Пока цветёт иван-чай

      Игорь появился на Машином пороге два дня спустя, ещё сиплый и слабый, с заложенными после тяжелого перелёта ушами и раскалывающейся головой.       Все сидели в гостиной. Олег, увидев его, подскочил, и прижал за шею к стене:       — Это ты? Ты проболтался где-то, пиздюк малолетний?!       — Олег, — осадила его Маша. — Успокойся. Он ни в чем не виноват. Никто не виноват.       — Да идите вы! — Олег отцепился от Игоря и ушёл в сторону кухни.       Пожилая женщина со светлыми, похожими на Лёхины, кудрями, встала с дивана и пожала Игорю руку.       — Белла, — представилась она.       — Я догадался.       — Присядьте. Вы расскажете, что произошло до ареста?       Игорь сухо перечислил детали новогодней ночи.       Белла стучала красными ногтями по подлокотнику кресла.       — Если ему хотят вменить мужеложство, я думаю, что мальчикам не стоит его посещать, по крайней мере пока. Вам, Игорь, в первую очередь. Я попробую с ним встретиться как лечащий психиатр. Машенька, пойдемте завтра со мной?       Предположение подтвердилось. Белла напрасно полагала, что её профессиональные показания смогут как-то подтвердить, что у Макса не было никаких «неприличных» намерений ни в чей адрес. Её даже не вызывали в качестве свидетеля. Единственным свидетелем обвинения был какой-то потрепанного вида мужик, который утверждал, что Макс принудил его вступить с ним в половую связь.       Макса быстро — слишком уж быстро — осудили по статье 121 на три года и этапировали в Коломну.       Игорь просидел весь суд на скамейке в парке за углом, на морозе, моля всех созданий высшего порядка, чтобы Макса оправдали.       Не оправдали.       Весь процесс от ареста и до этапа занял от силы две недели.       Игорь пропустил январскую сессию полностью и не видел смысла продолжать ходить на занятия.       Маша, которой все же удалось повидать Макса перед отправкой в колонию, передала, что тот зол на Игоря за пропущенную учебу, и требует, чтобы он не валял дурака, а пересдал всё и продолжил ходить в университет. Потому что он обязательно скоро вернётся.       Длинных свиданий не разрешили, потому что никто из них не являлся близким родственником. Доводы, что у Макса близкой семьи не осталось, руководство колонии игнорировало. Разрешили только переписку и одно короткое свидание и посылку раз в три месяца.       Игорь написал сразу же, следуя рекомендации Маши писать в женском роде и ставить на конверте её адрес, на случай, если корреспонденция попадет под цензуру.       Макс,       Прости меня. Я виновата. Я опоздала. Я должна была остаться с тобой, увести тебя куда-нибудь подальше, защитить тебя. А теперь не нахожу себе места. Не представляю, каково тебе сейчас. Мне очень страшно за тебя.       Я надеюсь на твоё скорое освобождение. Ведь это всё какая-то глупая ошибка, и не может такого быть, чтобы этого не поняли.       Вернулась к учёбе, как ты и просил. Только не разочаровывайся во мне, пожалуйста.       Игорь перечитал свое короткое письмо, зарычал, скомкал и выкинул.       Ему казалось, что в каждом слове можно было увидеть намёк на их отношения, что женский род звучал фальшиво, и любой мог бы догадаться, кто это написал.       Макс,       У меня всё хорошо.       Я снова учусь, как ты и сказал.       Если бы можно было передать на бумаге крик безысходности, Игорь бы это сделал.       Но он только добавил что-то об учебе и о погоде и подписал: «Любовь».       Потом звонил Маше каждый день, узнать, пришел ли ответ.       Ответа не было.       Макс,       От тебя пока ничего нет. Надеюсь, что всё в порядке и жду твоего письма. У меня всё хорошо, я учусь.       Всё время учусь.       Только учусь.       Спасибо, что сказал мне не бросать. Иначе я бы свихнулась. Иногда кажется, что свихнусь в любом случае. Я почти не сплю. И всё совсем не хорошо.       Напиши, пожалуйста. Пожалуйста.       Любовь.       К чёрту цензуру.       Пришло время первого свидания. Игорь хотел пойти сам, его отговаривали все вместе. Он все же поехал в Коломну с Машей. Она ушла с передачей на встречу, а Игорь остался ждать неподалеку.       — Он выглядит бодро, — сказала Маша, вернувшись, — даже улыбается. Похудел, правда. Ногти обгрыз. И голова эта обритая. Даже обнять его не дали. Но говорит, что сокамерники его не обижают, и в целом дружелюбно настроены. Только письма наши не дошли. Я про свои рассказала, а про твои — я же не знаю, что ты там ему писал, и не смогла пересказать. Поэтому просто сказала, что ты рядом, что переживаешь и любишь его.       Не получал. Три месяца ничего от него не слышал и не знал, что он ждет и думает о нём. Три месяца.       — Ты думаешь, письма просто не дошли, или их ему не отдали? Их читали?       — Не знаю. Ты писал что-то, что могло тебя выдать?       — Нет. Не знаю. Не думаю.       — Еще он сказал, что это правильно, что ты не приходишь. Лучше не пытайся. И я с ним согласна, Игорь. Я не буду носить две передачи, если тебя тоже заберут.       Они сидели на пыльных блоках у бетонного заграждения колонии. Стоял апрель, но синее небо, весеннее солнце и стаи щебечущих птиц не радовали. Игорь уткнулся лицом в колени и обхватил голову руками. Кровь пульсировала в висках и казалось, что грудь сейчас расколется пополам. Маша похлопала его по плечу.       — Он справится. Он сильный.       — Разве от этого легче?       После второго свидания, в июле, Маша заметила, что Макс похудел ещё больше, и Игорь снова начал корить себя за то, что не воспринял тогда страхи Макса серьёзно. Ведь мог бы сказать ему пожить у Маши, или даже уехать на время к Гене. Но он так хотел вернуться в его обьятия через три дня, что даже не стал рассматривать такой вариант. Он поделился этим с Беллой, дома у которой начал появляться всё чаще.       — Это логичные вопросы в вашей ситуации, Игорь, потому что вы чуткий и порядочный. Но поймите, это не ваша вина. Вы действительно не могли предугадать того, что произойдёт. Виноваты только те, кто его посадил.       — Я так мало делаю для него.       — Вы очень много делаете. Ему очень с вами повезло. Ради него, и ради себя, не пытайтесь с ним встретиться. Если вас тоже посадят — он будет винить себя, и это уж точно никому не поможет. Будьте осторожней. Мы, к сожалению, живём в такой вот действительности, и ничего сделать нельзя.       Игорь понимал, соглашался, но простить себя не мог.       Однажды утром, когда Игорь после очередной бессонной ночи пустым взглядом смотрел в стену, Толик сел напротив него, пощелкал пальцами и сказал:       — Михалыч. Посмотри на меня.       Игорь повернулся на другой бок.       — Что случилось? — продолжил Толик. — Я уже несколько ночей просыпаюсь от того, что ты плачешь. У тебя умер кто?       И Игорь признался. Не хотел выкручиваться и юлить. Было уже всё равно. Рассказал обо всём, с самой первой встречи. Толик слушал с раскрытым ртом.       — Не ожидал, конечно, — сказал он потом, — но если подумать, мог бы и догадаться. Он как появился, ты про Ленку перестал говорить почти. И чего теперь?       — Да ничего. Ездим к нему. Только мне туда нельзя, поэтому я его уже больше полугода не видел.       — Любишь его?       — Я даже не представлял, что так можно любить, Толь.       — Мне очень жаль, Михалыч. Правда.       — И тебя не пугает это всё?       — Что?       — То, что я рассказал.       — А чего мне бояться? Что ты мне ночью присунешь, такому неотразимому? Вот ты смешной. Хотел бы — уже бы попытался. А еще у меня тётка в Горьком живет — с сестрой. — Толик подмигнул.       — И что?       — Ну а то, что настоящая, единственная сестра тёти Оли — это моя мать. А тётя Настя, с которой она живет, даже не родственница. И кровать у них в доме одна. Мать, конечно, об этом не говорит никому, и знать Олю не хочет уже несколько лет. То говорит, что у неё сестры и не было никогда, то врёт, что умерла. А я вот с Олей переписываюсь даже, и в Горький сейчас ездил — это к ним. Честно скажу, я у своих родителей такой любви, как у этих двух, сроду не видел. Всем бы поучиться. Но их хоть не сажают за такое, хотя Оля говорит, что могут и в дурку, если узнают, что у них на самом деле.       — И давно они так живут?       — Лет пятнадцать уже.       Пятнадцать лет. Всё возможно. Игорь дождётся. Макс выйдет. Они смогут жить вместе. У Игоря появилась надежда.       К третьему свиданию упала Берлинская стена.       Когда об этом сообщили в новостях, Игорь сразу же вспомнил, как о такой перспективе говорили на той самой вечеринке, где он впервые встретил Макса.       «Это знак», — думал он.       «Неужели всё действительно меняется к лучшему?» — думал он.       Казалось, что и правда, меняется. В «Новом Мире» опубликовали «Архипелаг ГУЛАГ». Игорь к этому времени уже прочитал его. Два раза. Нашел дома у Макса в куче другого самиздата.       Они с Машей впервые пришли в квартиру сразу после первого свидания. Боялись поначалу, но решили проверить. Она стояла опечатанной со дня ареста. Думали, что её у Макса заберут, но после нескольких месяцев уже казалось, что органы о ней забыли. Поэтому они все по очереди ходили туда, поливали чудом выживший фикус, протирали пыль и оплачивали коммуналку. А ещё Игорь иногда приходил туда, потому что скучал. На простынях поначалу ещё оставался запах Макса, но потом, постепенно, он начал выветриваться. Тогда Игорь стал засовывать голову в платяной шкаф: запах чистой одежды напоминал о ленивых объятиях после душа. А однажды Игорь осторожно достал из чехла виолончель и, положив её на бок посреди комнаты, лёг рядом и обнял. Перебирал струны и гладил завиток головки грифа, прижавшись лбом к деревянному корпусу.       Они продолжали приезжать в Коломну. Пока было тепло, он ждал Машу, бродя по пустырям возле колонии. Каждый раз он представлял, что следствие вдруг обнаружит ошибку в деле. Что именно в этот раз Маша выйдет из ворот вместе с Максом, и всё вернётся на круги своя.       Но Маша снова выходила одна, и мир снова обрушивался, придавливая его своим весом.       К январскому свиданию приехали на новой шестёрке из Ленинграда Гена с Тасей. Оставили Артемия на Машу и поехали втроем с Игорем в Коломну.       Тася пошла на встречу, а парни вдвоём остались сидеть в машине. Пили чай из термоса, и Гена рассказывал, как в начале восьмидесятых пришел после армии работать в ресторан разнорабочим. Однажды подошел к Максу, первому красавцу ресторана, спросить совета, как ухаживать за Тасей, с которой тогда только познакомился. Так и подружились. Тасю покорил с первого свидания, и не сразу догадался, почему у такого таланта во всех отношениях, как Макс, нет толпы поклонниц. Однажды спросил об этом на перекуре и услышал прямой и честный ответ. Поначалу это стало шоком, Гена даже перестал с ним общаться, а потом постепенно свыкся. Макс не пытался ничего скрывать — не от глупости, а от какой-то трагичной безбашенности — и Гена всегда переживал, что тот расскажет об этом кому не нужно. Именно поэтому он был с Игорем резким тогда в Ленинграде. Извинился. Рассказал, как Макс, живя у них, страдал после своего шведского романа и не спал по ночам.       — Чем нам и помог. Баюкал Артюшку, когда он просыпался посреди ночи, чтобы мы отдыхали. Колыбельные пел. Стирал пелёнки. Из него бы хороший отец получился, если б он себе девчонку нашёл, как нормальные… Извини, — добавил он, увидев, как Игорь сжался в комок от его слов. — Я вас не осуждаю. Просто хотелось бы, чтобы у хороших людей всё было хорошо.       — У нас всё было хорошо. До всего вот этого.       — Он уже треть срока отсидел, может его выпустят пораньше за хорошее поведение, — Гена похлопал Игоря по плечу.       Пришла Тася. В истерике. Сказала, что не понимает, как он в этих условиях улыбается и сохраняет оптимизм.       Теперь Игорь понимал. Макс просто не умел по-другому.       Обострилась экзема. Гидрокортизон уже не спасал расчёсанный до крови живот Игоря, и помогло в итоге только выписанное Беллой успокоительное.       Он жил от свидания к свиданию: январь, апрель, июль, ноябрь. Пытался забыться в учебе, в курсовых, в горах книг. Хотелось сбежать от собственных мыслей, и он стал бегать. Быстро выдыхался, кололо в боку, и тогда он хоть немного мог отвлечься, фокусируясь на боли.       В январе 91-го им отказали в свидании, объяснив это беспорядками и волнениями: в Москве только что прошёл митинг в поддержку независимости Литвы. Протесты продолжились и никак не кончались. На свидания их не пускали. Не пустили в феврале. В марте. В апреле.       Игорь познакомил Толика с ребятами, и они ходили на протесты впятером. Носили транспаранты: против диктатуры, за свободу слова, за новый путь. Скандировали что-то вместе с толпой, и сердце Игоря выпрыгивало из груди от чувства единения, от понимания, что не только им осточертело жить в стране без будущего.       Толик в это время защищал диплом и всё чаще говорил о том, что нужно уезжать. Желательно в Штаты. Особенно после того, как на референдуме большинство проголосовало за сохранение СССР.       — В этой стране большинство хочет продолжать сидеть в говне, — нервно ходил он по комнате, — значит старайся не старайся, их не вытащишь. Бессмысленно продолжать выходить на улицы. Жалко жизнь на это тратить. Лучше поехать туда, где есть возможность строить её такой, какой хочется.       В мае им наконец-то разрешили приехать на свидание.       — Я не понимаю, — плакала потом Маша. — От него почти ничего не осталось, а он улыбается и говорит, что всё хорошо. Я ему уже не верю.       Отменили выездные визы, и Толик, получив диплом, уже в июле уехал в Израиль по липовой еврейской бабушке. Он звал Игоря с собой, сказав, что «нашел человечка», который и ему без проблем организует хоть бабушку, хоть дедушку.       — Поедешь, а потом и лабух твой приедет, ему даже проще — бабушка же кошерная. Будете там жить: море, апельсины, рыба-фиш.       — Там же бомбят.       — А тут? Рай и светлое будущее?       Игорь пожал плечами.       — Я же не доучился ещё. Ну и куда я уеду, пока он сидит? А если его не пустят потом никуда из-за судимости? И что мне делать с этими апельсинами тогда?       Маша пришла к нему в общагу под конец июля.       — Приходи завтра к кинотеатру «Новороссийск».       — Зачем?       — Просто приходи. Обязательно.       Игорь приехал по адресу и обнаружил скопление людей, но когда понял, что там происходило, он подумал, что ему это снится. «Фестиваль геев и лесбиянок»? Что за чертовщина…       Он видел людей вокруг себя, обычных людей, которые, получалось, были такими же, как и он. Впервые Игорь осознал, как их много. Он ходил в толпе, прислушивался к разговорам, рассматривал местами вычурную одежду, замечал на себе любопытные взгляды, и всё ещё не мог поверить, что это не было каким-то издевательским миражом.       Кто-то сунул ему брошюру. Он посмотрел на обложку и взгляд зацепился за аббревиатуры ВИЧ и СПИД. Он начал было листать, но Маша потащила его куда-то и он спрятал брошюру в карман. Оказалось, что они идут смотреть фильм.       Они шли по проходу кинозала, Игорь смотрел по сторонам, на группы людей, на одиночек, и замечал пары: молодых людей, держащихся за руки, девушек, сидящих в обнимку. Они с Машей прошли к центру ряда, и он увидел знакомое лицо чуть дальше. Он не помнил имени. Тот неприятный оператор, которого он встретил тогда на судьбоносной вечеринке, как и тогда, пафосно рассказывал о чем-то, только в этот раз вокруг него сидела кучка юных парней, не старше Игоря, и все они смотрели этому странному хмырю в рот, точно так же, как и девочки в Элиной квартире.       Игорю впервые за долгое время стало смешно.       Начался фильм, и Игорь вжался в кресло. Главный герой, студент в Англии начала 20 века, влюбился в своего однокашника. Они разговаривали о музыке и литературе, пытались найти путь друг к другу и никак не могли. Когда их друга арестовали за гомосексуализм, Игорь нашёл в темноте Машину руку и сжал её. А в конце герой встретил другого человека, такого, который был готов ответить на его чувства и рискнуть всем, чтобы быть с ним вместе.       Когда Игорь увидел поцелуй двух мужчин на большом экране, мужчин, говорящих о своей любви, он уже не мог сдержать слез. Маша, которая до конца не отпускала его руку, когда включили свет, обняла его и безапелляционно сказала:       — Это вы. В конце. Это ты и Макс. Он выйдет, и вы начнёте новую жизнь вместе, слышишь?       А потом, три недели спустя, случился путч. В свидании снова отказали.       Начался пятый курс.       На первой паре профессор встал у доски, протер очки, оглядел аудиторию, и начал лекцию с длинной речи о том, что они, как историки, должны быть рады жить в такой период. Что режимы рушатся не каждый день, и видеть это своими глазами — настоящая привилегия. Потом добавил, что в последнее время рассекретили огромные архивы недоступных до сих пор документов, и, если кто-то хочет писать диплом по истории СССР, это уникальный шанс и он будет рад помочь.       Игорь подошел к нему после лекции. Единственный из всех.       — У меня много вопросов, — сказал он.       — Это лучше, чем когда их нет вообще, — улыбнулся профессор.       Пришло письмо от Толика. До Израиля тот так и не доехал: в Вене пересел на рейс в Ванкувер, а оттуда как-то полулегально добрался до Сан-Франциско, где и обосновался. «Вы бы тут со своим лабухом были ко двору, — писал он. — Такие кадры тут ходят. Так что если с Израилем не выгорит, приезжайте сюда».       — Он очень плохо выглядит. Хуже чем когда бы то ни было, — сказала Маша, когда они выбрались в Коломну в очередной раз.       Игорь уже несколько недель думал о брошюре, которую ему дали на фестивале, и которую он с тех пор перечитал от корки до корки. Он поделился своими мыслями с Машей.       — Ты думаешь, что у него это может быть? — спросила она. — От Ханса?       — Я не знаю… Но если у него есть, то и у меня может быть, так ведь?       На фестивале они познакомились с группой правозащитников, борющихся за отмену 121 статьи, и теперь решили позвонить и проконсультироваться с ними. Игорю порекомендовали сходить в кожвендиспансер и сдать анализы, а адвокат, который взялся за их дело, начал добиваться внеочередного свидания и информации о состоянии здоровья Макса. Безуспешно.       — Там что-то нечисто, — сказал он. — Я подключу других юристов.       Дама с обесцвеченной бабеттой в регистратуре диспансера на Игоря посмотрела, как на прокажённого, когда он сказал, что ему нужно. Потом он долго сидел в мрачном коридоре на облезлой скамейке с расслоившимися углами напротив плаката с детально вырисованными симптомами сифилиса и призывами избегать внебрачных связей. На соседней скамейке, такой же облезлой, парень с остекленевшим взглядом смотрел в пол.       — Следующий, — позвали из кабинета.       Ещё не старая, но уже уставшая от жизни медсестра всадила шприц в вену так резко, что Игорь вскрикнул.       — Больно? — усмехнулась она. — А под хвост ебаться больно не было?       Игорь ничего не ответил, впервые в жизни захотев ударить женщину. Парню со стеклянными глазами на выходе пожелал удачи.       В следующий раз в Коломну они приехали в декабре. Беловежские соглашения были подписаны, СССР больше не было. Игорь решился наплевать на осторожность и пойти вместо Маши. Адвокат к этому времени выяснил, что Макс никогда не лечился в колонии и у них нет его медицинских данных. Когда он потребовал взять у Макса анализы, ему сначала сказали «да», а потом оказалось, что так никто ничего и не взял. Все неделями перекладывали ответственность друг на друга.       Увидев Макса, Игорь испугался. Обритый, с красными глазами, похудевший настолько, что казался прозрачным, Макс теперь был тоньше, чем субтильный Игорь. Пальцы на левой руке выглядели неестественно криво, как перелом, который плохо зажил. Всё было гораздо хуже, чем представлял Игорь. Но увидев его, Макс улыбнулся так, что казалось, лучи солнца как-то пролезли в эту комнату без окон. Мгновение спустя улыбка исчезла с его лица.       — Зачем ты пришел, опасно же, — прошептал он.       — Макс. Союза больше нет. Только Россия, с демократией. Со свободой.       — Тебе нельзя здесь быть, — глаза Макса бегали по комнате.       — Почему?       — Я не могу сказать.       — Макс, что с тобой?       — Он сделает тебе плохо. Сделает всем плохо.       Игорь посмотрел на сотрудника колонии, сидящего в двух метрах, и делавшего вид, что он на них не смотрит.       — Макс, эй, — шепнул Игорь. — Кто сделает нам плохо? Всё в порядке. Мы с Машей пытаемся тебя отсюда вытащить пораньше.       — Правда?       — Ну конечно. Не бойся. Скоро ты выйдешь и мы будем вместе, слышишь?       Макс сел наконец рядом на стул. Игорь взял его за руку. Сердце разрывалось на куски.       Сотрудник прикрикнул на них и они расцепили руки. До конца свидания сидели молча и смотрели друг другу в мокрые глаза.       Адвокат вскоре сообщил, что у Макса наконец-то взяли анализы.       А потом его выпустили. Всего на две недели раньше истечения срока. Оказалось, что результат пришел положительным, и его решили отправить домой «во избежание распространения».