Корабль идёт ко дну

Про Линберга оказалось известно очень много. Возможно, даже чересчур много. Человек жил жизнью настоящей рок-звезды. В юности удачно попал в богемную тусовку, подозрительно быстро раскрутился, и понеслась. Вера даже загуглила те самые картины, которые ей назвал Олег, но понять, на какой из них «Сказание о прошедшем», на какой — «Маяк», а на какой — «Я», ей было уже не дано. Всё сливалось в единую разноцветную массу, вычленить из которой хоть что-то было невозможно. Хотя ради справедливости, Вера на звание искусствоведа и не претендовала, так что быстро пролистала все полотна и вернулась к биографии. После свалившегося на плечи почти что подростка успеха шла череда загулов, которая неожиданно прервалась женитьбой годам к тридцати, но и там всё было по канону «Клуба 27» — женился он на модели. Правда развёлся через два года по неизвестной причине, и загулы возобновились. Пьянки, хулиганство, нарушение общественного порядка и даже несколько лет условно за хранение запрещённых веществ. Вера подозревает, что виновен он был не только в хранении, но, видимо, на хорошего адвоката деньги были. Из интересного — быстро выросши из своей юношеской богемной компании, себя он нашёл в обществе учёных и прочих светлых умов Необъятной, так что многочисленные вечеринки он устраивал с лучшими из лучших в сфере науки — понятно, к кому он мог обратиться со своей просьбой. И даже прошерстив до кучи несколько статей по современным методам трансплантации, Вера поняла, что просто никто и не предпринимал попыток пересадить мозг в робота, потому что затраченные усилия не стоили результата. Легче заменить на протезы все ограниченные в своей анатомии или физиологии органы, оставив всё остальное как есть или просто немного улучшить. И, возможно, с тем, как далеко шагнула медицина, это не так невероятно, как казалось Вере. Но в целом о Линберге отзывались как об огромной занозе в жопе, мало кто его любил, и сам он не пытался это как-то поменять. Говорил, что хотел (не всегда приличное), и делал, что хотел (не всегда законное). Короче говоря, если его юная копия поселилась в доме — это самый настоящий неотвратимый армагедон. Пусть он и признавался безусловным гением всеми ценителями без исключения. Вот только о его андроидах практически ничего не было известно. Во всём рабочем штате их было штук восемь, и никто из них на Олега похож не был. Но один мелькает на фотографиях с Линбергом гораздо чаще остальных. Если у Олега три скина, а не два, то это вполне может быть он. Но всё же. Насколько одиноким должен быть человек, чтобы потратить столько денег и сил, чтобы вырастить себе клона? Буквально единственного человека, который будет способен его понять. Судя по всему, друзей у него либо не было вообще, либо дай бог пара человек, которые скорее просто его терпели. И наверняка Линберг должен был достаточно хорошо разбираться в роботах, чтобы понимать, что их эмоции — лишь имитация, раз он решился на такой отчаянный поступок, как синтезировать себе своего человека. А ещё он должен быть достаточно терпеливым, потому что процесс это скорее всего длительный и, по Вериным подсчётам, занял бы он не один год, включая разработку и само осуществление такого масштабного проекта. А мозг — вообще своего рода компьютер. Это не так просто, как вырастить печень или лёгкое, мозг нужно обучить, выстроить нейронные связи, чтобы на выходе получился именно человек, а не шматок нейронов. И на это тоже требуется время. А мог ведь всего лишь не вести себя как говнюк. С художников и так спрос в плане адекватности не велик и за неординарный талант ему должны были многое прощать — а Вера уже вдоволь насмотрелась на восторженные рецензии и истории о рыдающих от эмоций посетителях галерей у его картин. Но несмотря на лёгкое отторжение к такому персонажу, сердце всё равно неприятно прострелило. В каком отчаянии нужно находиться, чтобы решиться на такое? С нуля создать себе друга. И ещё более странно было соотносить реального Линберга с Олегом. Они один и тот же человек, один и тот же набор цепей ДНК, на которые Вера каждый день смотрит через монитор. Если бы сам факт существования Олега не был незаконным (а за несогласованное клонирование можно довольно надолго сесть в тюрьму), было бы интересно провести исследование о влиянии окружающей среды на формирование личности. Такие проводят на разделённых в детстве однояйцевых близнецах. Потому что, с первого взгляда, на Линберга Олег был похож, примерно как сидение из зала Мариинского театра на инструкцию по применению к индукционной плите. Линберг был взбалмошным, капризным, вспыльчивым и раздражительным, а ещё — гением. Олег же был… никаким. Даже не в плохом смысле, в духе «и снаружи простота, и внутри пустота». Просто в его отношении особо не за что было зацепиться. Да, красив, как чёрт — на то он и в корпусе андроида-компаньона, их другими и не делают, так что мозг будто автоматически отбраковывает такую обёртку. А в целом — взгляд в никуда, вопросы невпопад и полное отсутствие базовых социальных навыков. Единственное, что явно бросалось в глаза и напрашивалось хоть на какое-то сходство — видное невооружённым глазом тотальное одиночество. Не просто же так он всех подряд друзьями называет. Одиночество сочилось и из этой позы с поджатыми ногами, и из удивления в ответ на внезапное расположение Макса, и даже из этого торта. Интересно, что у них с настоящим Линбергом пошло не так, раз одиночеством продолжал страдать как минимум один из них. Сон наваливается резко, будто сбивает с ног. И весь остаток ночи Вере снится какой-то психоделический бойз-бэнд из сотни Олегов, у которых гитары прямо в руках рассыпаются в кокаин и собираются в одного огромного белого Олега, как Пауэр-рэйнджеры из старого сериала, а затем из его кокаинового ребра невидимая сила лепит ему красавицу-жену. После такого прихода просыпаться тяжело, но слезть с кровати всё же приходится из-за шума на кухне. На субботу их договор о тишине не распространяется. Пока Вера в ванной воюет с зубной щёткой, которая, как назло, расплывается перед глазами от недосыпа, в голове проигрываются новости. Опять что-то несущественное про Rubrum mortem — ничего серьёзного про неё по новостям не объявляют, — какие-то новости спорта, всякая ерунда, даже вскользь про аварию Линберга упомянули. Вера даже не особо вслушивается, но тут внезапно выцепляет новый, совершенно непривычный отрывок: «Срочные новости. Если вы увидите перед собой человека, который один в один похож на вас — убегайте и найдите укрытие. Полиция уже разыскивает преступника. Повторяю: если вы увидите перед собой человека, который один в один похож на вас — убегайте и найдите укрытие». Это что-то новенькое. Наверняка какой-нибудь придурок балуется с голограммами и поставил на уши весь город. Быстро почистив зубы и протерев раковину и кран от разводов, Вера заходит на кухню, чтобы увидеть, как на подоконнике курит Макс, явно пытаясь отдышаться, вокруг стола бегает Катя, и Вера с ужасом понимает, что за столом сидит виновник всего этого мракобесия с открытым черепом. В чёрном свитере Макса, кое-где драном в районе воротника и рукавов на недорокерский манер, и тот выглядит настолько несуразно на его идеально белой аристократичной коже, что вкупе с открытой черепной коробкой и повреждёнными зрительными блоками Олег походит на выкинутую на помойку фарфоровую куклу. — Это точно не голограмма? — восхищённо тянет Катя, разве что пальцем в мозг не тыкая. Олег удивлённо и немного разочарованно поднимает взгляд. — Почему ты думаешь, что я вру? — сидит с мозгами на проветривании, весь такой потеряшка, хотя по факту — клон гения с характером Сатаны. Вера старательно всматривается в его лицо, пытаясь не думать о том, как это выглядит со стороны. Воспринимать его обособленно от Линберга теперь трудно, так что Вера просто ждёт, когда же его наконец прорвёт. Но тот сидит совершенно спокойно, позволяя всем желающим в прямом смысле рассматривать свой внутренний мир. — Да я не думаю, просто ну… это же охуеть…. — Я же просила тебя так не делать, — горло сковывает жгучий страх. Теперь все в квартире будут знать, что это не просто человек или сбежавший андроид. Олег — буквально нечто среднее. Да даже если бы это был беглый андроид со взломанной прошивкой, было бы куда проще — романтизацию роботов в кино никто не отменял. Все бы поумилялись и закрыли на это глаза. Но теперь проблемы множатся, как на стероидах. Если хоть кто-нибудь узнает, что у них в квартире живёт первый в мире человек с трансплантированным мозгом, на пороге тут же появится наряд с попутной проверкой всех жильцов. И тут есть несколько вариантов развития событий, ни один из которых Веру не устраивает. Либо в нём признают сбежавшего от Линберга андроида, а жильцов обвинят в содействии его побегу (и это ещё неизвестно, какую роль Олег сыграл в аварии), либо, в случае если о его настоящей природе полиции известно, его заберут в исследовательский центр, разберут на кусочки и под грифом секретности навсегда запрут в лаборатории. И проверки личности Вере тогда не избежать и подавно. — Ты просила не биться головой, а я нашёл кнопку. Вот, — Олег разворачивается спиной и приподнимает крышку, указывая на сенсор на затылке. — Господи боже, — выдыхает Вера, переводя взгляд то на Катю, то на Макса. Те стоят с такими восторженными лицами, прямо дети, которым пообещали заехать в Мак на обратном пути. И они определённо не понимают, в какую жопу попали. — Не распространяйтесь, хорошо? — То есть ты была в курсе? — вскидывается Макс. Должно быть, вчера он действительно принял Олега за беглого андроида. — Так получилось. Олег, больше никому не показывай свой мозг, хорошо? — Лады, — произносит он, излишне чётко проговаривая звуки, как часто бывает, когда старик узнаёт молодёжное слово и старается встроить его в свой лексикон. Наверняка это слово ему подогнал Макс. — Кстати, Вер, — Макс быстро вскакивает с подоконника, попутно выкидывая не глядя сигарету в окно. Лезет пахнущими дымом руками в шкаф — тот самый из югославского лакированного дерева — и достаёт оттуда какой-то пакетик, — у нас тут неувязочка. Катя мне затирает, что это лепёшка. Вера молча таращится на лепёшку в целлофановом пакете у Макса в руках и абсолютно не понимает, какого чёрта происходит. За столом сидит человек, который может посмотреть на собственный мозг, а Максу лишь бы разобраться, какой категории хлебобулочное изделие он держит в руках. — А это, по-твоему, что? — Вера решает, что плыть по течению сейчас будет гораздо проще, чем пытаться разобраться в приоритетах Макса. Фрик есть фрик. — Лаваш, — с честными глазами заявляет Макс. — Нихера это не похоже на лаваш, — то, что у него в руках, явно на лаваш не тянет. — Может, это лавошка? — задумчиво произносит Катя, раскачиваясь с пятки на носок. — Что? — Вера с Максом одновременно переводят на неё взгляд. — Лаваш плюс лепёшка — лавошка, — поясняет она. — А почему не лепаш тогда? — боже, о чём они разговаривают вообще? — Это маца, — вставляет Олег и внезапно сыпется с округлившихся глаз присутствующих, затопляя кухню роботизированным смехом, который от громкости кажется ещё более механическим, чем обычно. Чёрт, он ведь гений. Он ведь и есть Линберг. Не Рембрант или Ван Гог, конечно, но про его картины академики диссертации пишут, а галереи дерутся за новые шедевры. Ну почти его картины и почти его шедевры. А он сидит у них на кухне с вечно каменным, непонимающим лицом, восхищённо (насколько может с его мимикой) смотрит на жареную картошку и ржёт с чужого незнания хлебобулочных изделий. — Что, блять, такое маца? — Макс выпучивает глаза. — То… что ты держишь в руках? Логично. И всё же такие банальные, прямые ответы и застывшее замешательство в глазах Олега немного сбивают с толку. В первую их встречу он тоже показался Вере странноватым, но такой социальной атрофированности явно не было. Возможно, тогда ещё работали его андроидовские паттерны — робот всегда знает, кому и в какой форме о чём-то сообщать, и, должно быть, Олег просто копировал это качество у других андроидов. А теперь окончательно осознал, что встроенной программы по социальному взаимодействию у него нет, так что вся коммуникабельность рассыпалась, как после разоблачения плацебо. В любом случае, Вера прекрасно знает о собственных проблемах в общении, так что такая его особенность иррационально её смягчает, и обижать странного Олега ей не хочется. Не то чтобы она до этого была рада над ним поиздеваться, просто ей было как-то всё равно. А теперь тот факт, что он так легко нашёл общий язык с соседями, греет душу, потому что совершенно очевидно, что это первые в его жизни друзья. — А, Олег, Олег, — вдруг выпаливает Катя, — а покажи Вере ту штуку с руками, — голос звучит всё так же восхищённо, с таким же энтузиазмом, как и когда она говорила про его мозг. Знала бы она, бредящая Академией Штиглица и завесившая всю комнату набросками обрубовок, Давидами и композициями из геометрических фигур, что перед ней сейчас сидит не кто иной, как Линберг собственной персоной. Олег разом замирает на месте и осторожно оборачивается на Веру. А затем закатывает рукава, и по рукам тут же пробегают разноцветные волны, пульсируют, переплетаясь между собой и снова рассыпаясь. — Как… Как такое возможно? — это точно не имеет отношения к его скину. Это что-то совершенно запредельное, выходящее за рамки технических возможностей андроидов. Да, они могут менять внешность, если в программе и конструкции предусмотрено несколько разных скинов, но проделывать что-то такое локально — невозможно. А реакция Олега говорит сама за себя. Он явно понимает, что показывать что-то такое Вере, куда более дотошной и принципиальной, нельзя. А Кате с Максом он открылся наверняка для того, чтобы завоевать их интерес. Разноцветные волны тают на коже в ту же секунду, как у Веры на виске загорается чип. Входящий видеозвонок. И стоит ей только взглянуть на имя абонента, как из груди вырывается усталый выдох. Если Антон Никитич звонит утром в субботу, это может означать лишь одно. — Веронька, милая, доброе утро, — начинает Антон Никитич, елейно улыбаясь, оглядывая её скромное жильё. Он никогда не понимал, почему при её совсем не дурной зарплате она продолжает ютиться с кем-то в коммуналке. — Сейчас подъедет очень уважаемый человек, нужно детали заказа обсудить, — и Вера уже понимает, к чему всё идёт, но ничего не отвечает — если он хочет её о чём-то попросить, пусть говорит прямо. — А я в Геленджике, — продолжает он, так и не убрав с лица заискивающую улыбку. Вере всегда казалась забавной эта его особенность: вроде руководитель и единоличный владелец GENErally, а высказать просьбу напрямую не может. — Ты не могла бы подъехать и оформить договор? — всё-таки выдавливает он из себя. — Я не работаю по субботам. — Веронька, ну милая, я же не могу поручить это Жене, — продолжает Антон Никитич. И в этом он прав. Женя — прекрасный специалист, но впечатление производит крайне неоднозначное. Вроде от стереотипов стараются отходить, но малиновые ногти, татуировки и тоннели в ушах всё равно у большей части высшего света с качественными услугами не ассоциируются. Вера даже не знает, зачем пытается откосить от просьбы начальства. Всё равно ведь по первому звонку поскачет в свою лабораторию, потому что только эта работа и заставляет её чувствовать себя живой. — А что там за заказ-то? — Вера с усилием трёт лоб, уже видя, как начальник облегчённо выдыхает. — Вроде цвет кожи ребёнку хотят поменять, ничего сложного, — Антон Никитич расплывается в совсем уж победоносной улыбке, но Вера готова простить ему и это, лишь бы её навыки оставались кому-то нужными. — А что это у тебя за красота за столом? Наконец-то купила андроида? По позвоночнику пробегает ток. Вера машинально разворачивается к Олегу, и он неловко машет в камеры в её зрачках, подсвеченные так, что, пусть голоса по ту сторону и не слышно, но и без того становится очевидно, о ком зашла речь. — Да, вроде того, — отмахивается Вера, стараясь тут же отвлечь Никитича от темы: — Ко скольким нужно подъехать? — Выезжай прямо сейчас, — отвечает он, но съехать с темы не даёт: — А что это он у тебя с оптическими блоками сломанными? Привози его к нам, Пашка всё починит. «Блять-блять-блять-блять» бегущей строкой скачет перед глазами. Когда она успела влипнуть в это так глубоко? Сначала Макс с Катей, теперь её непосредственный руководитель. Почему из всех людей на земле или хотя бы в этой квартире только она проваливается в эту историю, как в мартовский снег на нечищеннных улицах? — Я не думаю, что это хорошая ид… — Всё, я отправил Паше сообщение, он будет на месте и посмотрит, что можно сделать, — Антон Никитич аж светится в своей голограмме на фоне пальм и под звуки зазывал с набережной. Видимо, думает, что за бесплатное техобслуживание можно будет сэкономить на сверхурочных. — Антон Никитич, не стоит, мы сами как-нибудь. — У него что, не взломана прошивка? — хмурится он. — Да взломана, — «вы даже не представляете насколько». Но Вера беззастенчиво врёт, потому что купить андроида официально, а не с рук, кому-то с её проблемами с законом — буквально самоубийство. У робота в протоколе над любыми командами хозяина стоит тут же обращаться в полицию при подозрении на преступную деятельность. — Ну вот, тогда привози, Паша через пару минут уже на месте будет. Вера быстро оглядывает сидящего в замешательстве Олега и пытается придумать какой-нибудь предлог, чтобы держать его подальше от лаборатории, но в висках уже гудит писк брошенной трубки, а Олег пытается подслеповато нашарить что-то на столе. В целом адрес GENErally он и так может найти в картах, раз название ему известно. Если держать его подальше от компов, то ничего страшного не должно произойти, а техник Паша точно и близко не подпустит его к архивам. Да и те открываются только по биометрии и отпечатку пальца. Вера в последний раз бросает взгляд на Олега. Тот продолжает сидеть в углу стола, поджав ноги и непонятно когда успев закрыть крышку черепа, так что мозг в поле зрения камеры попасть не успел — видимо, Верину просьбу он всё же воспринял всерьёз. И, несмотря на наличие настоящего человеческого мозга, в нём есть что-то совершенно неживое, что-то из тех портретов дворян, свезённых в Эрмитаж. И выглядит это так противоестественно, прямо как эти картины, шедевры искусства, в пыльных рамах, за поцарапанными, бронированными стёклами, а внизу, на красных бархатных коврах хлюпает бурая слякоть с сапог чужаков. Вот и он сам — венец технологического прогресса, белые волосы — волосок к волоску, — фарфоровая кожа и тихий голос; но всё это в захолустной коммуналке, где обои со стен слезают, как кожа после загара, в этом рваном свитере Макса и на стуле с подбитой ножкой. Что-то есть в этом драматичное. Олег вопросительно вскидывает голову. — Поднимайся, поехали твои глазки лечить, — бросает Вера. Поездка обещает быть как минимум интересной. А за внеплановый вызов на работу Вера уже придумала себе развлечение. Раз уж из работников в лаборатории никого не будет, кроме техника Паши, никто не помешает ей перепрограммировать компьютер начальника на какой-нибудь эсперанто. Или на клингонский. Пусть помучается. Перед выходом, пока Макс собирает Олега в дорогу — «Не пущу я его в своём винтажном свитере. Пойдём найдём тебе куртку. И что, что ты не боишься холода? Мне на тебя смотреть холодно», — Вера прослушивает канал связи полицейских, доступ к которому на какой-то корпоратив подарил всем сотрудникам Антон Никитич. Вроде как это чип одного из подкупленных полицейских — просто вбиваешь в поиск ключевые слова и ищешь, не напали ли на твой след. Единственное, что Никитич не учёл — шифрование и кодовые слова, так что речь полицейских больше похожа на рандомный набор цифр и букв. Но периодически поглядывать можно, просто для профилактики. Так что Вера ищет там упоминания неизвестных двойников. Просто на всякий случай. Вера часто что-то такое делает — бессмысленная деятельность, то, что в биологии называется смещённой активностью. Успокаивает нервы. Но на канале находит только памятку для операторов на случай, если кто-то будет звонить в полицию по поводу двойника: «Если у вас на линии человек, который утверждает, что видит перед собой своего двойника — зафиксируйте адрес и скажите, что помощь уже в пути. На любые вопросы отвечайте, что полиция скоро будет на месте. Если они будут кричать — не обращайте внимания. Убеждайте, что помощь в пути. Дождитесь, пока в трубке не станет тихо. Положите трубку».

***

В 344 электробусе полно народу. Этого стоило ожидать — субботнее утро же, один из центральных районов, конечно, будет много людей. Стены оклеены информационными табло. Одни предупреждают безбилетников о штрафе, другие — о необходимости надевать маски в парках и скверах из-за Rubrum mortem. «Красной смертью» её, естественно, официально никто не называет — только на кухне в кругу знакомых. Даже Вера старается такой дурацкий синоним не использовать, тем более что на переживших эту дрянь обычно смотрели как на прокажённых. Вере на её факультете было проще, чем остальным — биологи подобными стереотипами обременены не были. Заразиться этим можно только при контакте с самой плесенью, но никак не через другого человека, ещё и прошедшего терапию. Но общественность такие условности не волновали. Только от ВИЧ-положительных перестали шарахаться и запомнили наконец, что через рукопожатие вирус не передаётся, как обязательно тут же напоролись на следующую хворь и напридумывали и фантастические пути передачи, и не менее фантастические способы лечения. Вера поглядывает на своё блеклое отражение в окне и замечает, насколько убитыми выглядят её тусклые седые волосы на контрасте с пепельными волосами Олега. Вот тут уж действительно сравнение на уровне «оригинал против подделки с Алиэкспресса». Но большая часть табличек на окнах и стенах светится номерами доверия и воодушевляющими цитатами о нашем прекрасном мире, ещё одном дне, который стоит прожить и красоте жизни, от которых только больше вздёрнуться хочется. «Вам обязательно помогут». На очередной остановке в электробус заходит шумная компания — скорее всего первокурсники. Остаются толпиться у дверей, громко гыгыкают, выдыхают разноцветный пар в щель незакрывающихся до конца дверей, и Вере опять становится слишком… просто слишком. Это сложно описать словами, но Вера чувствует себя зависшим телефоном, в экран которого продолжают безостановочно тыкать, хотя это только приблизит гаджет к перегрузке. Просто слишком громко, слишком ярко, всего «слишком». — Ты в поряде? — раздаётся голос в голове. Украл у Макса ещё одно слово, он всегда странновато разговаривает. Ну не совсем в голове — видимо, Олег позвонил на её чип и полушёпотом говорит ей прямо на уши встроенным синтезатором голоса. — Шумно, — жмёт плечами Вера. — У тебя есть слуховые протезы? — Только те, что для звонков, — в ответ на это Олег опасливо оглядывается, вопросительно дёргает головой, и Вера почему-то решает кивнуть, понятия не имея, на что именно даёт согласие. Олег тянется руками к её вискам, невесомо касается двумя пальцами с обеих сторон, и мягкая пустота, так отчаянно желанная, тут же заполняет голову. Вера даже на пару минут прикрывает глаза, привыкая к тишине, и это не та тревожная, звенящая тишина, когда слышишь, как кровь стучит в ушах — звуки не заглушены полностью, просто притуплены, оставляя еле заметный фоновый шум. Если оставить глаза закрытыми, то из ощущений остаётся только холод искусственной кожи на висках. Если посидеть ещё немного с закрытыми глазами, то ведь ничего страшного не случится? С помощью слуховых имплантов действительно можно регулировать уровень шума, но снизить его слишком сильно не позволяет программа — меры предосторожности, нельзя ходить по городу, заглушив все посторонние звуки, вдруг электромобиль внезапно вылетит, или скорая, или ещё что-нибудь. Хотя Вера отдала бы любые деньги за возможность перепрограммировать свои имплантанты на полную тишину. — Как ты это сделал? — спрашивает Вера, так и не открывая глаз. — Взломал, — отвечает Олег очевидное. Действительно, на какой ответ Вера ещё рассчитывала. Плюсом ко всему — он же как-то взломал электронный замок на окне кухни, значит, подобные штуки ему вполне под силу. — Ты прям как Иисус, — фыркает Вера. Веки всё не разлепляет — ещё пару минут, всего пару минут. — «Истина, прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. Но мучения твои сейчас кончатся. Ну вот всё и кончилось, и я этому несказанно рад», — раздаётся после небольшой паузы. — Ты знаешь это наизусть? — Нет. Я загуглил нужный фрагмент и читаю. Вера слегка приоткрывает один глаз. Олег на неё не смотрит — таращится по сторонам, внимательно разглядывая электронные рекламные табло, жёлтые поручни, людей вокруг, легонько прижимается лбом к запотевшему окну, стирая пар так, чтобы видеть, что происходит на улице, но не отрывать рук от Вериных висков. Это наталкивает её на определённую догадку. — Ты когда-нибудь ездил на электробусе до этого? — Не-а, — мотает он зачем-то головой, хотя ещё даже не увидел, что Вера открыла глаза и наблюдает за ним. — Первый раз еду. Мне так нравится. Всё такое яркое. — Как ты до этого по городу перемещался? — На электрокаре. Или на вертолёте. — Вертолёте? — Ну, — он отлипает от окна и отворачивается, но на его лице впервые заметно настолько отчётливое смущение. — Это редко. Пару раз, может быть. Там на Морском проспекте пробка была. Морской проспект, значит. До этого жителей Крестовского острова Вера встречала только в лобби её лаборатории, заполняющими документы для оформления договора. Элитные ЖК, спрятанные в тени парков и каналов. Действительно, где ещё жить попсовому художнику со своей свитой? С другой стороны, в последние пару лет оттуда только бегут, сверкая пятками — жить вблизи парков теперь опасаются. — Слушай, — начинает Вера, поддавшись какому-то новому для себя сентиментальному настроению, а мягкая пелена от заглушённого шума только подливает масла в огонь. — Ты сказал, что пытаешься разобраться, что ты такое, — Олег поворачивает голову. — Я там погуглила немного, ты классифицируешься как обычный киборг, так что… — «не переживай?», «не загоняйся так?», «засунь себе куда подальше свой кризис идентичности?». Браво, Вера. — Это я знаю, тут не в этом дело, — он буквально застывает на месте, и все намёки на эмоции тут же стираются с лица в уже привычную каменную маску. — Я не знаю, какой у меня характер даже. Вернее не так — у меня нет характера. У андроида характера нет, ну только если ты сам не попросишь его вести себя определённым образом, но это не есть личность. И я всю жизнь был уверен, что r-84 всё сделает за меня, и, собственно, так и жил. А теперь, когда я знаю, что никакой r-84 у меня нет, то мне будто руки с ногами оторвали. Я просто не знаю, как себя вести, потому что даже не знаю, кто я такой. В эту сторону Вера как-то не думала. Свой характер она знает вдоль и поперёк: знает, что она придирчивый педант, что отчаянно пытается быть лучше всех вокруг, что натурально бесится, если что-то идёт не по плану и что очень скучает по месту, которого больше нет. — Если ты это Линберг, то референс у тебя есть. Тебе, впрочем, необязательно вести себя один в один как он… — Уже почитала про него, да? — Немного, — и про дебоширство, и про проблемы с веществами, и про откровенно свинское поведение, но это Вера решает оставить при себе. Будто ей о характере Линберга после пары часов в сети известно больше, чем Олегу, который с ним жил вообще-то. — Я к тому, что предрасположенность ко многим чертам характера заложена генетически, но не детерминирована. То есть окружающая среда тоже очень сильно влияет, и даже близнецы обычно по характерам полярны, хотя генетически они идентичны. Так что с Линбергом вы, по сути, просто близнецы. — Я стараюсь думать в том же направлении. По крайней мере, если основные возрастные пороги формирования личности я проебал, — кажется, Вера впервые слышит от него мат и уже морально готовится надавать Максу по голове, — то буду тырить у окружающих то, что понравится. — И как, понравилось уже что-нибудь? — Мне нравится Макс, — легко отзывается Олег, будто они обсуждают, в чём на вечер сходить, а не у кого личность красть. — Он такой… непринуждённый. Не думаю, что смогу стать таким пофигистом, но хотел бы, — кивает сам себе. — Ты мне тоже нравишься. Ты какая-то слишком напряжённая — вот это мне не нравится, — но ты всё равно мне помогаешь. Хотя боишься мне помогать. Я тоже так хочу. Ох, милое создание, если бы ты только знал, что Вера сейчас жопу свою спасает. И перед полицейским она тебя отмазала, потому что самой связываться с органами нельзя, и просит тебя быть осторожнее, чтобы самой под прицел не попасть, и оптические блоки тебе меняют, лишь бы ты сошёл за андроида со взломанным ПО, потому что если бы Вера начала отнекиваться перед начальником, тот бы точно заподозрил что-то неладное. Олег снова кивает чему-то своему и внезапно предлагает: — Хочешь, выключу тебе звук насовсем, пока не приедем? Вера кивает как-то позорно быстро, но ей уже всё равно. Галдёж студентов у выхода, визг шин, гудение приборов — всё растворяется в тишине, и Вера не успела заметить, в какой момент провалилась в неё, как в постель с чистым, пахнущим кондиционером бельём. По сравнению с этой убаюкивающей, мягкой, подаренной за просто так тишиной, Вера никогда в жизни не слышала тишины. И ей было хорошо.