Пока цветёт иван-чай

      Они сидели так, обнявшись, пока Игорь не успокоился.       — Вода остывает, кажется, — всхлипнул он текущим носом.       — Добавить горячей? Или моемся и выходим?       — Давай выйдем, у меня уже пальцы сморщились.       — Тогда… — Макс чуть отстранился и заглянул Игорю в глаза. — Можно я тебя помою?       — Что?       — Помою тебя.       — Ладно, — неуверенно сказал Игорь. Он слишком устал от нахлынувших эмоций, чтобы противиться. Да и не хотел противиться.       — Давай, — Макс потянулся за тюбиком шампуня, — волосы намочи.       Игорь опустил голову под воду, вынырнул, развернулся спиной к Максу и тут же почувствовал пальцы с холодным густым шампунем в своих волосах. Макс массировал кожу нежно, периодически целуя Игоря в шею и плечи. Затем зашуршал чем-то, Игорь услышал звук открывающихся кранов и тёплая вода полилась из душа на его макушку. Затем Макс встал и потянул его за собой. Намыливал его грудь и плечи видавшей виды поролоновой мочалкой и снова обливал тёплой водой. Игорь таял.       — Можно дальше? — спросил Макс, положив руку ему на талию. — Или ты сам?       Игоря словно выдернуло из состояния блаженства обратно в реальность.       — Держи, — Макс протянул ему мочалку, не дожидаясь ответа. Игорь взял её и, ещё не совсем понимая, чего ему на самом деле хотелось, предложил:       — Давай я тебя? А я пока подумаю.       — Хорошо, — улыбнулся Макс.       Вода уже сошла, и они сели на дно пустой ванны, чтобы Игорю было удобней. Запуская пальцы с шампунем в волосы Макса, он думал о последних трёх днях, и о том, что всё это время Макс вёл себя ровно так, как обещал.       — Я готов, — сказал Игорь, смывая мыльную пену с веснушчатых плеч.       — Правда? — Макс развернулся, сияя. Взял мочалку, и добавил: — Ты же помнишь, что ты всегда можешь меня остановить?       — Помню, — улыбнулся Игорь. — Очень хорошо помню.       Макс попросил Игоря встать на ноги, а сам сел на колени и намылил обе ноги до паха.       Встал и прошёлся мочалкой по бёдрам и ягодицам. Игорю стало жарко, и совсем не от горячей воды. Он смутился, почувствовав, как дёрнулся его член.       — Прости, — сказал он, увидев, что Макс это тоже заметил.       — Ты что, я рад, что ты так на меня реагируешь. У тебя точно всё в порядке? — Макс положил ладонь на его щеку.       — Да… — прошептал Игорь.       — Дальше мне придется обойтись без мочалки. Хорошо?       — Да, — Игорь уверенно кивнул.       Макс отложил мочалку, намылил руки и подошёл чуть ближе к Игорю. Положил одну руку ему на талию, поднял глаза и встретился с Игорем взглядом. Взял член в руку, провёл по нему несколько раз, отодвинул кожу, намылил головку, сдвинул ладонь к мошонке, намылил её. Руку, лежащую на талии, перенёс к верхней части ягодиц.       — Дыши, — напомнил он, и Игорь послушно выдохнул.       Макс провёл пальцами между ягодиц, дотронулся до ануса осторожно, всё это время пристально глядя в глаза, пытаясь не упустить момент, когда в глазах Игоря может появиться тень колебания. Макс надавил мыльным пальцем на анус, скользнул на фалангу внутрь и прошелся по краям. Игорь снова выдохнул.       — Шшш… Мы почти закончили, — прошептал Макс, потянувшись за душем. Он ополоснул руки и повторил весь маршрут — теперь с водой. — Готово. Как ты себя чувствуешь?       Игорь уткнулся лбом в его плечо. Ему было жарко, приятно, а ещё — несмотря на готовое выпрыгнуть из груди сердце — спокойно. Он распрямился и ответил:       — Мне хорошо. Можно тоже? — он показал на мочалку.       Макс улыбнулся и кивнул:       — Конечно.       Игорь повторил действия Макса, и когда член того начал твердеть в его мыльных руках, от неожиданности выпустил его, охнув.       — Все в порядке, не переживай, — тепло сказал Макс, и когда Игорь продолжил, тихо застонал и положил голову ему на плечо.       Игорь стоял, облокотившись на стиральную машину, и щурился, пока Макс вытирал его волосы.       — Что мы будем делать? Хочешь послушать что-нибудь? — спросил Макс, вешая полотенце.       — Я не уверен, что смогу что-то активно слушать сейчас, — Игорь посмотрел в пол.       — А что сможешь?       Игорь поднял глаза и встретился взглядом с Максом. Напомнил себе о данных Максом обещаниях. Сомнений не было. Он вдохнул и глазами показал в направлении спальни.       — Уверен? — спросил Макс.       — Да.       — Хорошо. Идём.       Игорь впервые за два месяца оказался в спальне Макса. Здесь был ещё один книжный шкаф, другой — небольшой платяной, и небольшая тумбочка с будильником, лампой и стопкой книг. Сквозь задернутые шторы пробивался дневной свет. На кровати шириной, наверное, в полторы общажные койки лежало скомканное одеяло и сбитые в кучу подушки.       На стене висела чёрно-белая фотография пожилой пары: женщина с короткими тёмными волосами и седой бородатый мужчина.       — Родители? — спросил Игорь, указав на фото.       — Мхм, — Макс расправил одеяло с подушками и сел на кровать. — Тебе помочь? Иди сюда.       Игорь подошёл. Макс положил руки ему на бёдра и, притянув его ближе к себе, уткнулся лицом в живот. Потом резко встал, схватил за талию и, развернув, повалил на кровать и накрыл обоих одеялом с головой.       — Игорь, — прошептал он ему на ухо. — Я хочу любить тебя всего долго-долго.       Зависла тишина.       — Я тебя напугал? — Макс откинул одеяло и сел рядом.       — Не столько напугал, сколько… Даже не знаю. Просто, понимаешь, я же думал, что у меня всё будет, как у моих родителей: встречу кого-то в школе или в университете, буду долго ухаживать, поцелуемся, потом женимся и заведём детей. А тут… У меня ведь вроде началось что-то такое, а потом оно пошло наперекосяк, потому что… ты появился; но ведь ты — это же совсем не то…       Макс хитро прищурился:       — Ну я же за тобой два месяца ухаживал? Ухаживал. В Ленинград свозил. Поцеловались вот. Неоднократно. С остальными пунктами, конечно, посложнее, ты уж извини. — Его лицо резко стало серьёзным. — Но я не буду тебя держать, если тебе нужно что-то другое.       — Нет, ты не понимаешь. Дело в том, что я себя чувствую как будто очень правильно… и я не знаю, что это значит. И самое главное — я не знаю, что дальше. Такого плана мне не выдали.       — Игорь. Тебе сколько, восемнадцать? Плана никому не выдавали. Жизнь — штука непредсказуемая, и если ты спросишь меня, я просто скажу, что нужно слушать своё сердце. Что там говорит твоё сердце? — Макс положил голову Игорю на грудь.       Игорь задумался.       — Оно хочет, чтобы ты поцеловал меня, а потом любил долго-долго.

***

      — А почему ты зубную щётку у меня не оставишь? Возишь каждый раз… — поинтересовался Макс очередным вечером, когда они готовились ко сну, и Игорь копался в своей сумке.       — Она же мне не только здесь нужна.       — Ну купи ещё одну.       — Я б купил, так их опять нет нигде. Если попадется, куплю, конечно. Мне же всё равно приходится вещи с собой приносить, а зубная щётка места не занимает.       — Да и вещи бы уже оставил, всё равно практически живешь у меня. Ладно. Давай, приходи скорее, — он похлопал по кровати рядом с собой.       Игорь чистя зубы, подумал, что Макс, в целом, был прав. Несмотря на отказывающиеся совпадать графики, они умудрялись найти любой свободный момент, чтобы провести время вместе.       Макс иногда уходил в ресторан к пяти, возвращался в два часа ночи, в выходные уходил ещё раньше, а приходил под утро. Не работал обычно пару дней в начале недели.       В такие дни Игорь приезжал к нему после пар, они просто оставались дома, слушали музыку или смотрели телевизор, шли спать, а утром Игорь ехал прямо на пары. Иногда выбирались в кино, потом обсуждали актеров:       — Ерёменко хорош. Лановой в молодости тоже был ничего. Этот еще, который Ихтиандр… — задумчиво перечислял Макс.       — Коренев?       — Да! Из зарубежных — Делон, конечно. Но вот Абдулов… Я наверное про себя всё понял, когда его увидел голого в мыле в «12 стульях». Ты на него похож немного, тоже вечно такой же растерянный, — добавил он с ухмылкой.       — А ты тогда — великий комбинатор? Впечатлил наивного юношу своими талантами и красивыми речами, чтобы украсть его… стул?       В пятницу Игорь торопился приехать до того, как Макс уйдёт, чтобы остаться на все выходные. Ему нравилось, когда тот, вернувшись в пять утра в субботу или воскресенье и наскоро сходив в душ, чтобы смыть с себя запахи общепита и сигаретного дыма, нырял к нему под одеяло и утыкался носом в грудь. Иногда он моментально отключался, но чаще это заканчивалось приятной вознёй и последующим сном до полудня.       И если поначалу Макс брал на себя всю работу, то постепенно и Игорь начал проявлять инициативу. Когда Макс впервые кончил от его рук, Игорь был на седьмом небе. Когда они, взаимно дроча, кончили вместе, Игорь обнаружил, что небес больше, чем семь. Брать в рот он научился сразу, быстро выучив, какой ритм нравился Максу. И в целом, всё было идеально, но Игоря мучила одна мысль, которую он и озвучил, почистив зубы и забравшись, наконец, к Максу в кровать.       — Слушай, вот про, кхм, про таких как мы… говорят, что они занимаются этим через…       — Игорь, у тебя был хуй во рту, а ты до сих пор боишься при мне говорить эти слова? Гомосексуалисты занимаются анальным сексом. Через жопу. Да. В том числе.       — А почему мы до сих пор не…       — Не хотел тебя пугать. Не был уверен, как ты отнесёшься. Ну и это не самый простой процесс, там готовиться надо, мыться, смазываться, растягивать осторожно, и всё равно бывает, что болит потом. Но если всё сделать правильно, то может быть очень приятно. Тому, кто сверху — уж точно. Тому, кто снизу — как повезёт.       — Снизу — это…       — Тот, чья задница, ага. Если тебе очень захочется, то ты скажи… Мы попробуем. Но это совсем не обязательно, правда.       — Откуда ты это всё знаешь? Я и с девушкой не знал, что делать, а тут столько тонкостей.       — С учителем повезло.       — Это как? Кто тебя научил?       — Ханс.       — Ханс? Иностранец?       — Швед.       — Как ты с ним познакомился? В ресторане?       — Нет, задолго до ресторана. Во время Олимпиады. Олегу тогда взбрело в голову, что он хочет начать фарцевать — понаехала же толпа туристов отовсюду, и мы пошли искать подходящих фирмачей. Но мы же дети ещё были, наивные. Семнадцать лет, только школу закончили, я в консерваторию на виолончель поступил. И мы ходили весь день, никого не нашли, боялись ещё, что нас менты поймают. Но под вечер уже наткнулись на Ханса. Стоял на набережной, смотрел в карту, лицо потерянное. Ну мы и подкатили, объяснили ему на своем школьном английском, чего мы хотим. Договорились встретиться на следующий день. Я думал обоссусь от страха — вдруг он мент, который косит под фирмача, чтобы ловить таких как мы. Но Олег сказал, что мент так по-английски говорить не может. Ну и слишком красивый он был для мента, я очень сильно сдерживался, чтобы не таращиться. Короче, на следующий день мы его встретили, завели в какой-то подъезд, чтоб подальше от чужих глаз. Он сумку открыл и нам показывает, что там у него: джинсы, жвачка, конечно, какие-то авторучки, значки. Ну и пластинок несколько там было, миньонов. Я даже названий не помню. А на дне — журналы, все на шведском, правда. Я начал перебирать — один про путешествия, другой про музыку, и на самом дне — такой, знаешь, бывают, с голыми женщинами?       — У соседа видел.       — Так вот, такой, только не с женщинами.       — Такое бывает?       — Как оказалось. Ну я и засмотрелся на секунду. Может дольше. Достаточно, чтобы… Короче, мы взяли пластинки, ручки, и жвачку — школьники же, господи, сколько у нас тех денег? И потом Ханс мне руку на плечо кладёт и говорит: «Может, покажешь мне Москву? Заплачу, если нужно». Ну я и показал. Бесплатно. Встретились с ним на следующий день, гуляли. А он красивый, высоченный. Брюнет с голубыми глазами. Улыбка, как у актёра. Я так переживал, что скажу какую-нибудь глупость на английском своём корявом, и он будет надо мной смеяться. У меня сердце колотилось весь день, как бешеное. Но смогли пообщаться. Наверное, потому что я его по тихим местам водил: не люблю проспекты. Красную площадь эту пафосную на дух не переношу. Так не хотелось, чтобы день заканчивался. И на закате уже попался нам такой пустой проулок, и там была будка телефонная, какие-то строительные блоки. Он просто взял меня за руку, затащил между ними и поцеловал. Мне плакать хотелось, от того, как было хорошо. И он меня спрашивает: «Пойдем ко мне в гостиницу?» Я ему говорю: «Меня никто в твой Интурист не пустит». Он говорит: «Но ты пошел бы, если бы можно было?» Я говорю: «Конечно». Ну он и говорит: «Давай завтра опять встретимся, я постараюсь что-нибудь придумать. Если вариантов не будет, пойдём опять гулять, меня, мол, устраивает даже так». В итоге Олег помог.       — Олег?       — Да.       — Он понял?       — Олег не дурак, он тоже заметил как я на тот журнал пялился. А когда Ханс позвал меня гулять, прямо спросил, что к чему. Сказал, чтоб я ему позвонил вечером, чтоб он знал что я в порядке и меня не завербовал никто и не зарезал. Я и позвонил, рассказал ему — намёками, чтобы родители не догадались. А он говорит: «А мы с родителями завтра на дачу на всю неделю». Ну и всё. Мы с Хансом и не выходили оттуда почти. Ну, ему нужно было появляться в гостинице, конечно, чтобы никто ничего не заподозрил, поэтому мы по утрам встречались, шли к Олегу и расходились вечером. Те ещё конспираторы. Я теперь уже, задним числом, понимаю, как это было опасно. Тогда же Москву вычистили от всех, кто властям не нравился, ментов нагнали. Нам так повезло.       — И он уехал потом?       — Ну конечно. А я влюбился по уши. Тосковал по нему невыносимо, но недолго.       — Почему? Снова влюбился?       — Нет, родители умерли.       Макс сказал это таким же бодрым голосом, каким рассказал всю предыдущую историю, и Игорь подумал было, что ему послышалось.       — Правда?       — Правда.       — А как они умерли? Вместе? Авария? — Игорь давно хотел спросить, но это никогда не казалось уместным, а теперь реакция Макса удивила его настолько, что он не успел даже подумать, прежде чем спросил.       — У отца несчастный случай на производстве случился. А мать… ушла через неделю.       — Господи. Макс. Мне так жаль. — Игорь не знал, как реагировать на такое, и только прижался к нему поближе под одеялом.       — Я уже это пережил.       — Как? Я не представляю.       — Друзья. Помогли мне во всем, рядом были всё время. Но там еще мать всё подготовила, и мне не нужно было волноваться о каких-то вещах.       — Что значит «подготовила»?       — Ей понятно было с самого начала, что она будет делать, если с отцом что-то случится. Они слишком привязаны были друг к другу, я такого не видел никогда. Росли вместе в селе под Житомиром. Влюбились — им лет четырнадцать-пятнадцать тогда было. И война. Сорок первый, лето, у них любовь, им целоваться хочется. Они ушли в поле, спрятались в траве, у них там всё случилось в первый раз, а потом они уснули. Проснулись уже под вечер, возвращаются, а там всех евреев убили. Просто прошли по домам и расстреляли всех за несколько часов. Их родителей, братьев, сестёр, соседей, друзей. Они убежали в лес, чудом их не увидел никто. Как-то там выжили, с партизанами, потом влезли в какой-то поезд, уехали непонятно куда, и в итоге почти до конца войны так скитались из города в город, и добрались до Москвы наконец. Пошли работать на завод, общежитие им дали, школа вечерняя, потом техникум, и как-то жизнь начала устраиваться. Потом им дали эту квартиру, и мать сразу мной забеременела. Это им уже под сорок было. Говорила мне потом, что всю жизнь думала, что бесплодна, а тут такое. Как будто я ждал, чтобы они осели, наконец, на постоянном месте. А я не знал этой истории, просто видел, что они друг от друга не отходят — они даже на заводе по разным цехам не были готовы разойтись, когда их продвигали, отказывались от хороших должностей, лишь бы в поле зрения друг друга держать. Отец вставал пораньше, чтобы завтрак ей приготовить. Шли на работу под ручку. А когда он погиб, его похоронили, и мы с матерью сидели дома семь дней, по еврейскому обычаю. И понимаешь, у нас же никогда ничего еврейского дома не было, ни намёка, я не знал что к чему. А тут она вдруг объявила, что будем сидеть. И вот мы с ней сидели дома, и тогда она мне это всё рассказала. Про деда с бабушкой. Дед кантором был в синагоге, я вроде как музыкальным вышел в него. И про обрезание тоже. Сказала, что не хотела, чтобы меня можно было распознать. Фамилию, мол, можно и сменить, а кожу заново не нарастишь. А потом оказалось, что она всё это время тихо готовилась. Написала мне письмо, инструкцию, пошагово — что делать, куда звонить, в чем хоронить, где деньги лежат, как за свет-газ платить… И как только семь дней истекли, она вышла из дома, я пошёл к Олегу развеяться, прихожу, а она оказывается принесла какого-то яда, выпила, и всё. Даже подстелила что-то под себя, чтобы легче потом убирать было…       — Ты так спокойно об этом говоришь…       — Ну а что, восемь лет прошло. Я тогда сразу позвонил Маше, она пришла с Лёхой и его матерью. Белла Георгиевна — психиатр. Она всем занялась и забрала меня к ним домой на первое время, чтоб я был под её надзором. Разговаривала со мной, таблетки давала какие-то. Я до сих пор к ней хожу иногда, если плохо совсем. Потом, когда я уже домой вернулся, со мной поначалу всё время кто-то жил, по очереди. В консерваторию я, естественно, не пошел, но играл тогда на фортепиано неплохо и начал с одной компанией репетировать вместе. И как-то так нам свезло, что нас взяли на постоянку в ресторан. И вроде жизнь выровнялась, а потом… Зазвонил телефон однажды. Ханс, представляешь?       — Вернулся?       — Да. Как у меня всё всколыхнулось внутри, я думал у меня сердце остановится. Мы встретились, оказалось, что его взяли работать в посольство. Он не говорил, чем занимается, но ему нужно было ездить в Швецию — две недели тут, месяц там. И он стал регулярно ко мне приходить. И самое главное — возить мне пластинки, книги, которых тут не было, правда, на английском, поэтому пришлось учить. Он помогал. Столько рассказывал всего — про Швецию, про Европу. Про Боуи. Он на его концерте был. Я разревелся, когда услышал. И он тут пробыл два года. Я за это время настолько к нему привык и поверил, что он меня любит, что был уверен, что он попытается помочь мне уехать к нему. Мне неважно было как, хоть через Карелию пешком, хоть через Балтийское море вплавь. А он еще рассказал, что в Швеции можно менять свой пол, ты можешь такое вообразить? Мужчина может женщиной стать, женщина — мужчиной. Я когда это услышал, сразу подумал, что он ведь тогда точно смог бы меня взять замуж. Уверен был, что он именно для этого мне это рассказал. И я бы согласился.       — Ты серьёзно? — Игорь не верил своим ушам.       — Ну… да. Пока не оказалось, что у него в Стокгольме жена и двое детей. Он мне рассказал в свою последнюю поездку.       — Вот же тварь.       — Тварь тварью, но на самом деле он много хорошего для меня сделал. Представляешь, если бы он меня с Боуи не познакомил, ты бы меня спросил тогда, а я бы не знал, что ответить. Но плохо мне было, конечно. Работать не мог. Ханс, когда приезжал, любил прийти в ресторан и наблюдать за мной из дальнего угла. А после того, как уехал, мне всё время казалось, что он снова там, и я отвлекался, всем в ансамбле надоело, меня чуть не выгнали. По улицам ходить было грустно, всё о нем напоминало. Я начал уже думать о том, чтобы самому бежать к нему. Но ко мне официант один подошёл на работе и говорит: «Ты бы не переживал так, не стоит он того. Поезжай лучше куда-нибудь, хоть развеешься».       — Не Жора, случайно?       — Жора. А ты откуда знаешь?       — Когда я у тебя в ресторане был, он со мной заговорил, и, кажется, знал уже тогда. Ты ему рассказал про меня?       — Нет, — усмехнулся Макс, — ему не надо рассказывать. Я тоже тогда на него вылупился, а он меня похлопал по спине и говорит: «Старого пидора не проведёшь». Я тогда взял отпуск и поехал к Гене. Месяца три там пробыл, и подотпустило. Но в любом случае, после Ханса я думал, что с любовью завязал. Вообще никого не готов был к себе подпускать. Хотя было грустно иногда. И Жора мне посоветовал сходить на плешку к Большому. Но там было так неприятно… Разглядывают тебя, как на витрине. Сбежал сразу же.       — На плешку?       — Туда мужчины ходят. Знакомиться.       — Прямо вот так? На улице?       — В сквере у театра, да. Гуляют и присматриваются. В библиотеках ещё бывает — я слыхал раньше, но потом сам столкнулся. Мне в Ленинку надо было, в нотный отдел. И я зашел в туалет. Захожу, а там мужчина стоит у окна. И он так посмотрел на меня, что всё стало ясно. Завел меня в кабинку, расстегнул на мне брюки, взял в рот. Без слов. Ханс уже два года как уехал тогда. Я настолько соскучился по ласке, мне было сначала так хорошо, а потом так обидно, когда я кончил, а он просто встал и ушёл. И я сидел там и плакал до вечера, боялся с ним встретиться. Он пока сосал, я уж думал, в кино может пригласить потом. Он ведь симпатичный даже был. Хоть сейчас лицо и не вспомню. Проседь помню на макушке и плечи в серо-голубую клетку. Туда-сюда, туда-сюда. Мне было так плохо. Я не хотел, чтобы так. Я ведь тоже хотел как все нормальные люди, чтобы познакомиться, поухаживать, гулять за руку в парке… И каждый раз приходилось себе напоминать, что мне такого никогда не достанется, и я даже не пытался ничего искать. А потом — ты… Может хоть немного счастья и мне перепадёт. У тебя же нет жены и детей?       — Нет, — Игорь улыбнулся и прижал Макса к себе. — Я хочу, чтобы тебе перепало много счастья. А еще я хочу, чтобы ты показал мне анальный секс.       — Неожиданно, — Макс чмокнул его в макушку. — Давай завтра, а то поздно уже.       Игорь ворочался, потому что ещё один вопрос не давал ему покоя. Наконец он потрогал уже почти уснувшего Макса за плечо и спросил:       — А стихи, которые ты читал на квартирнике, они же про твоих родителей, да?       — Мхм, — Макс сгрёб Игоря обеими руками. — Спи давай.