Пока цветёт иван-чай

      Всё вокруг постепенно преображалось: потолки серых универмагов теперь переливались дождиком, налепленным на комочки мокрой ваты; в витринах, за стеклом, в одночасье покрывшимся гуашевыми снежинками и цифрами 1989, вырастали бледно-зелёные пластмассовые ёлки и пенопластовые деды в красных шубах; белые форменные шапочки на недовольных продавщицах сменялись синими кокошниками в мишуре.       Насмотреться на продавщиц и повытаскивать из волос обрывки дождика и куски засохшей ваты Игорю пришлось в бесконечных очередях: мама попросила к новогодним прислать в Свердловск конфет и консервов — там снова всё пропало из магазинов. Сначала, конечно, она предполагала, что Игорь, как в прошлом году, приедет на праздники и привезет всё сам, но у него были другие планы.       Несмотря на фальшивую праздничность, Игоря не покидало ощущение сказки. Он знал, что где-то там, на «Рижской», в любое время было уютно, тепло, вкусно и искренне — с мишурой или без.       Макс предложил провести Новый Год у него, но был один нюанс: тридцать первого ночью он должен был работать. Он пытался найти себе замену, как месяцем ранее, когда они ездили в Ленинград, но его обычный сменщик уже играл где-то ещё, как и все другие знакомые пианисты, к которым он обратился. Игорь, узнав об этом, расстроился, и тогда Макс предложил встретить Новый год два раза: сначала днём, перед его сменой, а потом под утро, когда он вернётся. Тогда второго числа Игорь с чистой совестью смог бы поехать к родителям на несколько дней перед зимней сессией.       Тридцатого Макс тоже работал. Он вернулся тридцать первого под утро, и, пока спал до одиннадцати, Игорь успел прибраться в квартире, сервировать новогодний стол из появившихся ночью в холодильнике деликатесов, сходить в душ и, вернувшись в кровать, забраться под одеяло с головой и разбудить Макса, нежно накрыв его своим ртом. Кончив, тот сгрёб Игоря в охапку, обхватил всеми конечностями.       — С наступающим, — хрипло и сонно пробаритонил Макс ему на ухо. — Что там у тебя ещё в мешке с подарками для меня.       — С наступающим. Из подарков только завтрак. Пошли есть, а то я желудок себе раздраконил.       — Ну пойдем, а то потом ещё скажешь, что у тебя от меня язва.       Они даже не стали одеваться. Пили шампанское, усевшись в обнимку на широком подоконнике гостиной, смотрели, как снег падал на дорожки сквера и таял под ногами торопящихся по своим предновогодним делам людей с авоськами мандаринов.       — Слушай, — сказал Макс, подергав за штору. — Гардины такие пыльные и неуютные, тебе не кажется? Я давно их хотел поменять, но всё руки не доходили. Может, поможешь? В Новый год — с новыми шторами!       Игорь согласился, и Макс убежал в спальню. Он вернулся со стремянкой и сложенной аккуратно в несколько раз тканью гардин, и начал разворачивать одну из них, чтобы найти верх. Запутался, и, тщетно пытаясь вылезти, только ещё больше замотался в неё. Игоря сперва это развеселило, но затем он подумал, что где-то уже это видел. Он подскочил и направился к шкафу с пластинками. Вытащил одну, взглянул на неё, затем на Макса: так и есть. Бежевые шторы с синим рисунком, обмотавшиеся вокруг бедер, взмахи рук, длинная шея, волевой подбородок — вылитый Боуи на обложке The Man Who Sold the World, только с короткими волосами. Он показал пластинку Максу. Тот оглядел себя и рассмеялся.       — Тебе идет, — улыбнулся Игорь.       — Правда? — смутился Макс. Игорь уверенно кивнул.       — А так? — Макс вылез, наконец, из шторы, в несколько взмахов соорудил из неё подобие сари и картинно поправил волосы.       — Очень.       Макс посерьёзнел.       — Погоди, — сказал он. — Жди здесь, я сейчас приду.       И уковылял в спальню, как и был, в сари из шторы.       Игорь же покопался в салатах, решил, что не голоден и включил телевизор. Что-то про соцстраны по первому каналу. Что-то про балет по второму. Ни то, ни другое интереса не вызвало. Выключил и обратился к пластинкам. Пробежал пальцем по корешкам, снова дошел до Боуи. Перечитав все названия, понял, что одно из них ему не знакомо — неужели за три месяца прослушал не всё? Он вытащил пластинку с полки и взглянул на обложку. Ярко-белая кожа и рыжие волосы торчком. Если бы не более грубые черты лица, можно было подумать, что это Макс.       Игорь провел пальцами по плечам человека на фото, по молнии на его лице, вытащил пластинку из конверта и поставил в проигрыватель. Под первую песню захотелось двигаться в такт, и он стал танцевать. Танцевал сам по себе, просто потому что хотелось. Танцевал, потому что вокруг никого не было. Танцевал, потому что никто не мог его остановить. Танцевал, потому что радость переполняла. Танцевал, пока не закончилась сторона.       Он переставил пластинку, и, как только началась новая песня, услышал шаги в прихожей — будто от каблуков. Он оглянулся. В проёме стоял Макс, в драпированной в виде вечернего платья шторе. Непонятно как и на чем держась, она облегала его торс с голыми плечами, расширяясь от талии длинной юбкой. Из-под платья выглядывали острые носки туфель — женских? Макс выглядел выше, а его лицо… на его лице был макияж: нежный, совсем не модный, но как-то очень удачно подчеркивающий черты его лица. Он сделал шаг вперёд, и из-под складок юбки показалась нога в капроновом чулке.       У Игоря перехватило дыхание. Он осторожно подошел ближе.       — Это так… — начал он.       — Ужасно?       — Волшебно. Прости, что я не соответствую — он показал на свои обнажённые бедра.       — Этим меня уж точно не испугаешь, — Макс пожал плечами.       — Как на тебе это держится?       — На соплях и трех булавках, — усмехнулся Макс. — И капельке надежды.       — Значит, выдержит, — Игорь шагнул еще ближе и протянул Максу руку. — Можно вас пригласить?       Макс потупил взор и смущенно улыбнулся. Потом поднял голову и кивнул. Игорь положил руки на его талию, тот положил свои на плечи Игоря, и они стали покачиваться в такт песни, несущейся из динамиков.       — Откуда у тебя это всё? Туфли, косметика…       — Бельё еще, — Макс сдвинул руку Игоря с талии себе на ягодицу. Под синтетическим шелком импровизированного платья ощущалось что-то кружевное, и Игорь, почувствовав, как кровь прилила к низу живота, прижался чуть сильнее. — И одежда есть. Туфли Ханс привез. Тут таких не найдёшь, сам понимаешь. Бельё, чулки — тоже он. А косметика — сам покупал. Делал вид, что ничего не понимаю, и приходил с запиской от жены, в которой всё подробно расписано. Сам писал, конечно. Я прекрасно знал, что мне было нужно. У меня даже обручальное кольцо на эти случаи есть, для достоверности. Я хотел как-то Машу попросить, чтобы помогла, но пришлось бы ей рассказать, а я так и не решился. Но я у неё однажды тушь украл.       — Это с Ханса началось?       — Нет, всегда было. Я еще в школе в мамину одежду переодевался иногда, краситься пытался, но у нее особо нечем было — так, одна помада. Поэтому не так удачно выходило, как сейчас. Но со временем приноровился.       — И ты часто так одеваешься?       — Ну как ты думаешь? Нет, конечно. Иногда, когда в одиночестве долго нахожусь, когда, знаешь, как будто всё вокруг наконец затихает, меня что-то зовёт. Но в последний месяц было совсем не так. Я же почти не был один дома, ты все время где-то под боком. А голос зовущий всё равно был. И мне так хотелось тебе об этом рассказать, даже как будто это необходимо было. Я такого ещё не чувствовал.       — Правда? Но Хансу же ты рассказал.       — Он у меня косметику нашёл случайно, пришлось объяснить.       — Но он же поддержал?       — Я думаю, он скорее находил это забавным. Ему, наверное, казалось, что я с ним играю. Тебе кажется это забавным?       — Нет. Мне это кажется… тобой. Не знаю, как объяснить… Как будто ты не играешь. Не наряжаешься, а наоборот, всё лишнее снял с себя.       — Игорь… — глаза Макса увлажнились, и он всхлипнул. Игорь прижал его к себе. Макс положил голову ему на плечо и стал подпевать:       One day, though it might as well be someday       You and I will rise up all the way       All because of what you are       Началась следующая песня, ритмичная и зовущая к движению, и они запрыгали по всей комнате. Платье, конечно же, стало разваливаться, и они завалились на диван, пытаясь отдышаться. Макс скинул туфли. Остатки вернувшегося к своей шторной сути платья скатились с него, открыв взору Игоря бёдра в черном кружевном белье и стройные ноги в чулках, каким-то чудесным образом держащихся на месте без подтяжек. Он протянул руку и провёл пальцем по границе между кружевом и голой кожей бедра. Из груди Макса вырвался тихий стон…       Игорь взял его за руку и притянул ближе к себе. Они поцеловались, Игорь сел на колени верхом, ощущая бёдрами нейлон и кружево, гладил плечи, целовал шею, чувствуя, как Макс, какой-то новый, но так хорошо знакомый возбуждается под его руками, запрокидывает голову, подставляя шею под поцелуи.       Из проигрывателя донеслось драматичное фортепианное вступление, Игорь пропустил руку под кружево трусов и провёл пальцами по члену. Макс застонал. Игорь сжал его сильнее, и понял, что хочет раствориться в нём, таком уязвимом перед ним в этот момент.       — Возьми меня… — прошептал он Максу на ухо, повторяя слова, которые тот обычно говорил, приглашая его войти в себя. Макс отстранился, удивленно посмотрев на него. Их роли в этом акте не менялись ни разу — до сих пор Макс только принимал.       — Но ты ещё не готов, — сказал он.       — Я готов.       — Ты уверен?       — Я — абсолютно, точно, несомненно — уверен, — Игорь смотрел в его глаза, не моргая.       Макс покачал головой и улыбнулся:       — Какой ты отчаянный. Хорошо. Я постараюсь поосторожней.       Несмотря на обильно смоченные слюной пальцы, пытавшиеся подготовить его, в момент проникновения Игорь завыл от боли, но его это не волновало, потому что он увидел, как покраснели и намокли в этот момент глаза Макса. Игорь двигался на его коленях, обнимая за шею и собирая губами перемешанные с тушью слезы.       — Я люблю тебя, — шептал Макс.       — Я люблю тебя, — отвечал Игорь.       — Я не хочу тебя терять никогда.       — Ты никогда меня не потеряешь.       — А почему ты не играешь на виолончели? — они лежали, обнявшись, после произошедшего, и Игорь разглядывал чехол у изголовья дивана.       — Не знаю. Как-то так вышло. В восьмидесятом году был последний раз, когда я регулярно играл перед вступительными, а потом — сам знаешь, то одно, то другое, и уже как-то не тянуло обратно. Периодически достаю, настраиваю, но… Мать любила слушать, а теперь некому.       — Сыграй для меня.       — Ты уверен? Это другая музыка. Не рок-н-ролл.       — Уверен, конечно. Мне нравится всё, что ты исполняешь.       — Хитрый какой. Ладно.       Он встал, намотал штору на бедра, подошел к зачехлённому инструменту, вытащил виолончель и сел с ней на банкетку, пристроив инструмент между ног. Провел смычком по струнам, подкрутил колки.       — Что тебе сыграть? Не сурка же с лебедем?       Игорь пожал плечами и улыбнулся.       — Я не разбираюсь.       — Ладно.       Он закрыл глаза и заиграл. Грустная мелодия текла с какой-то обреченностью, и, сама напоминая плач, вызывала слезы, которые не шли дальше, застревали где-то в горле.       Завиток на конце лежащего на плече грифа казался продолжением волн в волосах, чарующе двигались обнажённые руки, рождая звуки, текущие из под зажимаемых изящными пальцами струн.       Игорь мог бы смотреть на это вечно, но длинной нотой завершилась последняя фраза, Макс отвел смычок в сторону и взглянул на Игоря, открыв, наконец, глаза.       — Понравилось?       — Очень. Кто это написал?       — Брух. Макс Брух. Мать говорила, что ей детство напоминало, просила меня играть. Плакала каждый раз, но продолжала просить.       Мне пора собираться, — сказал он, уложив виолончель в чехол.       — Не хочу тебя отпускать. — Игорь подошел и прижал его к себе. — Хочу встретить Новый год с тобой.       — Мне нужно, Игорь. Сегодня сверху много дадут, и месячный оклад может выйти всего за одну ночь. Мы тогда сможем поехать куда-нибудь отдохнуть после твоей сессии. В Ялту, хочешь? В Карелию, на озера. Или в Юрмалу.       — Ладно. Может в Юрмалу. Только возвращайся как можно скорей, пожалуйста.       Когда шум воды прекратился, в дверях гостиной появился Макс, который держал в руке небольшой сверток из газетной бумаги.       — Это тебе, — сказал он. — С Новым годом.       Игорь развернул газету. Внутри была новая зубная щетка из прозрачной зеленой пластмассы в хрустящей целлофановой упаковке и ключ от квартиры с брелоком в форме разводного моста.       — Спасибо… — прошептал Игорь. — А я даже не приготовил тебе ничего.       — Ты что, глупый. Ты сделал мне самый лучший подарок.       Игорь, оставшись один, слонялся по квартире. Листал какие-то книги, пытался смотреть телевизор. Не получалось сосредоточиться ни на киноконцертах, ни на «Вокруг смеха». Когда поставил одну из уже заслушанных пластинок, наконец успокоился и доел последние засохшие бутерброды. Дождался поздравления и курантов и отправился спать.       Долго не мог уснуть, ворочался. На улице шумели пьяные люди, где-то взрывались петарды. Одеяло то не согревало, то кололо и жарило. Постепенно шум начал стихать, и Игорь, наконец, провалился в беспокойный сон. Снились куски янтаря, разбросанные по берегу моря, испачканные в песке голые ноги под промокшей юбкой вечернего платья, испуганный плач детей.       Он проснулся от звука хлопнувшей двери. Сначала подумал, что показалось: больше никаких звуков не раздавалось. Он прислушался. Из прихожей доносилось тяжелое, как после бега, дыхание. Он встал, закутавшись в одеяло, вышел в прихожую и включил свет.       Макс стоял, прислонившись к двери — без шапки, растрепанный, в расстегнутом пальто.       — Что случилось? — спросил Игорь.       Макс молчал, глядя в одну точку. Игорь подошёл, взял его за руку, положил ладонь на раскрасневшуюся щеку.       — Что случилось?       Макс наконец посмотрел на него.       — Я идиот.       — Что случилось? Давай, раздевайся, — Игорь стал стаскивать с него пальто. Руки Макса дрожали и были ледяными. Игорь ощупал его лицо — тоже холодное и красное, только кончик носа побелел. Он вспомнил, что гидрометцентр обещал похолодание до минус двадцати. Точно идиот. Ну как же так, чем он думал?       Игорь судорожно вспоминал, как нужно вести себя при обморожении. Не обтирать, не погружать в воду. Раздеть, завернуть во что-то теплое, дать чаю. Он осторожно стащил с Макса ботинки и носки, снял пиджак, расстегнул пуговицы на рубашке. Тело горячее. Наверное, он очень быстро шел. Или бежал? Почему он не надел ничего потеплее? Заболеет теперь, к гадалке не ходи. Игорь стащил с безынициативного тела брюки, снял с себя одеяло, завернул Макса в него, довёл до кухни, усадил на табуретку. Поставил чайник на плиту, насыпал чаю в заварочник, подошёл к Максу, сел перед ним на колени и снова осмотрел ноги, руки и лицо. Вроде ничего не обморожено, кроме кончика носа. Игорь прикоснулся к нему губами, пытаясь согреть. Дыхание восстанавливалось. Чайник закипел. Игорь заварил чай, налил в чашку, добавил две ложки сахара и дал Максу. Тот держал чашку в руках, постепенно согреваясь. Когда он сделал, наконец, первый глоток, Игорь спросил еще раз:       — Что случилось, ты расскажешь, наконец?       Макс поставил чашку на стол и спрятал лицо в ладони.       — Я… мы играли… Закончили… Я ждал ребят у заднего входа, у барабанщика машина, он должен был нас всех развести по домам… Они задерживались… Я просто стоял. Просто ждал. И подходит… — Макс замолчал.       — Кто?       — Ну посетитель один, он сидел ещё весь вечер таращился на меня. Какой-то номенклатурный хер. Взрослый такой, лет пятьдесят на вид. Их там целый стол был, прямо у сцены, с жёнами. Он тоже с женой сидел. Подходит, просит сигарету. Я говорю, что не курю. А он говорит: «Может у тебя ещё что-то для меня найдётся?» Я говорю: «У меня ничего нет». Он что-то мерзкое вякнул про зад. Я говорю: «Я не понимаю, о чём вы говорите, оставьте меня в покое, пожалуйста». Он: «Да все ты понимаешь, давай поможем друг другу». А я уже трясусь. И, главное, нет никого, как назло. Мне надо было просто вернуться внутрь, а я словно окаменел. Он ещё здоровый такой шкаф, выше меня. Просто подходит и зажимает меня там у стены. Начинает лезть под пальто, и я… я даже не знаю как, но я ему умудрился коленом заехать между ног, он согнулся, а я побежал. И он…       — Что?       — Он мне вдогонку крикнул: «Беги-беги, Зельдин, от нас не убежишь». Игорь. Он знает, кто я. ОНИ знают, кто я.       Игорь задумался.       — Может, он про тебя расспрашивал кого-то из ребят, из официантов? И они по наивности сказали, как тебя зовут?       — Они бы мне сообщили. Наверное. Игорь, — Макс посмотрел ему в глаза, — я боюсь. А вдруг меня подставил кто-то?       — Тебя любят все. Вряд ли.       Макс вздохнул.       — Мне надо было просто отсосать ему, и он бы отвязался.       — Ты чего? Что ты такое говоришь? Он бы опять пришёл. Даже не смей думать такое. Послушай меня. Ты молодец, послал его к чёрту. А теперь я с тобой. Я здесь. Ты дома, в безопасности.       — Игорь. — Макс уткнулся ему в плечо. — Обними меня, пожалуйста.       Макс уснул уже когда светало, укутанный во все одеяла и пледы, которые Игорь нашел в квартире. Неужели он шёл пешком по морозу от самого Арбата? Хоть бы не заболел.       Игорь ходил по квартире, пытаясь понять, что же делать — и нужно ли было что-то делать? Просто какой-то недоумок, который решил, что ему всё можно. Что он может знать? Не в милицию же идти с этим. Всё будет хорошо.       Проснулся Макс уже под вечер. Без жара и соплей, но не хотел вставать, не хотел есть, и Игорь принес ему еды прямо в кровать и покормил с ложки. Уговорил перебраться на диван и отвлечься на что-нибудь. Они сели в обнимку у телевизора: шла Песня-88.       — Вот посмотри, хорошие же музыканты, — слабым голосом рассуждал Макс, — Талантливые, образованные. Почему они поют эти пресные песни. Как будто нет у них эмоций никаких. Хотя вроде поют про любовь, про родителей, про тоску какую-то, но как будто хотят, чтобы от них отвязались. Даже этот попрыгун с ребенком… Скачет, улыбается, но как будто ни о чём.       Когда вышел и запел Кузьмин песню «Капитан», Макс будто расцвёл. Он выпрямился, перестал хмуриться, и спросил Игоря:       — Они пустили это в финальный эфир? Ты думаешь, это значит, что мы движемся куда-то? Есть надежда?       — Наверное есть, — ответил Игорь и улыбнулся, узнав Макса в фразе «кто-то жадно тянулся к окну». Нашёл бы он сам окно, если бы не Макс?       А потом Леонтьев запел про «Афганский ветер» и у Игоря всё сжалось внутри.       — И это пустили? — спросил Макс. — Неужели заговорили об этом? Какая же кошмарная история эта война. А тебя не призовут? Тебе же восемнадцать.       — У меня экзема, — тихо ответил Игорь. — Она терпимая и вылезает в основном зимой и от нервов. А тогда, перед осмотром, было обострение, и…       — Повезло?       — Нет. Мой брат двоюродный. Я его обожал. Его все обожали. Он на два года старше был. Его призвали, хоть он и поступил. Он сразу вернулся. В цинковом гробу. Даже недели там не провёл. И у меня тогда началось. И как раз повестка пришла в военкомат. Я пришел туда, а на мне живого места нет. Они головой покачали только и записали меня в непризывные. Бабушка тогда внезапно начала в церковь ходить, говорила, что он дескать меня спас. Что это за спасение такое? Ценой его жизни? Почему он должен был умереть для этого?       — Не должен был. Никто не должен был.       — А тебя не призывали? Ты же не пошел учиться.       — У меня же психиатрия, я на учёте. Но это недалеко от правды, я же был тогда в почти невменяемом состоянии. У нас у всех диагноз: у Лёхи, у Олега. Только у меня настоящий у одного. Спасибо Лёхиной маме. А Гена успел отслужить до того, как это всё началось.       — А на жизнь не влияет? Психический диагноз в медкарте?       — Влияет, конечно. В консерваторию уже не возьмут. На режимное предприятие работать — тоже вряд ли. Я и не стремлюсь, сам понимаешь. Лучше так, чем умереть на чьей-то бессмысленной чужой войне, как твой брат.       Когда на сцену вышла представительница «Советской культуры» и рассказала, что песня действительно была запрещена в течение нескольких лет, Макс схватил Игоря за руку:       — Значит, правда? Они прямо на концерте это признали? Неужели всё когда-нибудь наладится? И мы сможем говорить обо всём и быть собой? Как ты думаешь?       — Хотелось бы верить, — ответил Игорь и сгреб кокон с Максом в объятиях.       — Леонтьев, конечно, очень выразительный, — добавил Макс во время следующей песни. — Совсем не такой, как остальные.       Он заметно приободрился, и, похоже, совсем забыл о ночном происшествии. Они поужинали остатками еды и пошли спать.       Утром Игорь встал в восемь. Нужно было заехать в общагу, а потом отправляться в аэропорт. Они долго стояли, обнявшись, в прихожей.       — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — Макс прижался к нему всем телом.       — Я не хочу уезжать. Но не могу не поехать. Я говорил им: «Зачем, сутки поездом туда, сутки обратно, двое там? Я от дороги устану только». А они взяли, и прислали мне денег на билет на самолет. Я не смог отвертеться. Я скоро вернусь. В четверг вечером уже буду здесь, жди меня. Позови кого-нибудь, сам в гости сходи. Хорошо?       В Свердловске было еще холоднее: морозы под тридцать. В первую ночь дома Игорю снилось, что он тонет, захлёбывается. Проснулся с опухшим горлом и температурой за 39.       Двое суток провёл в горячке, плохо соображая, какой день и час на дворе, и в четверг стало понятно, что он никуда не полетит. Жар спал, но лучше не становилось. В полубреду жаловался матери, что очень переживает: о том, что, не сообразив, не смогли отменить билет и потеряли деньги, о том, что пропущенные экзамены придётся потом пересдавать, но больше всего о том, что Макс — его Макс — там один, и не знает, что Игорь задерживается. Мама так и не поняла, что за Макс, но предложила сходить на почту и отправить ему телеграмму.       ЗАБОЛЕЛ ПРИЕДУ СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ ИГОРЬ       На следующий день позвонили в дверь.       Почтальон.       ПОЗВОНИ МНЕ МАША 265-59-98       У Игоря похолодело в груди.       У родителей телефона не было и пришлось, приняв лошадиную дозу аспирина, идти к приятелю в соседний подъезд. Объяснив, что нужно срочно позвонить в Москву, и что расходы за межгород он возместит, Игорь дрожащими руками набрал Машин номер.       — Алло, — трубку подняли почти сразу и он узнал её голос.       — Это Игорь.       — Игорь… Слава богу, дошла… Слушай внимательно. Его забрали. Он успел мне позвонить, когда постучали. Я пришла туда потом, как раз когда пришёл почтальон, сказала, что сестра. Чудо просто. Хорошо, что он не увидел, что там опечатано. Если бы оставил телеграмму в ящике, они бы её могли найти и выйти на тебя. Я обзвонила всё, еле нашла его. Он в СИЗО. Мне не дают с ним увидеться. Игорь, ты там?       — Да… — Он не мог понять, что происходит. Неужели он всё еще в горячечном бреду? Ему это снится?       — Он сказал, ты знаешь, за что…       — В Новый год… в ресторане… он сказал кто-то к нему… он убежал… — Игорь не был уверен, что можно говорить.       — Что?       Игорь оглянулся, убедившись, что друг в другой комнате и, скорее всего, не слышит.       — Кто-то к нему приставал. Возможно из органов.       — Черт. Так. Закругляемся. Не ходи к нему домой, когда вернёшься в Москву. Позвони мне сначала, мы тут все собрались и решаем, что делать.       Игорь положил трубку. Он не мог дышать.