сильнее, но я боли не чувствую, ведь что-то прожигает меня изнутри. — И я очень надеюсь, что ты сгинешь отсюда как можно скорее. Я тебя ненавижу, блять. Терпеть, нахуй, не могу твою рожу, — режет изнутри где-то в районе шеи, и это совсем не похоже на удушье. Паника возрастает, я не запоминаю вообще слов, которые он мне наговаривает так старательно. — Отпусти меня, — пытаюсь выбраться из железной хватки, жгучая боль пронзает — я сейчас и вправду умру. — Отпусти меня, блять, Люцифер! — в полнейшей панике, слезы сами начинают литься непроизвольно, да настолько — что стыдно становится. Денница наблюдает за моей паникой, глаза его алые бегают по моему напуганному лицу, — и в них одно лишь отрицание. Тяжело дышит, но хватку не ослабевает — вижу же, что сожалеет, но он остолбенел. — Да хватит! — толкаюсь руками в широкую грудину, пытаюсь выбраться из этой хватки и мне уже все равно, что он меня душит. Мне кожу разрывает на части, и не дай Шепфа он заметит неладное. Не хочу более оправдываться, а тем более знать: что же со мной сейчас происходит. Все-таки удается вырваться из лап демона; машинально ладонью касаюсь шеи, где болит — и вовсе не там, где Люцифер мне пальцами сдавливал трохею. Без лишних слов, быстрым шагом удаляюсь в сторону своей комнаты, и оборачиваться даже не собираюсь. Паника во мне бушует так сильно, и, кажется, я вовсе забываю из-за чего мы с Люцифером поссорились. Забегаю в ванную, смотрю в зеркало. Отодвигаю пряди волос со стороны, где прорезалась новая рана — глубокая, значит рубец будет страшным. Все горит, и внутри — точно так же. — Нет, нет, нет… — шокируюсь от происходящего, и кровь сочится так сильно, как будто мне артерию вскрыли — просто проходит не в том месте. — Да почему же… — все ещё в отрицании бегаю по комнате, в попытках найти то, что остановит кровотечение. Хватаюсь за полотенце, смачиваю его холодной водой, прижимаю к шее; уже не рану раздирает, а душа моя в агонии полыхает, кажется, буквально выходит из меня, ведь продана она дьяволу. Голоса в голове предательски смеются, издеваются надо мной, напоминая мне мои же страхи. Бойся, Вики, бойся своих желаний; и если их и нет, в коем-то веке, мы создадим тебе новую проблему. Найти смирение можно только в смерти, я уже давно для себя это приняла. Где бы я не находилась — меня догонят, изобьют ногами, втопчут в пол, и снова все по кругу. Краснею от злости и раздирающей боли, хочется плакать горько от усталости от тяжкого бытия. Казалось, я в панцире, но он лопнул, да так — что теперь мясом наружу для всех. Слышу, как открывается дверь, за ней Мими. Наверное, она будет снова злиться, отталкивать меня от себя и играть в свою глупую игру. Но демоница лишь озадачена при виде меня — разъяренной уже хер пойми от чего — и моего полотенца с ярко-бордовым пятном. — Вики, это ещё что такое? — пытается отшутиться, но во взгляде оцепенение читается. Мими не менее пребывает в шоке, пока я уже прыгаю на двух ногах, в попытках унять эту жгучую ноющую боль по всему телу. Думаю уже головой в кафельную стену в ванной комнате вписаться, да посильнее — так точно пропаду из жизни хоть на немного. — Вики, что происходит? — Это он! — вырывается из меня вместе со слезами, и я уже показываю в сторону выхода — там дверь, а за ней, по коридору немного пройтись, виновник. — Это все он, Мими… — крики перерастают в тихий плачь, рот искривляется, а на лице — тотальное отчаяние. — Кто, Вики, кто он? Что происходит, пожалуйста, скажи уже, в конце-то концов! — хватает меня за руку, пытаясь угомонить мою пылающую истерию. Боюсь имя произнести, помню, как ссорились буквально недавно из-за Денницы. И он теперь — глубоким шрамом — остался в моем сердце, и вот причина тому, что я не могла его забыть. И что с каждым днем, моя привязанность все больше становилась, затуманивая мой рассудок в край. Рот разжать не могу, я боюсь; боюсь потерять ее, если узнает правду, и блок мне здесь не поможет, ни капли причем. — Люцифер, — произношу его имя с тяжестью, а после обнимаю себя двумя руками, оберегая от реакции подруги. Но ее лицо смягчилось, кажется, Мими даже много объяснила себе в голове, всего за секунду. Я мнусь с ноги на ногу, смотрю ей в глаза — ее веки дергаются, ресницы вместе с ними; но демоница лишь улыбается — с заботой, лицо смягчается, мимические морщинки добрее, и довериться ей снова хочется. — Прости, Мими… Демоница молча обнимает меня: ласково, нежно. Ладонь ее гладит меня по макушке, чуть приминая растрепанные волосы. Шепчет что-то успокаивающее, но слезы мои не останавливаются. Так больно на душе; я все сломала. Снова мир рухнул, но уже за моей крепостью, — выйдя за нее, упадешь в пропасть. Нет больше защиты, а остатки щита — бесполезная херь.