Корабль идёт ко дну

Веру вообще бесило много вещей. Разводы пасты на зеркале, когда кто-то стучал ногой по полу, остатки масла на плите и бурые кружочки из-под грязных кружек. Бесили до пелены перед глазами и кома в горле. Бесило, когда в аудитории лицея кто-то перманентно щёлкал ручкой, встряхивал маркером, так что крышка противно звенела, шаркал, пока шёл к доске, или слишком громко печатал. Бесили гудящие энергосберегающие лампы, которые шарашили по глазам так, что даже в закрытом состоянии свет пробивался под веки мутным бордовым отблеском. А ещё это очень сильно отвлекало — от печатания, от слов учителей, от собственных попыток думать. И это всегда так было. Слишком громко, слишком ярко, так, что невозможно и слова из себя выдавить. Это нездорово, но поражений центральной нервной системы у Веры так и не нашли, так что свалили на психосоматику и отбились протезами чуть более нового поколения с заглушением яркости. И всё стало хорошо. Мир больше не был таким чересчур, и оказалось, что он безумно красивый. Корпус лицея был не вырвиглазно белоснежным, а мягкого цвета слоновой кости. Оценки выправились, а к классу седьмому вошли в тройку лучших по Санкт-Петербургу-1, что для наукограда их плана вообще-то ого-го, пошли международные соревнования и даже выигранный там чек на неплохую сумму, который общим семейным решением отложили на переезд в Германию. Всё ещё было слишком громко, но хотя бы свет ламп не вызывал такого невроза. И все было такое многообещающее, что порождало несуразно огромное количество ожиданий — Вера до сих пор по телефону врёт маме, что работает в НИИ естественно-научного профиля. Причём это была совершенно глупая и необязательная ложь, потому что список сотрудников висит в открытом доступе, и проверить эту ложь очень легко. Вера до сих пор боится, что однажды мама всё-таки зайдёт полюбоваться на фото дочери среди научных сотрудников, но то ли она уже проверила и всё знает — просто не хочет устраивать скандал, — то ли ей всё равно. А потом случился Rubrum mortem, и слепящий свет снова вернулся. Видимо, как побочка в виде чувствительности сенсорных систем. Будто всего остального было недостаточно. Карантин не объявляли. Город закрыли в одно мгновение, что было легко устроить — Санкт-Петербург-1 и так закрытый наукоград, на всех выездах стоят КПП. Вся семья тогда отдыхала на Кипре, кроме Веры — на носу выпускные экзамены, а уже апрель. И, когда по городу ударил вой сирены, выбираться оттуда пришлось самой. А конкретнее — в труповозке. Но об этом позже. Сирена ещё такая отвратительная была, с нарастающим звуком и шипением громкоговорителей. Зачем её вообще включали — непонятно. Всё равно ведь никого не выпускали. Единственное, что Вера помнит отчётливо — было омерзительно громко. — Ничего не трогать, из поля зрения не уходить, ни с кем не разговаривать и вести себя как приличный андроид, — бросает Вера на ходу, вынимая макет контракта из ящика стойки. Олегу всё вокруг нравится. Он восторженно разглядывает серые катакомбы, плитку на полу, стойку регистрации, которую для виду поставили, и постоянно расспрашивает. Он молча кивает и остаётся стоять посреди холла, рассматривая зеркальный потолок — ей-богу, как в отеле для одноразовых встреч. Этакий потеряшка, не знающий, куда себя деть. — Можешь присесть? — предлагает Вера и сама проходит к небольшому серому диванчику, куда Олег только что плюхнулся. А вдруг из-за наличия нервной системы глаза у него подключаются по-другому? Они ведь наверняка должны подсоединяться к зрительному нерву, чтобы отправлять информацию в мозг. Или у него это не так устроено и центр формирования изображения у него вынесен как раз в оптический блок? — Задери-ка голову, — просит Вера, сама слегка надавливая ему на лоб, чтобы он отклонился немного назад. — У тебя оптические блоки стандартные или адаптированные под мозг? — вообще, это стоило выяснить заранее. Сильно заранее, ещё на этапе, когда они только собирались сюда ехать. — Стандартные. — Отлично, — теперь не придётся изворачиваться перед техником Пашей. Вера всматривается в пустующую глазницу, но видит только куски оборванных проводов, никаких нервов. Судя по всему, соединение с ними находится гораздо глубже в корпусе, что очень разумно. Линберг явно просчитал, что, возможно, однажды придётся ремонтировать его не в личной мастерской. — Как ты вообще умудрился? — спрашивает Вера. На таком близком расстоянии видно множество царапин на коже головы, обычно незаметные за волосами. Лицо, что удивительно, целое. — Приложился, когда из машины вылетал, — отзывается Олег ещё более механическим голосом, чем обычно. Кажется, если бы невербальные проявления эмоций работали у него как положено, он бы вздрогнул и обнял себя руками. На какой скорости он из машины-то вылетел? И почему корпус тогда такой целый? Разумеется, из открытых участков Вера видела только лицо и кисти рук, но они будто и вовсе не повреждены. Второй оптический блок Вера тоже, пока есть время, аккуратно выкручивает. Он выглядит гораздо лучше — только один провод перегорел, так что его можно даже оставить, только подпаять чуть-чуть. Олег на это движение забавно дёргается, слепо вскидывая руку и хватаясь за Верино плечо в поисках метафорической опоры. — Тут я, тут, — Олег слепо вертит головой на голос, но ничего не говорит. — Какого цвета глаза хочешь? — А какие есть? — Зная Пашу, почти все. На роскошества не рассчитывай, но базовый набор в полном составе. — Поставьте, какие были, — отсутствие какого-либо мнения или пожелания Веру не удивило, но всё же немного расстроило. Очевидно, Олегу ещё предстояло понять, что ему в жизни по-настоящему нравится, но такая пусть даже временная индифферентность всё равно оставила за собой то самое «не по себе». Вера вертит в руке старый, почти целый оптический блок. 24,3 мм, блекло-голубая радужка, фирма АЕХ — тут Вера едва не присвистывает. Стоит такая штука бешеных денег. Сама Вера в устройстве андроидов не так хорошо разбирается, но даже она про АЕХ слышала — Женя все уши прожужжал, он прямо фанат. Даром что у самого из протезов только глаза. Как можно догадаться, далеко не АЕХ. — Прям такие же не поставим, — качает головой Вера, хотя это движение Олег не увидит — пока что нечем, — и отходит к стойке, чтобы закинуть туда глаз. Зачем — бог его знает. — Только не уходи! Я же ничего не вижу. — Не говори, что темноты боишься. — Не боюсь я темноты. Тем более без оптических блоков я не вижу темноту. Я просто ничего не вижу, — Вера на секунду отворачивается от стойки — Олег всё так же сидит на диване, вытянув вперёд руки. — Это как? — Ну закрой левый глаз. Ты на месте его поля зрения не темноту видишь, а просто ничего. Вера закрывает глаз и действительно — слева не чёрное пятно, а размытый контур носа, который при странноватом местном освещении кажется чуть ли не синим. Закрывает на поверку и второй глаз, и в голове возникает вопрос: — Стоп, а почему если я закрываю один глаз, то на его месте вижу ничто, а если оба — то темноту? — Ты здесь биолог, — Олег пожимает плечами и опускает руки. — Мне даже интересно, как это выглядит, — получается, если человек абсолютно слепой, то у него не чернота перед глазами, а буквально пустота. Это как если представить эхолокацию у человека или боковую линию. Такие сенсорные системы существуют, но не у людей, поэтому и ощущаются они никак. Но было бы интересно это осознать на органе чувств, который у человека есть. — Подойди ко мне, пожалуйста, — Олег снова выставляет перед собой руки. С пустующими глазницами выглядит это и смешно, и пугающе, будто он сейчас, как Ванга, начнёт замогильным голосом выдавать пространные пророчества на тысячелетия вперёд. Вера делает пару шагов в его сторону, и он нашаривает перед собой её локти. Пальцы цепкие и очень холодные, что удивительно — он же наверняка может регулировать температуру поверхности. — Наклонись, пожалуйста, — Вера немного опускает голову так, чтобы он мог до неё дотянуться. Олег осторожно поднимается ладонями к лицу и мажет ледяными пальцами по сомкнутым векам. Ощущения от холодной искусственной кожи скорее неприятные — будто курицей из морозилки по лицу водишь. — Как-то так. Свет тут же выключается, и темнота заполняет всё вокруг. Хотя это не совсем точное определение. Вроде темнота — это отсутствие света, но то, что перед собой сейчас видит Вера — отсутствие и света, и темноты одновременно. От неожиданности она отшатывается назад. Состояние от этого странное. Самый большой страх человека — страх перед неизвестным, но Вере не страшно, просто как-то нездорово спокойно. Пару раз в неделю перед сном можно такое практиковать, наверное. — Прекрасно, теперь мы два придурка, которые ничего не видят, — Вера осторожно выставляет руки по сторонам, чтобы случайно ни на что не напороться. По ощущениям, она стоит где-то в нескольких шагах от дивана, но где именно — непонятно, хотя это помещение она знает вдоль и поперёк. Справа сквозит от двери, слева — гул морозильных камер из помещения за поворотом. Антон Никитич в своё время пытался придать, как он говорил — «входной группе», — вид приличной и высокотехнологичной клиники. Поставил стойку регистрации, парочку удобных диванов, нанял рабочих для покраски стен в нейтральный серый цвет. А потом всё равно налепил на потолок зеркальную плитку, стойку использовали, как обычно используют тот самый стул в спальне вместо гардероба, а работники и вовсе старались это помещение игнорировать — настолько нарочито «нормальным» оно старалось выглядеть — и заходили сюда, только если нужно было принять клиента. Клиент, точно. Если в таком состоянии их найдёт новый клиент, это будет что-то из тупого ситкома. Вера осторожно перешагивает туда, где, по её мнению, стоял диван, пока не утыкается коленями в кожаную обивку. — Ты где? — Тут, — Вера поворачивает голову на голос и шагает вправо, пока не упирается в чужое бедро. — Так, верни всё как было, — нащупывает в пустоте чужую руку, прикладывая пальцы к глазам, и свет тут же возвращается обратно. Получается, Линбергу зачем-то было нужно, чтобы Олег умел взламывать чужие имплантанты. Даже интересно, для чего такая функция ему понадобилась. А в том, что за этим умением стоит именно Линберг, сомнений никаких нет — он же и утверждал устройство его корпуса. Последующие пару минут прошли в странной и немного неловкой тишине, пока не явился Паша. Он был не из тех разговорчивых и, по мнению Веры, святых людей, которые могли одним своим словом развеять неловкость, но вечно деловой тон и едкий сарказм этот недостаток перекрывали. Вёл он себя со всеми одинаково — хоть с Антоном Никитичем, хоть с уборщицей Ниной, — так что само его появление вызвало ощущение привычной обстановки и успокаивало. Разумеется, он притащил целый чемодан с глазами разного размера и расцветки. — Прикинь, меня стопанули в метро и сумку на просвет поставили, — вбрасывает он, ещё не перешагнув порог лобби, без «здравствуйте» или любого другого приветствия. В своих очках с широкой чёрной оправой, которые он носит неясно зачем — глаза у него, как и у всех, протезированы. Лысоватый, приземистый, немного за тридцать и всегда в рабочем синем комбинезоне, хотя Антон Никитич дресс-код никогда не устанавливал. — Спросили, куда я столько глаз везу. — А ты чего? — спрашивает Вера, заново прошерстив макет договора и заодно наблюдая за тем, как Паша раскладывает на диване чемодан, не обращая на Олега никакого внимания. Что неудивительно — кому, как не Паше, знать, что роботу по барабану, здороваются с ним или нет. — Ну как думаешь, что я мог им сказать? Сказал, чтобы подглядывать. Отпустили, — хмыкает он. — Сколько миллиметров? — Двадцать четыре и три. Поставь голубые посветлее. — Не вопрос, — кивает он, перебирая совершенно разного диаметра и цвета глаза. Даже с кошачьими зрачками и татуированные принёс. Будто андроида на ремонт ему привёз Женя. Вот где стандартными голубыми оптическими блоками не отделаться. Он задаёт ещё несколько уточняющих вопросов об оттенке, о предпочтительной марке, да вообще обо всём. Паша немного дотошный и не немного душный, но у Веры нет морального права его за это осуждать. А, когда звенит колокольчик над парадной дверью и в лобби заходит присланный Антоном Никитичем клиент, Вера понимает, что они точно не сработаются. Таких видно за версту. Большая часть их клиентов о тонкостях генетики не была осведомлена, и Вера их не осуждала. Это её работа — выступать посредником. Она же вызывает электрика или сантехника, если что-то сломалось, а не ковыряется в незнакомом устройстве сама. Но вот такие люди будто живут в параллельной вселенной, где все непонятно и волшебно и любая задача магическим образом решается по щелчку пальцев. Парень на вид чуть ли не младше Веры, с модной, стоящей торчком причёской, в винтажных джинсах и накидке, по стоимости, наверняка переваливающей за три Верины весьма неплохие зарплаты. И эта показательная вычурность, как правило, ничего хорошего не предвещает. А на переговоры можно было послать и Женю — у него явно предубеждений по поводу татуировок и ногтей не будет, да Женя и посговорчивее. Антон Никитич тоже будто в своём мире живёт — о клиентах заранее он ничего особо не ищет, что Вера считает довольно опрометчивым. Впрочем, были подозрения, что Антон Никитич не чист на руку, как и часть администрации города, так что, вполне вероятно, безопасность своего заведения он именно такими методами и обеспечивал. В детали Веру никто не посвящал, естественно. Запихнув своё никому не нужное первое впечатление себе на подкорку, чтобы не вылезло случайно на язык, но предостерегало на всякий случай, Вера собирает все бумаги со стойки и жестом приглашает его пройти к отдельно стоящему дивану с кофейным столиком, очерченному антипрослушкой. Всё, что находится внутри этого круга, не слышно окружающим, и для Веры это идеальный вариант — так и Олег будет на виду на всякий пожарный. — Добрый день, Пармес Николаевич, — имя ей пришлось несколько раз произнести про себя, чтобы не назвать его памперсом. Или папиросой. Или папирусом. Видимо, родители его не особо любили. — Меня зовут Вера Александровна, я главный биотестировщик и представляю «GENErally». Что бы вы хотели модифицировать? — Привет, — Памперс панибратски машет рукой и хлопает своими рыбьими глазами на выкате. На сидении ёрзает немного нервно, шелестя дорогой джинсой. — Антон наверняка вам про меня говорил, — продолжает он с такой интонацией, будто хочет сказать «Вы знаете, какое ко мне должно быть отношение». В целом, такой подход Веру не напрягает. Если он просто напыщенный индюк, в этом нет ничего страшного. Со всеми можно работать. Лишь бы платили. Натянув на лицо вполне искреннюю улыбку, Вера кивает. — Мы с моей женой хотим дочке какой-нибудь нестандартный цвет кожи, — запрос пока вполне обычный. Это самое частое, что люди просят, вместе с цветом глаз и расположением родинок. — Поняла вас, смотрите, — Вера включает на столе небольшую голограмму. — Можем предложить альбинизм, но учтите, пожалуйста, что от него много побочек и нужно тщательно следить за кожей, особенно на солнце. Инструкцию и контакты дерматолога мы дадим. Слишком тёмной кожу лучше не делать, если ваша супруга примерно такого же тона кожи, как и вы, — «иначе пресса в узел от смеха завяжется». — Есть ещё витилиго… — Нет-нет-нет, — резко прерывает он, закрывая голограмму. — Мы думали над чем-то… ну необычным. Может, зелёный? Стоп. Что? — Зелёный? — Например, зелёный, да, — Папироса радостно кивает, развалившись на диване. А, это просто идиот. Лучше бы был напыщенный индюк. — Вы хотите дочке кожу зелёного цвета? — Вера решает на всякий случай уточнить ещё раз. Вдруг ей послышалось. Дважды. — Да, мы с женой очень яркие, и что-то телесное — это ведь так скучно, — в Вере сейчас борются и шок, и непонятное веселье, и немного печаль. Так искренне он об этом рассуждает, даже жаль его обламывать. А может, он просто мстит за своё имя — если сам в детстве страдал от неизобретательных дразнилок, то пусть и ребёнок помучается. Это не самое странное, что у них заказывали. Один раз попросили хвостик, что даже было возможно устроить — у человека гены, отвечающие за развитие хвоста есть, просто заблокированы. Но от такой операции пришлось отговаривать. Эльфийские уши тоже просили. И глаза из аниме. И член на тридцать пять сантиметров. — К сожалению, мы не можем это осуществить. Наша политика запрещает генное вмешательство, видное невооружённым глазом и неестественное для человека, — это основное их правило. Никаких суперсил, никакого инопланетного внешнего вида — это привлечёт слишком много внимания. — Но даже если бы разрешала, нам всё равно нельзя использовать гены животного происхождения, — а человеческий зелёный пигмент тут явно не прокатит. Но вставлять чужеродный ген в человеческую ДНК — ещё хуже. Сначала нужно пройти тьму исследований, которые пророют нехилую дыру в бюджете. — Вы типа по вегану? — Папирус аж вытягивается весь, не переставая хлопать глазами. Господи, ну какое веганство? Они же не у кроликов ДНК отбирают, а сами синтезируют. Это как сказать «Я теперь веган и больше не рисую животных, потому что в моих картинах нет ничего животного происхождения». — Типа. — А разве у человека нет зеленого пигмента? — Только если в колбочках сетчатки, но это светочувствительный пигмент, он не подойдет, — объясняет Вера и тут же жалеет, потому что у Пармезана тут же загорается праведный огонь в глазах, готовый предлагать самые абсурдные идеи. — Почему? Вера лишний раз себе напоминает, что злиться на работе — последнее дело. Ну и что, что у ребёнка вместо защиты от ультрафиолета в виде меланина будет какой-то левый пигмент? Ничего страшного, зато на жабу будет похож. Она переводит взгляд на возящегося с Олегом Пашу и отчаянно завидует — Олег, вон, молодец. Сидит смирно, не дёргается, хотя у него в глазницах копошится посторонний человек — идеальный клиент. Паша каким-то шестым чувством улавливает Верин взгляд и поворачивается в её сторону, выдавая жест, который чудом совмещает в себе ободряющий кивок и закатывание глаз. Видимо, даже без контекста, чисто по Вериному лицу понял, что дело дрянь. — Потому что если вместо меланина у вашей дочки будет хлоролаб, у неё будет рак кожи, — на это у Партизана вытягивается лицо, и щёки багровеют, как у Макса после пива. — Не смейте так говорить про мою дочь! — тот факт, что её пока что даже физически не существует, — только в фантазиях родителей бегает по зелёным лугам со своей зелёной кожей, — Вера тактично умалчивает. — Извините, — всё же произносит она. — Но ваша просьба всё так же не осуществима. Пармейстер тяжело вздыхает и откидывается на спинку дивана, перебирая в руках цепи на джинсах. До чего же знакомое у него лицо. Вера наверняка видела его на каком-нибудь билборде. — А глаза? — вдруг вскидывается он. — У меня ведь зелёные глаза, — наверняка у него тоже протезы, но душнить на эту тему нет никакого смысла. — Да, но в зелёных глазах нет зеленого пигмента, — терпеливо поясняет Вера. — Это тот же меланин, просто там свет так в радужке преломляется и получается зелёный. — Ну так сделайте так же на коже! — Вы хотите, чтобы кожа вашей дочки была как радужка глаза? — А что такого? — Вы знаете, что такое радужка? Пармес — Вера больше физически не может придумывать созвучия к его имени — весь подбирается, немного наклоняется вперёд и с максимально довольным собой видом тыкает пальцем прямо себе в радужку. На этом моменте Вере начинает казаться, будто внутри неё огромная кастрюля с манкой, которую забыли на огне, и теперь она неконтролируемо горит и вываливается наружу из-под крышки прямо на недавно вымытую плиту. — Это куча сосудов и поддерживающих структур. И пигмента, да. Это невозможно осуществить на коже. Пармес снова сдувается, и Вере даже становится его немножко жалко. И в целом как-то грустно просто от общего уровня образованности. А потом ходят и думают, что прививки вызывают аутизм, после каждого полового акта в теле женщины остаётся ДНК мужчины, которая потом может передаться детям, а Rubrum mortem можно заразиться от пролеченного. С другой стороны, Вера не помнит год крещения Руси, и картины Линберга кажутся ей мазнёй. С уровнем драмы об упадке современного образования Вера как-то загнула. — А мне говорили, что вы профессионал, — пускает Пармес в ход свой последний аргумент. Конечно, Вера профессионал. Не выпускник Хогвартса. Всего-навсего профессионал. — Что значит невозможно? — И, как профессионал, я говорю нет. — А синий? Может, с синим можно? — и надежды в глазах так много, что даже заготовленную для Паши возмущённую речь Вера решает отложить. Нельзя её ставить на переговоры. Она прекрасно понимает, что ввязываться в спор нет никакого смысла, потому что у оппонента настолько размытое представление о предмете, что даже этих знаний ему не хватит, чтобы осознать собственное невежество, но всё равно в него ввязывается. А ещё Вере всегда их очень жалко. Может, не конкретно в случае с зелёной кожей, но однажды приходила девушка, которая очень хотела, чтобы будущему ребёнку сделали характер, похожий на характер сына, который полгода назад утонул в реке за городом. И говорить «нет», смотря в опухшие красные глаза, было тяжело. Характер — слишком сложная вещь, и его черты не какие-то дискретные признаки, чтобы легко в пару замен участков ДНК настроить нужную личность. Да и в высшую нервную деятельность они стараются не вмешиваться, и, как Вера в последнее время смогла убедиться, внешняя среда на характер ой как сильно влияет. Просто Вере казалось, что с её аналитическим складом ума, работой с компьютерами и в целом прагматичном видении мира ей будет гораздо легче реагировать на эмоциональную составляющую заказов. Оказалось — нихера подобного. — Будет то же самое, — вздыхает Вера, снова в поисках поддержки поворачиваясь в сторону Паши. Тот уже со всем закончил и сидит преспокойно болтает с Олегом. Что удивительно. Паша к андроидам относится примерно так же, как к микроволновкам и духовкам — такая же машина. А Олег, очевидно изголодавшийся по хоть какому-то общению, был рад даже язвительному Паше. — Даже если бы это было возможно, мы были бы вынуждены вам отказать. Мы осуществляем только те операции, которые не вызывают подозрений у окружающих. Синяя кожа — точно не одна из них. — А зелёная? — Пармес, кажется, действительно выглядит расстроенным. — И зелёная тоже, — печально вздыхает Вера, поднимаясь на ноги, потому что это единственный способ закончить этот странный разговор. — Когда девочка подрастёт, поговорите с ней о перманентной краске. Тату не советую, она со временем поблекнет, а вот перманентную краску можно с четырнадцати лет. Её нужно обновлять постоянно, зато если надоест и ей захочется попробовать синий — будет легко поменять. Пармес благодарно кивнул.

***

На удивление, Пармес оказался гостем очень приятным — Вера даже вспомнила, что именно гостями Антон Никитич просил их называть, хотя сам упорно продолжал использовать слово «клиент». Прямо перед выходом Пармес уточнил, должен ли он что-то за консультацию и поблагодарил за потраченное время, а, когда уже собирался переступить порог с одновременно несчастным и воодушевлённым видом, Вера неожиданно для себя предложила ему кофе. И брошюрку, естественно. Вдруг его что-нибудь заинтересует, и удастся отчитаться перед начальством о хотя бы относительно успешных переговорах. Пармес неожиданно согласился. Присутствие Олега — абсолютно постороннего человека — никого не напрягало. Как и положено, все приняли его за персонального андроида и не обращали на него никакого внимания. Только Паша похвалил Веру за прекрасную настройку его r-84 — Олег спокойно снёс весь его мат и сарказм во время замены оптических блоков, хотя робот в такой ситуации мог посчитать такую его манеру общения предпочтительной и перейти на ответную язвительность. Олег, как Вера и ожидала, не стал. И его спокойствие Паша воспринял именно как невероятно тонкую настройку блока социального взаимодействия, а не его откровенный ступор перед новой манерой общения. Плюсом ко всему, Пармес оказался огромным фанатом «Организации», к которой свёл тему буквально на третьей минуте беседы. Он состоял в каких-то тематических группах, с единомышленниками пытался выяснить, кто же всё-таки за ней стоит, но не нашёл ни единого следа. Сам он оказался то ли рэпером, то ли другого рода музыкантом и почти всё своё творчество базировал именно на городских легендах или прочей крипипасте, так что в «Организации» он нашёл исключительное вдохновение. Единственное, что они выяснили наверняка — зрителей для спектаклей отбирали очень тщательно. Никаких детей (исключением стали только фонарщики-альтруисты), пожилых, беременных или просто слишком впечатлительных. Будто специально искали тех, кто не двинет кони при виде лезущей из канализации оравы мертвецов. Иными словами — целились на фриков. Таких, как Пармес и Вера, например. За одной чашкой пошла вторая, потом третья, а затем Пармес всё-таки пролистал брошюрку, отметил услугу «родимое пятно желаемой формы» и записался на следующую консультацию, так что Вера со спокойной душой могла теперь рассчитывать на премию. — В тебе умер превосходный торгаш, — фыркнул Паша, собирая чашки со стола с недовольным видом оттого, что его втянули в беседу со эксцентричным Пармесом. Глянул напоследок на Олега, потрепал его по голове, как треплют обычно любимого лабрадора, и с ворчанием удалился. Да, торгаш безусловно в ней когда-то умер вместе с какими-либо амбициями и в целом волей к жизни. Беззвучно хмыкнув от собственной драматичности, Вера отправляется делать то, к чему тяга пока не пропала и что она умеет делать лучше всего — работать. После внесения консультации Пармеса в расписание нашлась ещё куча недоделанных на неделе дел, которые материализовались будто из воздуха, и Вера прекрасно отдавала себе отчёт в том, что время терпит, но возвращаться домой в час пик совершенно не хотелось. А привычная обстановка лаборатории так и подстрекала то там код дописать, то тут что-то подправить, то пыль протереть. Когда она только устраивалась сюда, её поразила видимость высокой технологичности лаборатории: дорогие компы, тщательная гигиена, стоящие в отдельной подсобке сервера; и только по прошествии нескольких лет работы здесь общая разруха начала отчётливо бросаться в глаза. Что обивка на диванах была немного стёрта, клавиатура залипала, один из секвенаторов работал только из-под палки и с пинка, и, конечно же, чёртов зеркальный потолок в лобби. От постоянного сквозняка, скрипа и шума чего-то падающего среди работников даже ходил слух, что в лаборатории живёт полтергейст. Но это «GENErally» ни разу не портило.

***

Выбраться из лаборатории удалось только ближе к одиннадцати вечера. Вера мельком оглядывает рабочее помещение, едва не забыв перенастроить компьютер Антона Никитича на валирийский — Вера решает остановить выбор всё-таки на нём, — а потом до кучи меняет его пароль на «зелёнку» как дань уважения неслучившемуся заказу. Ору будет на всё помещение. Стоя на крыльце и морально готовясь к толкучке в транспорте, Вера вдыхает холодный, уже совсем весенний запах, хотя на улице весной пока и не пахнет. Везде валяется мокрый, грязный снег, к которому коммунальные службы из года в год оказываются не готовы, а в голове пульсирует приятная усталость от незапланированного, но плодотворного рабочего дня. Закоулок, где находится их лаборатория, Вере и правда нравится. Из других коммерческих предприятий они его делят только с небольшим баром, где и проводят, как правило, корпоративы. Подсветка в нём, кажется, не менялась годов с десятых прошлого века, поэтому косые неоновые пальмы и фламинго, комично сочетающиеся со снегом на улице, отдают чем-то заочно родным, хотя от этих времён Вера так же далека, как и от желания ехать сейчас в переполненном электробусе. Будто прочитав её мысли, Олег вдруг впервые после замены глаз подаёт голос: — Если хочешь, можем дойти пешком. Я никогда здесь не гулял, — конечно, не гулял. Куда ему, жителю Крестовского острова, бродить по Василеостровским криминальным переулкам. Но, несмотря на неозвученное ехидство, Вера ему безумно благодарна. — Да, было бы здорово. С новыми глазами Олег выглядит совсем как человек. То есть он и есть человек, но раньше пустующая глазница с торчащими проводами ежесекундно напоминала о том, что, по сути, Олег как человек представляет из себя только два килограмма мозга с сетью интегрированных в электронику нервов. А сейчас совсем как живой. Да чёрт, он же и есть живой. Одетый в дутую красную куртку Макса со всяческими заклёпками и значками и его же джинсы. Вера с сожалением посматривает на своё чёрное пальто, лишённое такой индивидуальности, а ещё абсолютно не подходящее для Петербургского марта. Но это всё же лучше, чем тёплый, но людный электробус. Чужое ненавязчивое присутствие почему-то успокаивает. Вера никогда не боялась вот так пешком добираться до дома в ночи, зажав ключи в дрожащей руке, но сейчас голову заполняет какое-то обволакивающее спокойствие. Мокрый снег хлюпает под ногами, Вера ведёт их с Олегом по улицам потемнее, чтобы не раздражать лишний раз глаза. Вереница старых домов тянется в бесконечность древних кварталов, и такая монументальность вековых, немытых стен тоже ставит мозги на место. Олег, будто уловив её настроение, не пытается завязать беседу. Молча идёт плечом к плечу и кроме шагов не издаёт ни единого звука. Ни тяжёлого дыхания, ни шарканья, ни сопения, ни шмыганья носом — вообще ничего. И Вере это нравится — одновременно присутствие кого-то рядом и отсутствие лишнего шума. Уже полночь, и на улице никого нет, кроме идущей им навстречу молодой пары, наверняка возвращающейся неторопливым шагом со свидания. Весь свой романтический опыт Вера может свести к одному единственному слову — пиздец. У неё всё всегда было из крайности в крайность. Либо отношения медленно развивались из дружбы и так же медленно затухали до полного равнодушия, либо начинались в день знакомства и заканчивались спустя пару месяцев чуть ли не кровной враждой. Что-то посередине — не для неё. И Вера, естественно, понимала, что проблема именно в ней, а конкретно — в категоричной нетерпимости к чужим и собственным проёбам. К почти двадцати шести годам ей удалось в какой-то мере обуздать собственную вспыльчивость и раздражительность, на что в немалой степени повлияло проживание в коммуналке с ещё пятью совершенно разномастными людьми, но желание вляпываться в очередного несчастного пропало напрочь. У неё не было драматичных мыслей в духе «Я причиняю боль всем, кто мне дорог, и мир от меня нужно спасти», да и свои загоны по идеальности медленно, но верно сглаживались, просто вечная рутина из работы — единственного, что держит её на плаву — постепенно вытеснила любые попытки в социальное взаимодействие. Хотя, с другой стороны, наверное, было бы здорово так же в полночь возвращаться откуда-то домой с близким и дорогим сердцу человеком. Идти молча и устало, не чувствуя от этого никакой неловкости, потому что что-то понятно и без слов, плестись по нечищенным, старым улицам, перешагивать через заледеневшие лужи и прятать замёрзшие руки в карманы. Вера опускает взгляд, чуть не поскользнувшись, и продолжает идти смотря под ноги. Надо поменьше пялиться на незнакомцев. Через пару минут, когда звук чужих шагов кажется совсем близким, Вера поднимает голову. Видеть счастливые лица и хочется, и колется, но прикоснуться к чужому счастью пусть и метафорически, всё же больше хочется. Взгляд задерживается на паре. Парень одет в красную, дутую куртку. Девушка — в чёрное, слишком холодное для Петербургского марта пальто. Вера разом замирает на месте. Ловит за локоть ничего не заметившего Олега, и тот, будто опомнившись, вскидывает голову. Пара моментально останавливается. Девушка вцепляется парню в локоть. Девушка — бледное лицо с яркими впадинами глаз, тусклые седые волосы. Парень — высокий, с белой кожей и белым пухом волос. Стоят совершенно неподвижно. До них всего метров шесть. Вера пытается вспомнить, замечала ли она в последние пару минут золотистую вспышку. Не замечала. Мороз забирается под кожу сквозь и так холодное пальто. — Ты тоже это видишь? — не поворачивая головы, шёпотом спрашивает Вера. Олег стискивает её предплечье второй рукой. — Ага. Он делает шаг назад, Вера тоже невольно отшатывается. Пара впереди тут же делает небольшой шаг вперёд. Кровь будто кристаллизуется в капиллярах и больно колет конечности. Вера выдыхает судорожно, наблюдая, как в облачке выдохнутого пара расплывается идентичная им с Олегом пара. Замечает, что в области рта у них никакого пара нет. Будто вообще не дышат. Или не будто. — План? — Вера вздрагивает от голоса в голове. Олег — умница, Олег догадался ей позвонить. — Сейчас кое-что попробую. Вера делает глубокий вдох и поднимает руку. Девушка впереди повторяет за ней, но гораздо более дёрганым движением, будто не по своей воле, а по желанию невидимого кукловода. Олег отрывает от её предплечья руку и вытягивает в сторону. Парень, немного дрогнув всем телом, как неспокойная поверхность воды, копирует движение. Если они повторяют всё точь-в-точь за ними, нужно просто сделать шаг вперёд. И пройти так до самого дома. И перед глазами всегда будет эта дёрганая копия их самих, будто издевательски пародирующая их попытки спастись. «Если они будут кричать — не обращайте внимания. Убеждайте, что помощь в пути. Дождитесь, пока в трубке не станет тихо. Положите трубку». Фонарь между ними издаёт предсмертный писк и с щелчком гаснет. Силуэты впереди погружаются во тьму, оставляя видными лишь очертания неестественно застывших поз. Вера опускает руку, а за ней и Олег, возвращая её на предплечье. Пара повторяет с куда более выраженной деформацией. Будто решает не тратить лишние силы, раз их не видно целиком. Вера чувствует, как пробивающий всю сдержанность и рациональность страх отчаянно несётся по венам, так что изображение пульсирует в глазах, деформируя картинку ещё сильнее. Цепкая хватка Олега немного приводит в себя. — На счёт три, — командует Вера. — Хорошо. Набрать в лёгкие побольше воздуха. Не моргать лишний раз. Надо всего лишь сделать один шаг. Дальше — проще. — Раз. Не отрывать взгляд от пары. Не дышать так громко. Надо сделать шаг побольше. — Два. — Всё будет хорошо. «Очень на это надеюсь». Занести ногу. Не забывать дышать. — Три, — Вера с Олегом делают шаг вперёд. Пара, кажется, помедлив секунду, словно издеваясь, тоже делает шаг вперёд. — Блять! — выдыхает Вера вслух. — Это что за пиздец? — голос Олега раздаётся в голове. До пары всего метра четыре. Хочется по-детски закричать «Это не по правилам! Так нечестно! Мы так не договаривались!» Фонарь снова издаёт щелчок и включается. Пара стоит в той же позе, прижавшись друг к другу, сжимая друг другу руки. И улыбается. Вымученно, без глаз, так что будь они в маске, улыбку и вовсе было бы не различить. А потом уголки губ начинают ползти в стороны. Кожа натягивается, и Вера может поклясться, что слышит звук рвущихся лицевых мышц, а нижние челюсти мучительно медленно падают всё ниже к шее, обнажая гнилые зубы и вываливающийся язык. — Ну нахуй, — вскрикивает Вера, разворачивается один движением, забывая о том, что на мёрзлом тротуаре может легко навернуться, перехватывает Олега за руку и опрометью бросается назад. Назад по Десятой линии, потом налево по Среднему проспекту. Олег перехватывает руку поудобнее и бежит слегка впереди. Лёгкие разрывает от холодного воздуха. Длинное пальто бьёт по голеням, так что Вера подбирает полы свободной рукой. Фонари гаснут один за одним. Сзади даже не шаги — шум такой, будто за ними несётся с десяток двойников. Вера запрещает себе оборачиваться. Вера дёргает Олега на Восьмую линию. Сейчас только вперёд, без поворотов. В горле клокочут только страх и непонятная злость. А ещё внезапное, уже забытое почти желание жить. Бежать вперёд, чувствовать кровь на языке от долгого бега и заполошного дыхания, тянуть за собой чужую руку, нести ноги вглубь Васильевского острова под звук гаснущих фонарей. И не слышать омерзительного чавкания, хрипа и воя за спиной. Забежав в родной колодец и, кажется, в последнюю секунду захлопнув за собой дверь парадной, Вера валится на ступеньки прямо в парадной перед квартирой. Как можно было не догадаться раньше. Боже, какая театральщина. Идеальные двойники, но достаточно искажённые, чтобы словить эффект зловещей долины, сами установившие правило — ты двигаешься, я двигаюсь за тобой, — но сами же их нарушающие. Эффектно и так удачно гаснущие фонари. Самое то, чтобы хорошенько обосраться и взбодриться. И почувствовать себя живым. — Обожаю «Организацию», — выдыхает Вера, немного отдышавшись. Ещё и разогрев сделали. Либо действительно вторглись в новостной эфир, либо, что вероятнее, сами организовали стороннюю трансляцию. Чуть больше интерактива, чем обычно, и чуть менее зрелищно, но как красиво и драматично. Самый главный твой страх сидит в тебе самом. Очень театрально. А не заметить золотую вспышку, всегда знаменующую начало спектакля, очень легко, если в ключевой момент смотреть себе под ноги. — Что? — вздыхает Олег. Он прижимается спиной к стене, и Вера различает едва уловимый гул — работает охладитель. Должно быть, от долгого бега система немного перегрелась, и это его способ перевести дыхание. Под бьющим внутри адреналином и восторгом Вера бы его сейчас заобнимала до смерти — ну правда же, вид у него сейчас ничем не лучше, чем когда он вломился к ней на кухню. Как щенок, который обоссал всю квартиру, пока тебя не было, но он тебе так рад, что похуй. Но вдруг слышится короткий щелчок, и из-за двери показывается лохматая голова Макса. — Я уж думал морги обзванивать, ты б хоть позвонила. Или ты, — зыркает он на Олега, — я ж тебе мой номер дал, Олеж, ну ты-то ёбана. А ты хуле на лестнице сидишь? — поворачивается он обратно к Вере и замирает на ней максимально охуевшим взглядом. — Заходи, як неродная, — а потом, видимо, подмечает их видок после бега и с ехидством проговаривает: — Если я вам тут романтику испортил, то пардон. Я вообще спать ложусь. Как говорится, всем, кто ложится спать, спокойного сна, — Вера почему-то уверена, что эту формулировку он тоже откуда-то спиздил.